Гроза имеет свойство

Когда ложь подойдет к концу, С кем останешься ты? Когда дождь хлещет по лицу Каплями мертвой воды.

Шёл второй день после… Не хотелось вспоминать, после чего. Их отношения, по факту, абсолютно никак не изменились. Только теперь Юра ожидал Ларина с большим нетерпением. А тот заходил в палату, грустно смотрел на Хованского, иногда даже порывался что-то сказать, но после тут же уходил. А шепелявый не пытался остановить Диму, прекрасно знал, как это будет выглядеть (дебильно). Если быть гордым — то до конца. Жаль, что нельзя забыть то, что произошло два дня назад. Опять же, нельзя ли считать произошедшее своеобразным жизненным уроком, который должен чему-то научить, запомниться и оставить след? Как одно из тех мерзопакостных событий, которые переворачивают жизнь с ног на голову, дают сутенерскую оплеуху, пока все кругом орут «Работай, тварь, ничего с тобой не произошло ведь, вон как детям то в Африке плохо…», а сам ты не приспосабливаешься к изменившимся обстоятельствам. Всё такой же, почему-то не ожесточаешься, как об этом любят пафосно говорить другие. Боль в душе стала больше, разрослась, разъелась, и Юра совсем заебался её затыкать, стягивать опять в тухлый ком, мешающий говорить. Он вызывал лишь тошноту и мутил сознание. Мерзко. Сосало под ложечкой, дыхание было спёртым. Пару раз Ларин пытался узнать, не болит ли у него что-то. Делал он это в своей привычной манере — брезгливо морщился и вытягивал слова из собственного горла. Хован отвечал задумчивым взглядом и отмахивался, немного поджав губы. В конце концов, из них никто никому ничего не должен. Тяготило ощущение того, что Ларин кидал ему слова не просто так, а для «галочки» в ежедневнике. Такой острой, небрежно поставленной, похожей на птичку. Возможно, таких птиц было много, они быстро и решительно рассекали белое бесконечное небо, перелетая с одного листочка на другой. Или одна единственная — как можно говорить об ежедневнике, когда дни слились в один огромный, через секунду распадаясь на тысячу дней и десятки лет. Время походило на штормовые волны. А Ларин, похоже, был скалой. Хованский покачал головой, массируя виски ладонями. Похоже, правда свихнулся. Опоздал Дима, опоздал. Не успел его вытащить из когтистых лап ужаса. — Что, даже ни о чём не поинтересуешься? — Ларин взглянул в глубокие серо-голубые глаза, сидя на койке рядом с Юрой, но держа расстояние вытянутой руки. — А что, что-то новое? Пациентам разрешили пить пиво прямо в палатах? — Хован не очень весело усмехнулся, бросая ответный взгляд в болотные радужки. Странно. И шутки теперь у него стали более дебильными. — Пару дней назад ты прямо-таки горел желанием выбраться отсюда. Перегорел или понравилось? — Ларин умел произносить обидные слова, не делая этого напрямую, заставлял задуматься и заняться самокопанием. Даже его взгляд был обидным, картавый прямо-таки был мастером по оскорблению людей. — Окей, понял намёк. Наверное. Юра устраивается поудобнее, немного вздрагивая, когда чужой взгляд опять прокатывается по телу, лицу, внутренностям — рентген. Пронизывающий и далеко не безумный, как может показаться, а вполне осмысленный и с красной сеткой на белках, словно невидимый Харон вылавливал в этих глазах грешников со своей лодки. Таким вот нелепым образом закинул свою жуткую сеть из чужих сосудов в воду, похожую на молоко, а потом уселся где-то в глубине дырок-зрачков, которые иногда расширялись — это сын Эреба и Нюкты выглядывал, чтобы проверить, скольких же поймали эти глаза, заставив задержать очень долгий взгляд. И не отвести более никогда. Пленник.

***

В последнюю ночь они пили какой-то по-особенному скотский и гнилой чай, что Ларин скупо прокомментировал прилагательным «затхлый» и было видно, что сдерживался от побега. Корчит из себя сиделку, хотя самому с таким отребьем сидеть не по нраву. А с оконного стекла стекал всё тот же иллювий, разнузданный и разбавленный тем самым дождем, что в очередной раз решил пройти над Питером. На этот раз без грозы, хотя Ларин мельком обмолвился, что гроза была.

***

Дождь моросит, но двух людей в чёрных пальто это не смущает. Петербург принял своего пропавшего сына именно таким мелким дождём, тусклыми бликами от луж. Словно лил скупые слёзы, которые означали лишь деланную радость от прекращения чужих мук. Ведь кто лучше коренных жителей Питера знает, что этот город может лишь вцепляться гнусными когтями в горло, из-под которых никогда не вымоется гнить тех, кто умирал здесь несколько веков назад? Этот город красив, но его клыки застанут в любой тёмной подворотне, где ты волей случая окажешься один. И если город Петра рад твоему возвращению, то только потому, что когда ты останешься один, он затянет тебя на дно одного из дворов-колодцев, навсегда оставив при себе, как игрушку. Изломанную, как и сама его судьба. Люди здесь были лучше, они и оживляли зарытых три века назад мертвецов, да только кто может с уверенностью сказать, что они не присоединятся к предкам в сырой земле, повинуясь чужой воле? Юра закурил почти тут же, во дворе своего дома, словно ждал этого сотню лет. И ведь память подсказывала, что раньше не курил, а если и курил, то очень редко. Но по какому-то странному стечению обстоятельств в пальто, что принес ему Ларин, была пачка сигарет. Дорогих сигарет, в черной бумаге и позолоте, они странно смотрелись в истончившихся пальцах. — Я могу идти? — голос Ларина звучит сухо, как терпкое красное вино, — я выполнил договор, а мы… — Охуел? У меня ещё есть к тебе вопросы, — высокий голос недовольно и чуть капризно срывается, выказывая всё нетерпение. — Их у тебя нет. В любом случае, не хочу отвечать, — плюясь словами, Дмитрий игнорирует сигареты, немо не признаваясь в том, что ранее они принадлежали ему. Всё так же безучастно он смотрит на бывшего товарища по несчастью, теперь готовится уйти и привычно для себя забыть, как делал раннее. Без алкоголя, сигарет или наркотиков. Просто забываешь, принимаешь любое прошлое, как должное в настоящем, но не будущем. Просто. — Хорошо, мне должно быть похуй на то, что меня выебал левый мужик? Знаешь, нет, тут есть что-то другое. Мне нужно вспомнить, — задумчиво говорит Хованский, санитар кажется ему жутко знакомым. Дмитрий не улыбается, его лицо не выражает абсолютно никаких эмоций, но почему-то Ларин панически боится того, что шепелявый заглянет ему в глаза. Отворачивается, прячется, но нет, лишь бы не встретить чужой взгляд. Чего-то стыдится, боится, хочет скрыть, дёргается в сторону и ощущает на локте мягкотелую хватку. В любом случае, Юрий был слабее, но у Ларина очень извращенное чувство справедливости, ведь личная Фемида уже давно развязала глаза и стала пользоваться мечом по назначению, рубя неверным головы. — Дежавю, знаешь ли, — Юра докуривает сигарету, обжигая пальцы — фильтр тоже вспыхнул. По факту, он мог бы заявить в полицию на неосмотрительного Ларина, но не хотел подобной огласки. Возвращающаяся память, а так же личное достоинство подсказывали ему, что это — не выход. Дмитрий не отвечает, жмёт плечами, а беседа скатывается в скупое и мёрзлое молчание. — Было когда-нибудь такое? Дима выгибает бровь, разводя руками и немного наклонив голову набок. Не понимая, что Юра имеет ввиду, критик шарит глазами по тёмному двору, чтобы найти момент, когда он сможет улизнуть в промозглую, пустынную ночь. — Ничего не скажу, не расскажу и не объясню. Я и так поступаю с тобой излишне щедро, рискуя попасть под суд или быть уволенным с единственной, — ударение на ложь, в которую не верит даже Хованский, потому что Ларин умеет лгать, но когда лжец делает это слишком часто, он и правда лишается единственной, — работы, которая даёт мне доход и не даёт сдохнуть от голода, как грёбаному псу. Тебе, кстати, советую тоже вернуться к прежнему образу жизни. Только килограмм пятнадцать тебе придётся нажрать заново. Стрёмно выглядишь, приятель. Дождь усиливается, слова Дмитрия хлещут по лицу, словно питерский ливень, они острые, режущие, холодные и отрешенные. Нутро их гнилое и проросшее мхом. Противно. Ларин срывается с места в ту же секунду, выворачиваясь из цепкой, но слабой руки, запахивается в пальто — его полы поначалу развеваются, лишь после усмиренные своим непосредственным хозяином. С носа Хованского осиротело стекает капля, и в свете фонаря она выглядит, как кривое зеркало.