Гроза имеет свойство

— То есть, это всё, на что способна твоя жалкая башка? Где твоя изощрённость и фантазия? — за ломающимся шепелявым голосом скрывался первозданный страх, от которого Ларин лишь шире улыбался, массируя большим и указательным пальцем шею, больше из-за того, что некуда было деть руки. — Ты просто ничего не понял. Вот ударю я тебя по ебалу, да? И что? — Мне будет больно, — Юра пожал плечами, пытаясь слезть с кровати и встать, но отблески молний на кафеле мешали, здесь уже была дилемма. И выбор был вполне прост — тебя либо выебут, либо ты переборешь свой страх. И как-то первое больше импонировало, если бы сзади не стоял Ларин. Это картавое существо за пару дней успело побыть и врагом и другом, отталкивающим и помогающим одновременно. Днём он ненавидел санитара, ночью же хотелось закутаться в белый халат и не смотреть больше на эти яркие разводы, ползущие амёбами на стенах. — А ещё? Что ты сделаешь потом? — Ударю тебя в ответ. Философ, блять. — Видишь. Мне не нужно, чтобы мне разбили губу, на большее ты не способен… А тут действо будет одностороннее, — мужчина облизнул губы, садясь на больничную койку и потянувшись за рукой Хованского, с удивлением для себя не чувствуя отвращения. Он уже подготовил себя к жирному, противному человеку, а на самом деле всё было не так уж плохо. Юра, похоже, понял двуликие чувства Дмитрия, ухмыляясь. Он подал Ларину руку, совершенно не сопротивляясь, да и смысла не было. Это хотя бы занимало его. Вот этот страх был ему понятен, Хован знал, кого и почему боялся, понимал, что с ним могут сделать. Дмитрий, хоть и был скрытен, но своих намерений и возможностей не скрывал. А вспышки грозы на фоне санитара казались ужасающе-рваными, непослушными, слишком свободными и беззаконными. Против них не было средства, от этого яркого местами света не было возможности защититься. В одиночестве это чувство было ещё более угнетающим, ощущение, что ты лежал голым перед толпой людей, озлобленных на тебя. Беззащитность утомляла, показывая Юре всю антиутопичность его положения. — Ты слишком много стал думать. Это неправильно для такого, как ты, — как из пелены к шее прикоснулись холодные пальцы. Юра попытался отстраниться, но ему не дали, утаскивая к себе назад, грубо дёрнув за волосы. — А ты так и не изменился, пиздишь и пиздишь, — хмыкнул Хованский, уже совсем оправившись от разбитого состояния. Теперь гроза на фоне Ларина опять не пугала его, парень чувствовал себя смелым, всесильным, чёрт подери. И даже мысленно не сопоставлял свои силы и силы Дмитрия, который хмуро смотрел ему в глаза. Длинные пальцы переползли на подбородок, критик явно знал, что делает, когда разжимал чужие челюсти. Исход был ясен, но потом Юра надеялся найти оправдание — это насилие. Дмитрий догадывался, но лишь усмехался в поцелуй, на который Юра не отвечал, но и не отстранялся. Язык критика как-то лениво скользил по чужим губам, аккуратно очерчивая их. Интересно, шепелявому кто-нибудь говорил, что у него всегда были яркие, женские губы? Они резко выделялись на лице Юры, словно их всегда кто-то целовал. Непослушная сучка, неверная хозяину, надо же. Ларин стискивал чужую шею, челюсти, словно это могло помочь ему самоутвердиться. Показать самому себе, что он это делал не из-за большой любви, а совершенно наоборот. Но когда дело дошло до самого главного, то ненависти он не чувствовал. Это странное ощущение стыда, казалось бы, преследовало каждого гея или бисексуала. С детства ведь батя орал тебе «не будь пидором, блеать!», а ты всё-таки стал. Экая печаль. События разворачивались как перо, которое пустили по спёртому воздуху комнаты. Оно то медленно парит, то делает резкие пируэты, вгрызается в плоть душного воздуха замкнутого пространства. Это резко вонзались в яркие губы клыки картавого. Прикусывая, иногда непроизвольно зализывая эти же укусы. Обоим было жутко противно от этой лизни, но разве у них не было девиза, а-ля «бери от жизни всё?» И даже если для этого приходилось падать так низко, то почему бы и нет? Если отбросить всю духовность, которой в этом действе и не было, то мы можем получить вполне реальное событие, но описывать его было бы жутко скучно. По этому я бы хотел проследить за линией эмоций немного глубже, чем пациент и санитар готовы были показать. Ларин в данный момент игрался, как кошка с мышкой, иногда отрываясь, чтобы посмотреть на результат. И этот результат несказанно его радовал, заставлял лицо немного смягчаться. Здесь всё имело начало в месте конца, эмоции безумно повторялись, мешая здраво мыслить. Дмитрий отстранился первым, тяжело дыша и отводя взгляд, чтобы попытаться адекватно помыслить о происходящем. И так, что же он имел в данный момент? Чужие руки упирались ему в грудь, сам он сжимал чужую шею, бывший оппонент немного поморщился, но облизал губы. Красивые, немного дрожащие, всё такие же ярко-красные. Самое странное, что не было какой-либо выгоды для Ларина, то, что он делал объяснить с точки зрения циника — необычайно сложно, даже не берусь сказать, на сколько сложно. Из разряда «просто захотелось»? Или же он и сейчас продолжал играть, нутром ощущая язвительную улыбку на губах Юрия. Даже его имя было с буквой «Р», как иронично. Ладно, если ещё немного подумать над причиной, то это может быть простое нежелание открыться кому-то и остаться в памяти. К пациенту больницы для умалишённых у врачей и санитаров разговор был короткий. Но такое объяснение тоже было слишком сентиментальным, а чувствительным кретином Дмитрий хотел себя чувствовать в последней степени. Руки немного подрагивали, наверное, из-за напряжения. Воздух был разряженным, если обращать внимание на него, то реальность не так сильно била по лицу. Можно было ещё лгать себе, уверять, что это ты играешь со своим врагом, а не он с тобой, не его движения заставляют тебя кусать до крови губы. Странно, когда тебя вроде насилуют, а вроде тебе и нравится это, ты совершенно не против. И виной этому была не апатия или какой-то профессиональный интерес, а странное чувство, даже не похожее на любовь. Потому что любовь — слишком сентиментально. Это для сопливых школьниц, для молодых пар и подкаблучников. Это для тех, кто читал в детстве сказки и не смог из них вырасти. Или не насилуют? Скорее, насилие это причинение физического вреда в той или иной степени. Ларин же, со свойственной ему аккуратностью был бы идеальной парой скорее для девственницы, чем для Юры, которому четверть стукнуло века. Санитар всё же смог выйти из колкой и заставляющей быстрее мыслить апатии, хватая Хованского за подбородок и внимательно, дико вглядываясь в его глаза. Похоже на какой-то странный пранк. — Не особо ты вырываешься. — А есть ли смысл? — Юра приподнял брови, хмыкнув. Доля скептицизма и сейчас не помешала бы, но Ларин так не думал. Почему-то его выражение лица стало ещё более мрачным, даже агрессивным, стоит признать. Рука критика медленно заскользила к джинсам Юры, надавливая, видя напряжение в глазах оппонента. Дмитрий улыбнулся. Хованскому стало ещё более дурно. Улыбка Дмитрия Ларина была… Специфичной. Тебе сразу становилось не очень удобно, ты отводил глаза, словно не ожидал такого от критика. Многие школьницы в интернете даже со слюной у рта ищут эти фотографии, ведь редкая улыбка Ларина — на вес золота. А в меня, как и в ещё некоторое количество людей эта улыбка вселяет ужас, страх. Даже иногда доброта, так слабо блестящая в каре-зелёных глазах, даже она не может скрасить этого впечатления. Именно по этому от улыбки стало тошно, немного горько во рту, но рука на пахе явно напрягала. Да и та аккуратность, с какой санитар проделывал все незамысловатые действия этой сцены… Что с ним не так, чёрт возьми? Почему нельзя просто взять и содрать джинсы? Нет, ему нужно мучить, издеваться, чувствовать даже такую пошлую власть. В такие моменты Ларина можно было ненавидеть. Но его изощрённость приносила свои плоды, тебе, человеку, для которого подчинение — невыносимо, стало хорошо. Да, Юра, признай. Это унизительно, но это заводит, чёрт возьми! Не так ли? Когда-то в его руках был бокал вина, а теперь Юрий дрожащими руками дотрагивался до скул Ларина, челюсти, лба. Вино он пить не умел. Как и принимать себя таким, какой он есть. В данной ситуации это было ещё сложнее. В прочем, в данный момент какие-либо мысли, эмоции, чувства отступили на второй план. Пришло время действий. Картавый кивнул, небрежно махнув рукой, дескать, давай, снимай. Здесь не было каких-то упомрачительных страстей. Один устал от жизни, другой несколько дней не ел, да и скорее всего заработал расстройство личности. Глупо вообще ожидать каких-то резких, не подконтрольных движений от двух взрослых людей, один из которых привык к точности выполнения плана. Хотя сам часто при этом выполнении лажал. Одежда снималась не быстро, а вдумчиво, неторопливо. Расправившись со своим нижним бельём, Ларин взглянул на шепелявого, зарываясь одной рукой ему в волосы, заставляя лечь, что и сделал сам, рядом. Дмитрий с упоением вглядывался в чужие глаза, просто не желая искать оправданий и отговорок. Наверняка это не очень взаимно. Наверняка есть объяснение. Но важно ли это сейчас? Почему-то такими вопросами задаётся только автор, а не сам Ларин. Ему сейчас намного лучше, чем автору-демагогу. Санитар прижал пациента к себе, слыша, с каким звуком вышел воздух из его грудной клетки. Ларин сел, взял парня за плечо и надавил, немного поджав губы, дескать, переворачивайся на спину. Это было выполнено беспрекословно. Черты лица картавого смягчились, он даже провёл пальцем по губам Хованского, за что получил укус и с шипением убрал палец, опять мрачнея. — Руки держи при себе. — Я у тебя разрешения спрашивал? — риторический вопрос не подразумевает на себя ответа, этот урок Юра запомнил хорошо, поэтому промолчал, раздвигая ноги, каким бы позорным движением это ни было. Но Ларину нужно было отдать должное, он не смеялся, не улыбался, никак не унижал человека под собой. Ведь в каждом должна быть капля человечности, так? Хотя такое показушное облизывание пальцев и заставило пациента поджать губы. Аккуратный язык, возможно, не такой ловкий из-за дефекта речи скользил по фалангам. Медленно, со всем присущем себе садизмом Ларин делал это. А Юра кривился и ждал, то и дело отводя взгляд. Картавый приобрёл некую серьёзность, прекрасно знал, чем могло закончиться резкое проникновение, но это знала и каждая школьница, так что удивляться явно нечему. Длинные пальцы можно было одновременно проклинать и радоваться их длине. Хоть тебя и пронзала боль, ты понимал, что потом будет намного легче. Возможно, даже приятнее. С Лариным нельзя было как-то иначе, слишком хороша была его фантазия, движения были точными и выверенными. Плюнул, размазал рукой, ещё раз взглянул в чужие глаза, которые в данный момент выражали некую неопределённость. Обычное желание, которое Дмитрий боготворил (так как не приходилось называть свои чувства иначе) было для Хованского чем-то более важным, как раз тем, что Ларин так не хотел принимать. С трудом разорвав взгляд, картавый придвинулся ближе, входя, медленно пытаясь проникнуть в мечущуюся душой жертву. Оба стиснули зубы, Дима запрокинул голову назад, положив руки на плечи пациента, стискивая их пальцами и решаясь посмотреть в глаза Юры опять. Казалось, что у того даже выступили слёзы, Ларин, будучи уж точно не зверем, немного отстранился, давая парню отдохнуть. Он провёл по его лицу рукой, поглаживая скулу большим пальцем и широко улыбнувшись. От улыбки стало ещё более тошно. От поцелуя хотелось расплакаться, эмоциональное давление было на высоте. — Урод, — Ларин закивал, вытирая слёзы с щёк Юры и аккуратно двинувшись бёдрами навстречу, выбивая тонкий всхлип из поддатливого, слабого тела. Мириада слёз вскоре потекла из глаз Хованского, он плакал, а Дмитрий лишь кивал головой и стирал эти слёзы, когда страсть немного сходила на нет. Юрий обзывал его мудаком, мразью, гнидой, уебаном и так далее, но картавому было искренне всё равно. Он прекрасно понимал, что эмоции пациента были… Немного специфичны. Ларин делал довольно резкие, рваные движения, коронуя себя, когда ему удалось выбить из шепелявого стон. Как это низко, чёрт подери. Но даже от дикости происходящего у Дмитрия сносило крышу, это была ещё одна причина того, чтобы чувствовать почти любовь к Юре. — Ты просто делаешь вид, что… Тебе… Не нравится, — прохрипел картавый, который явно не привык чувствовать себя плохим партнёром. — Нет, — парень опять всхлипнул, царапая плечи и спину Ларина, с болью в глазах всматриваясь в мужчину. Слипшиеся от влаги ресницы были длинными, угольно-чёрными, трепетали, словно ветки какого-нибудь слабого хвойного деревца. За веками стояли слёзы, солёная вода, которую Дмитрий по-детски перепутал с морем. Оно такое же бесконечное, солёное, пропитанное болью и извечным страданием. Такое настоящее, ущемляющее твои права на себя и на обладание собой. Ларин не удержался и прижал к себе парня, но его доброты не хватило на то, чтобы отпустить Юру просто так и уйти ни с чем. В конце концов даже у богоподобного по мнению неких личностей в интернете Ларина есть потребности. Не смотря на слёзы, которые текли из глаз, Хованскому определённо всё нравилось. Рваность движений, сбивчивое дыхание и виноватые прикосновения Ларина входили в число того, что ему нравилось. Стон санитара перед разрядкой был хриплым, больше похожим на чьё-то дыхание при бронхите. Ларин отстранился, метнул свой взгляд на Юру и провёл рукой по его члену, хитро скалясь. Пациент вздрогнул, выгнулся, словно кошка, двигаясь к Диме поближе и невольно можно было подумать, что он выпрашивает у того каждое движение рукой, молит, просит, изгибается. И всё это для того, чтобы получить оргазм, упасть в чужие, горькие объятья, вытирая слёзы. — Теперь я помогу тебе, — Ларин прикрыл глаза, он прекрасно представлял удивлённое лицо Хована. Картавый провёл по его волосам рукой, зарываясь в кудри костлявыми пальцами. — Да-а, помогу отсюда сбежать. Я же не изверг, — Юра был поражен. Оказывается, выход был так близко. Сидел рядом, гладил его по волосам и с невыносимой грустью вглядывался в глаза.