Карта желаний.

Просто первая глава.       Что такое жизнь? Многокомпонентный коктейль, не всегда замешанный опытным барменом. Почти все мы склонны считать, что умеем готовить. Мы даже не сомневаемся в этом. Вот уж наивные идеалисты! Конечно, не сложно соединить что-то хорошее с чем-то хорошим и на выходе получить что-то еще лучшее. Безусловно, если смешать одну хрень с другой, по закону на выходе следует ожидать третью хрень. Только опытный бармен, четко различающий характеристики вышеперечисленных ингредиентов, может надеяться, что в итоге после соответствующих манипуляций получит некое усовершенствование вкуса этой невнятной смеси. Не следует также забывать, что и способы смешивания бывают весьма противоположные. Можно без особых проблем свалить все в один бокал, не озадачившись бросить сверху хотя бы веточку мяты и для красоты, и как нечто, что можно при необходимости съесть, отбивая запах и вкус данной помеси. Можно долго корпеть, аккуратненько выкладывая слоями и при неукротимом желании сверху полирнуть пирамидкой взбитых сливок с торчащим сикось-накось зонтиком или… Впрочем, есть еще куча способов. Ну, хотя бы тот, когда все сливается в шейкер, а потом долго трясется под оглушающий грохот болтающихся внутри кусочков льда. Во всяком случае, единственное, что отличает все эти коктейли один от другого — это то, что всегда, независимо от заточки бармена, каждый выполняется строго по индивидуальному заказу. Как, собственно, и жизнь каждой одухотворенной особи, независимо от иных ее характеристик. Вот и давайте рассматривать эту самую жизнь, как набор хаотично сваленных в шейкер не всегда отличного качества и количества составляющих. Его еще не начали толком трясти, потому и набор закинутых в него составляющих — просто куча этих самых составляющих, пока еще сваленных в одном месте и пока еще не особо мешающих друг другу. Предлагаю начать с тела, ибо нет тела — нет коктейля. Можно копаться в этом очень долго. Разложить на мясо и кости, потом на ткани, молекулы, атомы, протоны и так далее, и в итоге дойти до понимания, что тела вообще нет, ибо каждая частичка, сколь мала она ни была бы, всегда состоит из чего-то еще более малого, а оно еще из чего-то. И плавает это каждое «чего-то» в пространстве, то есть в том, чего нет, поскольку и пространство есть продукт вкладывания чего-то бесконечно малого во что-то еще более мелкое. Собирая все эти микроны, протоны, молекулы в обратном порядке, мы, наконец, достигаем некой визуализации образа этого несуществующего тела. Предлагаю, на этом все же остановиться и придать ему, в смысле, телу некие характеристики. Ну, скажем, такие условные единицы, как внешность, имя, возраст, пол, раса, запах и тд. Серафима. Выглядит, как нечто конкретное, однако… Серафима Матвеевна, Сима, Симка, Симочка и, как нечто, совсем урезанное — Има. Теперь укрупним эти конфигурации, сольем их в шейкер, набив туда тонны более мелких ингредиентов, и начнем трясти. Родители, друзья, машины, дома, самолеты, времена года, диван, туфли и… так далее… так далее и так далее. А теперь остановимся и… вот она, конкретная смесь, в конкретном месте, в конкретное время. Опустив возраст, ибо это несколько затруднительно для восприятия большинства женщин, получим обаятельную, невысокую, миловидную шатенку оптимально сладких форм. Но жизнь не состоит только из этих форм. Есть еще запахи, звуки, ощущения… Есть мысли и страхи. Свет и ночь. Тень и полутень. Есть вчера и завтра. Есть сегодня и сейчас. Жизнь — тонкая субстанция. Она существует лишь самый микроскопический миг и после становится другой. Все меняется и больше никогда, ни одного раза и не при каких условиях не возвращается назад. Говорят, нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Дважды нельзя ничего. Каждый миг жизни уникален. Это произведение чьего-то непостижимого искусства, существующее в одном единственном экземпляре… В уникальном мире уникально падал снег. Огромные, уникальные, непохожие друг на друга снежинки притворялись ночными мотыльками, кружились, поблескивая точенными ажурными крылышками, и опускались, укладываясь пухом невесомого одеяла. Свежесть растворялась в уникальной тишине, придавая ночи волшебный уникальный аромат. Серафима едва заметно улыбалась, разглядывая мимолетные искры, на мгновения вспыхивающие на белоснежном покрове. Спешить было некуда, и она наслаждалась ночью. Смена закончена, впереди два выходных, и можно позволить себе быть счастливой эти несколько минут. Две параллельные жизни, исключающие и опровергающие друг друга, умещались в одном мгновении, разделяя его на разные миры. И хотя они существуют в одной точке, их разделяют двадцать минут и грохочущая, несущаяся по бесконечным рельсам электричка московского метро. Пятница, вечер, ресторан… Почти как улица, фонарь, аптека… И все же… Пятница, вечер, ресторан, набитый людьми, которым нет никакого дела до сыплющихся с неба снежинок. Внутри смех, запах жареного на открытом гриле рибая, грохот стаканов вперемешку с обрывками музыки, шарканье ног уставших официантов, шипение капучинатора на раскаленной кофемашине и… бессмысленность всего перечисленного выше. Этот вертеп обжорства кипит жерлом раскаленного вулкана и не знает, что вокруг… на крышу, на асфальт, на дремлющие лавочки тихо и глубокомысленно ложится новорожденный снег. В нем бесконечная мудрость и непревзойденное величие, парящие над суетой и бренностью. Это наивысшая степень неподвластности, ибо сколь бы ни был богат человек, сколь бы ни был могущественен, он никогда не сможет владеть, подчинив себе эту идеальную, уникальную тишину и красоту.       Серафима остановилась, невольно обнаружив, что размышляет в соответствии с какими-то философскими категориями, и улыбнулась еще шире. Да, с ней случается это иногда. Если хочешь быть счастливым — будь им. Вот просто так, ни больше ни меньше. И Серафима была, именно потому, что хотела. Сейчас, здесь, в это самое мгновение. Она подумала про маленький летающий домик, о котором давным-давно рассказывала бабушка, присаживаясь на край кровати и укутывая девочку одеялом, и Серафима вспомнила, как представляла, что забирается в него через маленькую дверку и оказывается в уютной комнатке, а домик взлетает и парит над заснеженной землей, укачивая ее в пушистом теплом чреве. Она вдруг подумала, что тогда, в детстве состояла, наверное, только из души, потому что в домике не было усталости, обид, болезней и лишений. В нем была только сказка с далеким, не совсем ясным, но очень счастливым окончанием.       Спешить некуда. Да и незачем. Леська сегодня на сутках, а Ромка… Это ветер, который носится по полю за другим ветром, почти всегда создавая ураганы. Вряд ли он сейчас сидит в одиночестве и пьет чай, а это значит, что в доме кроме пустоты никого. Завтра Новый Год… опять новый и опять год. Один из… Такой же, как… Машина запускается на новый цикл, только ее заело, и она на него не перейдет, а повторит тот, что уже отработала. Думать об этом не хотелось, потому что думать об этом бесполезно. Иррациональный, зря идущий вникуда процесс. Все будет, как всегда. Они с Леськой сядут за стол, выпьют, загадают желание, и… и потом напьются, чтобы посмеяться над всем. Ни одно желание так никогда и не сбылось, поэтому и остается одно единственное — просто посмеяться над непутевой жизнью и, перешагнув бой курантов… опять продолжить ее. С Леськой хорошо. Как говорят современные дети — она не па′рит. Кроме того, она лисица. Рыжая и веселая. Ее все так и зовут «лисенок». Серафиме нравится Леськин подход к жизни: надо решать проблемы по мере их поступления, а если они не поступили, то и ну их нафиг. Надо признаться, что проблемы поступают регулярно, и Леське некогда жаловаться. Да и зачем? Решить их кроме нее все равно никто не может, а значит — вперед с флагами и песнями. Уже довольно давно Има решила, что, скорее всего, это самый верный путь, поэтому у нее теперь и свои флаги, и свои песни. И вот сейчас, философски рассматривая вечный процесс цикличности природы, она нащупала очередную поступившую проблему. Хоть новый год без сомнений пойдет по старому сценарию, значит, по нему и надо следовать. И Серафима проследовала в круглосуточный супермаркет. Она походила между прилавками, выбрала что-то, что не притянет проблему набора веса и следующую за ней проблему избавления от него, сделав одно единственное исключение — бутылку виски. Вильям Лоусен. Они давно распробовали его и остались весьма довольны. Качество соответствовало цене, а цена количеству. Кроме того Ромка клялся, что Новый Год… О, Ромка! Это святое! Это что-то отдельное, что довольно сложно классифицировать. Его не очень удается измерить общепринятыми линейками, потому что в них какая-то не та градация. Высокий, хотя можно спорить, с темными, почти поглощающими зрачки глазами, не столько худой, сколько изящный. Некоторая степень андрогинности держит его ровно посередине между красотой мужской и женской. В общем, Ромка идеален. Он просто уверен в этом, и если кто-то не согласен, он никогда не спорит и просто позволяет этим людям заблуждаться. Леська притащила его года три назад, и с тех пор он пророс в их жизни, пустив разветвленные корни. Они с Симой зовут его феечкой. Он феечка и есть. И не из-за фамилии Феечев, а потому что феечка — это такая разновидность людей. В отличие от Леськи, у которой почти всегда хорошее настроение, и от нее самой, у которой всегда настроение медитативно-равномерное, Ромка делает великие скачки. Он может легко впасть в депрессию на самом, что ни есть ровном месте, а после, не объявляя старта, сорваться на головокружительный подъем…       Серафима вошла в их съемный дремлющий дом. Ночь бархатно покрывает предметы, ложится поверх тишины. Усталость, излеченная созерцанием, чуть покалывает ноги, и Серафима босиком идет на кухню. Мир потихоньку оживает, разбуженный веселым клокотанием чайника. Стрелки на часах безмолвно откусывают кусочки последнего дня уходящего года. Вот и все. Вернее, ничего. Ничего из того, что она загадывала год назад. Она так же осталась на старой работе, так же не поехала заграницу на отдых и так же не встретила своего суженого. Еще немного и ей — сорок. Потом пятьдесят… шестьдесят… И если в молодости каждый год запоминался наполнявшими его событиями, то теперь и пятилетние пучки с трудом отделяются друг от друга. Чай пахнет травами, и это единственное, что незыблемо тянет за собой детство. Летом вместо заграницы Сима ездила на родину поправить ветшающий бабушкин дом. Травы, распаренные в чае — как эсэмэски из прошлого, шелковые ленточки, выцветшие почтовые конвертики. А еще были пирожки и плюшки… Точно. Она испечет пирожки. Для Леськи — с капустой, потому что ей бы чуть схуднуть, а для Ромки — с картошкой и грибами, потому что ему бы чуть набрать. Надо поставить опару, укутать ее одеялом, а завтра… Нет, не завтра, потому что завтра уже наступило. Значит, просто поставить опару и укутать одеялом. И надо бы лечь. Лисенок вернется уставшей и будет спать до четырех, а дальше самое скоротечное время за весь год, потому что не успеешь оглянуться, а уже надо открывать шампанское, чтобы успеть загадать желание, которое скорее всего опять не сбудется. Да и с чего бы ему сбываться? Ему что, больше делать нечего? Обычно сбываются те желания, над которыми усиленно работаешь, но тогда результат — это уже и не желание вовсе, а честно заслуженная награда.       Серафима поставила опару, взяла чашку с недопитым чаем, выключила свет и подошла к окну. Снежная мука все так же невесомо сыпалась сквозь небесное решето. Ну вот и прожит еще один год. Каким он был? Удачным или нет? Никаким. Обычным. Она все так же плелась по гравийной дороге своей жизни, а мимо нее по обочинам неслась другая жизнь. Вернее нет. Жизнь неслась по дороге, а она плелась по обочине. Радоваться было особо нечему, так же, как и не о чем грустить. Среднестатистическая жизнь среднестатистического человека. Хотя, это не так. Был и третий мир. Ее внутренний, а в нем… совсем другая дорога. И не дорога. Дороги. В нем были ее рассказы и герои. Более удачливые и счастливые, рисковые и не очень, сумасбродные и спокойные, формалы и неформалы. Разные-разные, но… Но ни один из них не был похож на нее. Ей не хотелось, чтобы они были на нее похожи, и она писала их далеко не по образу и подобию своему. Они жили и взрослели, а после уходили на бескрайние просторы интернета возмущать, волновать и просто оставлять без внимания всех, кто к ним прикасался. Иллюзорный мир, но это был ее мир, и она уходила в него испытывать то, чего не дала ей жизнь. Реальный и нереальный миры не пересекались между собой, и лишь этот снежный пух за окном сыпался и там, и там. — Послушай, Им, кто там из классиков написал тебе открытку с посланием? — говорила чуть захмелевшая Леська, подтверждая смазанным пальчиком свои слова. — Горе, он говорил, от ума. — Грибоедов. — Я и сама знаю, что Грибоедов, — едва выговаривая правильный порядок звуков, перебивала Леська. — Умный мужик этот Грибоедов. Это ж философия какая! Либо ум с горем, либо счастье с…       Тут ее заело, и она замолчала, обдумывая неясное окончание. — С безумием, — улыбалась Серафима, с нежностью глядя на подругу. — А хоть бы и так! — не сдавалась Леська. — Кому этот ум нужен? Тебе он только мешает. Мне со стороны видней. Тебе уже скоро сорокет, а что тебе от твоего большого ума? Счастье привалило или еще что? Книжек ты обчиталась, институтов обзаканчивалась, романами обписалась, на английском лопочешь, и что? Знаешь, что я тебе скажу, хоть я и не Грибоедов? Бабы без мужиков бывают только двух категорий. Либо одинокие, либо свободные. Так и запомни. Я вот свободная женщина, и горжусь этим, а ты со своим умом? Им, ну вспомни ты, наконец, когда у тебя последний мужик был? Год назад? Два? Сколько можно с ними только в своих романах трахаться? — Лесь. Я не могу, как ты. Да и толку-то чуть. Ты вот, сколько мужиков сменила, а принц-то где? — Э-э-э, дорогая. Прынцы, они только в Англии бывают да в сказках. Там тебе и кони, и королевства, а нам реальные мужики нужны. Чтобы алмаз отыскать, знаешь, сколько пустого песку перемыть надо? Нам уже сидеть на берегу и ждать, что однажды он сам приплывет, времени нет. Да и не приплывет он. Алмазы, они на поверхности не плавают. В мутной воде их шарить надо.       Леська проснулась загадочная и в загадочном настроении. Она просто светилась счастьем, не скупясь рассыпая искры его повсюду. Понятное дело, четыре часа, и праздник рассыпается по миру, но нет… не это. Было в Леськиной загадочности что-то уверенное, словно свершившееся. Это было что-то сродни… ну, в общем, словно она нашла золотую жилу и теперь едва вмещает в себя эту тайну. Серафима поглядывала на нее, улыбалась глазами, но спрашивать не спешила. Лисенок обязательно уложит это внутри себя, упакует в коробочку, перевяжет сверху атласной лентой и выдаст, словно сюрприз на ладони. Серафима давно изучила подругу, и это была такая игра с одним единственным правилом — всему свое время. Все в природе должно зреть, и Леськина радость тоже. Наконец, скорлупка ожидания треснула, а после разлетелась, выпуская искрящийся Леськиными глазами поток. — Им, — начала она лукаво, растягивая первую букву, — ты ведь меня любишь? — Лись, а тебя можно не любить? — ответила Серафима вопросом, выигрывая время и производя мысленную рекогносцировку. — Обещай, что не будешь смеяться. — Постараюсь. — Им, а ты в сказки веришь? — Смотря в какие. — Ну, там про Золушку? — Про Золушку? Не очень. А вот про Русалочку правдоподобнее. — Без разницы. Знаешь, что нас с тобой от них отличает? — Принца нет, если ты об этом.       Леська подперла ладонью щеку и унеслась куда-то вслед своему мечтательному взгляду. — Точно. Нет принца и влюбиться не в кого, а так хочется. — Лесь, у тебя ж мужиков — хоть косой коси. — А толку-то? Сухостой один. Ни стебля в них, ни корня. А давай мечтать начнем. Говорят же, что желанье можно материализовать. Представляешь, насколько жизнь наша интереснее станет? — А разочарование? Это ж, как мыльные пузыри. Все красиво и радужно, а как лопнет, так и следа не остается. — Может, и так, но красиво зато как.       Леська замолчала, залюбовавшись мечтой, словно мыльными пузырями, а потом улыбнулась, потому что посмотрела на Серафиму до того, как они лопнули. — А давай, как моя бабушка говорила, сделаем. Новый год же. Поколдуем? — А давай! Нам с тобой что терять? Кроме того развлечемся. Что делать будем?       Леська аж подпрыгнула, сжала губы, и вся ее радость засверкала залпами салюта в глазах.       Ромка был в своем репертуаре, причем неизменно и по возрастающей отшлифовывая его изо дня в день. Его внесло в обрамлении клубов разогретой энергии, адреналина и зимней свежести ровно за шесть минут до полуночи. Он напоминал сеттера, который только что извалялся в снегу и теперь, мотая головой, отряхивался. — Девки! Я успел! — Стой! — вскакивая из-за стола, засуетилась Леська. — Ты же сказал, что будешь встречать Новый Год со своим… — Сказал, а потом подумал, что передумал. — Думала, думала, все передумала, думала, думала, думала я! А как подумала, чем же я думала, так уж лучше б и не думала, подумала я! — Хочу... как итальянцы. Все уже давно трещит по швам, так что решил, что в новом году оно мне не нужно. Зачем встречать будущее с тем, что становится прошлым? — Ну и правильно, — улыбнулась Серафима. — Мы-то всегда твое настоящее… — Давайте скорее! — перебила Леська. — Пишите на бумажках свое самое сокровенное желание, а то не успеем, и еще один год пройдет зря. Им, ты помнишь, о чем мы с тобой договаривались? — Угу, — согласилась Сима, старательно записывая желание.       Ромка пытался что-то понять, но лисенок не дала ему времени, обрушилась потоком с высоты и поволокла барахтающегося в пене непонимания. — Так, готовы? — командовала Леська. — Сейчас забьют куранты, быстро поджигаем бумажки, бросаем пепел в шампанское и выпиваем! И что б ни кусочка и ни глоточка не осталось! Мы еще должны успеть взяться за руки и мысленно проговорить желание.       Куранты рассыпались глубоким грудным звоном. Три желания обуглились и опали пеплом в бокалы… — Пейте! — торопила Леська. — Все до самой последней капельки и давайте сюда руки!       Они схватились за руки, до боли сжимая от возбуждения пальцы друг друга. — Десять! Одиннадцать! Задувайте свечи!       Комната наполнилась запахом затушенных свечей, и каждый с надеждой смотрел на легкий дымок, который оторвался, растворяя в пространстве надежды. — Что это было? — словно с опаской все же решил поинтересоваться Ромка. — Феечка, — почти официально и от этого как-то гордо начала Леська, — это была твоя новая жизнь. Ты загадал желание, и оно теперь вознеслось в информационное поле. Жди теперь результатов. — Ну, только если в информационное, — не столько удивился, сколько усомнился Ромка. — И что… должно сработать? — Попробуй сделать вид, что веришь в это, — ответила Серафима, не особо веря в то, что говорит. — Будь что будет. Хуже-то все равно не станет… — Эх, надо было кричать "Джуманджи", — заметил Феечка. — Тогда бы точно неудачи закончились.       Это был уютный Новый Год. Не броский, не шумный, не наполненный разноцветными брызгами. Один из тех немногих, что обязательно запомнится, как самый счастливый. Дружба, как и любовь, весьма странная категория. У друга не бывает возраста, не бывает внешности, не бывает социального положения. Друг не может быть мужчиной или женщиной, потому что, как только он им становится, он перестает быть другом. Друг — это глубинное понятие, скрытое. Оно существует где-то внутри, и может существовать только там. Изотерия ошибается, насчитывая у человека ауру из семи оболочек. Друзей не бывает много. Хорошо, если их больше одного, потому что эти дополнительные оболочки делают человека сильнее и светлее. Новый Год в кругу близких друзей… Новый Год, в который они создали тайну. Они разные по возрасту, у них несовпадающие интересы и взгляды на жизнь, но у них есть нечто общее. Оно важное. Очень важное. Они просто нужны друг другу.       Утро новой жизни не спешит рождаться, словно кто-то не спеша льет молоко в стакан с разболтанным илом. Вот и все. Волшебная ночь оплавляется и тащит за собой стрелки на часах. Они бы, может, и убежали, но привязаны и пасутся на своем небольшом пятачке. Вон вытоптали до блеска. И Симкина жизнь тоже привязана, и тоже топчется по кругу. Новая жизнь начинается с посуды, утонувших в разжиженном майонезе салатов и тишины. Леська уснула на диване, набросавшись под завязку виски, утянув за собой и Ромку. Смесь алкоголя в нем, видно, не смогла договориться с неалкоголем, взбродила, и Ромка не выдержал этой движухи. Серафима укрыла друзей пледом и принялась рассматривать. Черт, от чего бы им не быть вместе? Получилась бы красивая пара, но Лисенок ищет принца, а Феечка… Он тоже ищет принца, только вот принцы почему-то не знают об этом их занятии. Дураки эти принцы, оттого и разводятся бесконечно в новостных колонках. Не читали им няни на ночь правильные сказки или читали… Только без выражения. Леська в последнее время одержима навязчивой идеей, что надо рожать ребенка. Рожать-то не проблема, проблема — от кого. Денег на банк спермы по-любому нет, а та, что есть время от времени, как-то ее не вдохновляет. Ромка тоже любит детей, и сперма у него есть, но те, кто вдохновляют его, укомплектованы далеко не детородными органами… Нет, детородными, конечно, но аналогичными его собственным. Феечка периодически размышляет вслух на эту тему, а Леська иногда ускоряет его размышления, развешивая в пространстве голографические отпечатки своих фантазий, и Ромка начинает делать судорожные рывки, пытаясь прикинуть, где бы найти для нее производителя.       Волшебство ночи таяло утренним туманом, уступая место вселенской лени. Мир дремал, дрейфуя в пространстве первоянварской истомы. Казалось, ленью пропитано все: и утро, и оплавленные свечи, и скомканные в нелепой позе салфетки, и даже сама лень ленилась лениться. Хотелось спать, но было так жаль признать, что сказка о Щелкунчике закончилась, и надо просто жить дальше. Серафима убрала посуду, полюбовалась сквозь окно потерявшим волшебство миром и легла. А Лисенок права — хочется влюбиться. Влюбиться так, чтобы с головой и без оглядки, чтобы сойти с ума и не думать, что там впереди. Хочется, но как? Как запустить этот дурацкий эффект плацебо, чтобы он сработал? Серафима покопалась в себе и не нашла ничего, что могло быть пригодно для этой задачи. Глухо. Глухо настолько, что просто бесполезно копать. Процессу влюбления, по ходу дела, пришел закономерно-логический конец. А, может, не надо? Ну зачем, скажите на милость, все эти переживания, брожения гормонов, сбои в сердечных колебаниях, все эти потоки пота и россыпи мурашек? Она проходила это однажды. Сначала было хорошо, а потом стало плохо. Переживания трансформировались в отрицательные переживания, гормоны закисли и всосались в какую-то заиленную муть, а колебания сердца исправно выдавливали дозы упакованной обиды. Сказать, что все мужики козлы, Сима не могла, потому что не была уверена, козлы ли они вообще. К тому же, этот философский взгляд на проблему в виде «каждый второй козел вообще-то коза» уравновешивал аргументы. Кроме того, она давно уже поняла, что любовь — это что-то единичное, ручной, так сказать, работы и с авторским клеймом. Штамповка сводила на «нет» всю ценность, переводя в разряд заезженности и обыденности. Серафима старалась долго избегать этого слова «фригидность», но это оно самое и есть. Общечеловеческая жизненная фригидность. В чистом виде, и давно пора это признать. Ко всему этому до кучи еще и то обстоятельство, что человек по природе эгоистичен, а к сорока свободно прожитым годам это становится чуть ли не основной чертой характера. Короче, она была бы не прочь что-то изменить в жизни, но убиться на этом поприще подсознательно не хотела. Так размышляя о мужьях своих приятельниц и просто знакомых мужчинах, она пришла к выводу, что не хотела бы связать жизнь ни с одним из них. Что-то в каждом было такое, что заставляло трезво взвесить фантом любви. В общем, любовь — это цветок папоротника. Все о нем знают, но никто не видел. Так размышляя об абстрактном, Серафима не заметила, как задремала…       Солнце льется теплым молоком, сочится через трещины в сосуде. Запах нежного макового пурпура тонкими штрихами метит воздух. День обжигает легкую пыль, поднимая духоту. Резные ромашковые листья и ресницы на полуприкрытых веках вывешивают перед глазами шелковую ажурную паутину. Хочется облизать пересохшие губы и… Почему-то покачивает и тянет сухой древесиной, закаленной морской солью. Испаряющаяся с водной глади дымка сушит губы, и хочется… целоваться. Она не успевает еще толком обдумать, как… губы касаются губ. Сначала осторожно, словно пробуют на вкус. Изучают. Чуть отрываются и вновь касаются, а после становятся смелее, разогреваются. Касания переходят в легкий поцелуй, пока еще сладкий и невинный. Язык легонько диктует волю, словно готовит к чему-то, боясь испугать. Ощущения стайкой иголочек пробегают верхнюю губу… нижнюю, словно кто-то невидимый проходит пальцем по клавишам, и они восстанавливаются, издавая последовательный звук. Только очень глубинный, ибо струны рояля натянуты где-то там в этой непостижимой глубине. И поцелуй пробегает по своим клавишам от невесомых тонких к тяжелым низким. Он уже властный. Со вкусом терпкой корицы. Чувствуется выше… ниже… вдавливается… отстраняется. Невозможно открыть глаза, потому что это только чувственность. Это — как дегустация вина, когда бесполезно делать глоток. Поцелуй — то же вино с нотками, собранными в букет ощущений. Крепкое, выдержанное, сладкое. Это самое возбуждающее, самое идеальное из касаний человеческого тела. Невинное или откровенное — неважно. Неземного происхождения, потому и самое интимное. Солнце, как подсветка задней декорации, вырисовывает человеческий контур, но оптическая загадка скрывает лицо. Наверное, так и задумано, потому что не надо отвлекаться, не надо вглядываться, чтобы узнать. Не надо. Надо просто поверить, просто отдаться поцелую, чтобы прочувствовать каждый штрих его оттенка. Кто ты, незнакомец? Почему я верю тебе? Почему…       Серафима вздрогнула и вскочила или вскочила, а после вздрогнула — не суть, но только Ромка едва успел отпрыгнуть. — Ты чего?! — Ничего, — удивленно оправдывался Феечка. — Хотел поцеловать тебя перед уходом. Ты почему-то стонала. Думал: поцелую, ты и успокоишься. — Поцелуешь?! — Ну да. Я и раньше тебя целовал… — Только в щеку… — Ну да. Я и сейчас поцеловал в щеку, а ты взбеленилась. Чуть вон нос мне не разбила. — Точно. В щеку. Помню, — немного успокоилась Има. — Сон какой-то дурацкий… — Видно, не совсем, — хитро повел бровями Ромка. — Не твое дело! Ты сам куда собрался? — Не знаю. Пойду, найду себе геморрой на задницу… — Новый год, а ты за старое. Делать тебе нечего, что ли? — Соскучился, если честно, по этому старому. — Козлу, — подытожила Сима. — Ты ж его вчера бросил… — Оказалось, что нет. — Слушай, Ром, ты ж такой красивый мальчик. На кой-тебе этот плешивый извращенец? Он столько раз об тебя ноги вытирал. — Классика, — вздохнув, произнес Ромка. — Любовь слепа и зла, полюбишь и плешивого козла. — Ну, в общем, да, — согласилась Серафима. — Классика. Что ж, коль не шутишь. Ежели шо - мы на старом месте.       Ромка улетел. Он — ветер, что беспорядочно носится по пространству, разбиваясь об острые углы, а после собирается, клубится на месте и вновь уносится. Сима сладко потянулась и вновь устроилась на подушках. Было уютно. А еще спокойно. И, к тому же, чуть романтично. Есть такая тонкая прослойка, как крем в бисквитном торте, между праздником и явью. Такая легкая дымка тающего тумана. Это когда еще мечтается и еще верится. Верится в то, что еще что-то может быть, еще что-то может быть с тобой и еще что-то может быть с тобой сейчас. Это последнее мгновение, когда карета еще карета, и платье сияет блестками. Серафима подумала про сон. Стало сладко. Это было так явственно и так реально, что не могло быть просто воображением. Она помнила вкус поцелуя, ощущала его и слышала беспорядочный грохот своего сердца. Кто ты, незнакомец, что одним прикосновением сокрушаешь вселенную, отменяешь законы, оставляя один, главный? Притяжение. Весь мир, все галактики, млечные пути втягиваются мгновенно в одну единственную черную дыру, подчиняясь единственно существующему закону. Притяжение. Серафима помнила, что читала или смотрела передачу о том, что попав в черную дыру, ничто уже не может из нее выбраться. Даже свет не достигает той скорости, так и затухая в ее чреве. Има чувствовала, что не хочет выбираться из своей черной дыры и согласна существовать в ней вечно, ощущая это притяжение.       Было немного странно. Лисенок спит посапывая на соседнем диване, совершенно не чувствуя, что с Серафимой произошел катарсис. Она вышла за ворота своего внутреннего монастыря, и ей уже не хочется возвращаться. Однако и отойти от его стен она пока не решается, понимая, что внешний мир рискован. Это покер, в котором можно вытащить удачу и сорвать джек-пот, а можно потерять все и даже больше. Другой вопрос, рискнешь ли ты усесться за стол играть, зная, что игроки ни за что не станут раскрывать свои карты.       Хотя, чего скрывать, если боишься, есть способ не рискнуть и получить. Почти получить, почти испытать, почти почувствовать. Это некий суррогат, эрзац реальности. Виртуальность. Можно создать мир, поместить себя в него и быть почти счастливым. Можно создать модель, выбрать один из космических вариантов и забыть на время, что это всего лишь голограмма. Объемное проецирование на двухмерную плоскость. Это график, идущий параллельно оси времени. И сколько бы его не шло, ты неизменно находишься в одной и той же точке второй оси координат. Это твоя жизнь, вечно остающаяся на месте. И не имеет значения, что там с миром, галактиками и вселенной. И вчера, и сегодня, и завтра ты константанично будешь стоять на своей выбранной точке. Хотя… почему, нет? И Серафима выбрала. Она переживет нечто в новом романе. Он как-то вдруг и сразу сложился в ее голове. Это простая математическая задача класса из четвертого, когда теплоход плавает из пункта «А» в пункт «Б». Это основа романа. Он вышел, этот теплоход, он должен добраться. А уж, как он будет плыть, по каким руслам и как относительно течения - это второстепенные условия задачи. К тому же, почему-то вдруг взыграла писательская злость. Они поспорили на днях с Ромкой, и Серафима почти сдалась. Феечка доказывал, что написать полноценный роман о неформалах — трудно и уж совсем нереально для человека, который физически укомплектован не так, как предстоящие герои. Иными словами, речь шла об альтернативных отношениях. «Черт возьми! — подумала Серафима. — А вот и не угадал! Будет тебе альтернативная любовь!»