Карта желаний.

      Роман не писался. Просто не писался и все. Ни одного раза. Видимо Серафима пропустила тот момент, когда пароход выехал из пункта отправки, а дальше его попросту свистнули в нейтральных водах сомалийские пираты. Или нет. Он даже не выехал, а просто утопился в этом самом злосчастном пункте «А». Суть не в этом, а в том, что его не было. Визуально не было, а было лишь понимание, что он должен где-то быть. Единственное, что удалось Серафиме - это сделать отступ абзаца на девственно чистом листе. Все. Вот она и сидит теперь тупо на причале, подсознательно понимая, что парохода не будет. По крайней мере, в ближайшие триста лет. Ну, в самом деле, если она сама состоит из молекул, а те из атомов, последние из чего-то еще и еще, и все это вместе являет собой пустоту, то чему удивляться. Из ничего ничего и получается. Иными словами не получается ничего. Конечно, коллапсы писательства у нее случались и раньше, но они были какого-то мелкого местного разлива, а что б столь широкоформатный… Может, это погода с занудливой серостью и колючим завыванием голодного ветра? Или банка ее словарного запаса пуста? Или надо распустить что-то старое, чтобы из этого связать что-то не вполне новое? Как бы там ни было, но парохода не было, слов и мыслей тоже, роман не писался, а время шло. Мысли - они шальные птицы и, к тому же, еще и капризные. Хотят — прилетают пастись, хотят – нет. Надо еще умудриться их изловить. А изловить как? Просто залечь в кусты собственных извилин и ждать, вооружившись сачком и гарпуном? Ловля мыслей — наука тонкая, особенно, если вся стая подвержена бредовому порыву во главе с основной идеей-маткой. Тут без гарпуна никак. А дальше… дальше дело техники и ловкости, и они посыплются пачками заархивированных файлов с кодами, доступами и прочей хренью. Просто подставляй сачок и складывай в кучу. Подобная куча — суть основы написания романа. Остается только определиться в какой последовательности и направлении в ней рыться. Еще одно из условий успешной творческой работы — это изыскания внутри себя. Стоит углубиться в себя и начать изыскивать там определенный кубометраж свободного пространства, чтобы перетащить туда вышеупомянутую кучу. Копать придется достаточно глубоко, чтобы, в конце концов, появилась возможность все это там и высыпать. После определенного времени вызревания каждая мысль превратится в законченную субстанцию, пропитанную волнениями, чувствами и переживаниями самого автора. Все. Остается только потихоньку вытягивать оттуда нить и начинать вязать сюжет романа, по ходу вплетая какие-то бусины, блестки, перья, ракушки… в общем, все. В итоге должно получиться нечто строго индивидуальное со строгой этнической принадлежностью самому автору.       Серафима вдруг подумала, что если долго сидеть на берегу, то точно дождешься, когда мимо проплывет труп твоего же собственного романа. Черт возьми! Правы эти древнемудрые китайцы в изложении философских мыслей. Там, правда, про труп врага, но какая разница, что проплывет в конечном счете, если ты сидишь и просто тупо ждешь? А можно… И тут Серафима поняла. Нет, она об этом знала давно, просто не ходила еще вглубь себя. Роман начинается тогда, когда есть главный герой. Райн Ривз. И даже не он, а его харизматичная проекция в сериальный персонаж Грема Гордни. Наглый, умный, уверенный в себе настолько, что даже хруст собственных костей выдающий за нечто потрясающее. Конгломерат жесткой харизмы и тончайшего обаяния, перемноженные между собой и возведенные в двухзначную степень. Интересная вещь: и он, и его персонаж, как пример еще одного вселенского варианта, врезались в нутро Серафимы, и она не заметила, как увлеклась. Только вот кем? Она точно определить так и не смогла. Ей казалось, что это совершенно реальный человек с внешностью актера и характером героя. Конечно, она уже давно проехала тот возраст, когда обожание сводится к вожделению с соплями, мечтами и параноидальными мыслями. Ей просто было более чем приятно понять, что еще не все в ней, как в женщине, отмерло и высыпалось. Райн нравился ей внешне, но процесс любования спокойно отменялся и заменялся более весомыми и навязчивыми мирскими проблемами. Он американец, известный актер и... Собственно, а почему, нет? К счастью вопрос не перетек в категорию риторичности и последовательно выдавил ответ на себя любимого. Вот и главный герой. Вполне себе так, герой с претензиями на главную романную роль. Ривз об этом не знал, а, следовательно, вовсе не требовалось разрешения на использование его физиогномического бренда. Вдруг неожиданно выяснилось, что тунгусский метеорит упал не полностью, и теперь его остатки с точнейшей калибровкой рухнули в подсознание Серафимы, сотворив там все, что и должны были сотворить по всем законам физики. Все внутренние тектонические платформы сдвинулись, накрыв ее с головой откатной волной. Гарпун оказался бесполезным, сачок тоже, потому как мысли посыпались градом, прибивая пыль первого шока. Укрытие из колючего терновника извилин все же сыграло свою роль, и Серафима поняла, что сдвинулась с места. Пароход поехал по начищенным рельсам, и пока еще было по фигу, в каком направлении. Кстати, ей было без разницы, почему пароход едет по рельсам. Едет - и слава богу! Не придется давать ему коленом под корму. Теперь, что бы то, что шлепнулось в авторский мозг, стало романом необходимо решить некую физиологическую задачу с идиотским названием «пейринг». Пейринг начинается с дуо и требует наличие второго персонажа, и он не заставил себя ждать. Ромка. Мягкий, уютный с этим эротик пирсингом в нижней губе. Он, конечно, высоковат, но это не проблема. Для творца чуть укоротить жертве ноги — не проблема, а выскрести десяток лет из взгляда — вообще пустяк…       Создание мира. Серафиме предстояло не только создать мир и поселиться в нем, но и влезть в жизнь героев, не говоря уже об их душах и постели, и мир пошел создаваться в обратную библейской схеме сторону. Новорожденные герои болтались в космическом вакууме, и надо было их куда-нибудь приткнуть. В срочном порядке запихивая что-то во что-то, потом еще во что-то, а это в протоны, нейтроны и прочее, далее все это в атомы, молекулы, соединения молекул и гипермолекулярные соединения, Серафима начала писать.       »Хотя весна в этом году выдалась ранняя, бурная, с ослепительным дневным солнцем, вечера, словно на нитку нанизывал холод. Нет, не такой, как обычно в это время, но все же напоминающий, что апрель едва на исходе. С наступлением сумерек город тяжелел, лишаясь светлых тонов и разбухая темнотой переулков. Неоновые вывески вдоль набережной опрокидывались изломанными отражениями на водную гладь. Жизнь, такая шебутная и привычная днем, ночами напоминала невнятную возню. То ли звуки слышались обостренно, то ли ночь скапливала их, не позволяя раствориться, но шум от снующих туда-сюда машин царствовал шепотом на улицах. Время текло неравномерно. Оно, словно замедлялось, и растягивалось с наступлением рассвета. Не спалось. Энди шел по мосту, втянув шею в плечи…» (1)       Итак, из даббл «Р» и даббл «Г» родилось уникальное по своему эгоизму и капризности существо. Рой Гейл Маккена, а из сингл Ромки — существо, носящее внутри ангела, мальчик по имени Энди. Демонам Роя было вполне комфортно в недрах его пораженного существа, так же, как и ангелам Энди в душе парня. А еще чуть ли не из морской пены появилась волшебная фея Стив, ангелы которого, просыпаясь по утрам, нередко решали, кому из них придется побыть демоном какое-то время. Но это так, для общего равновесия.       Как ты это делаешь? Иногда люди задают странный вопрос. Каждый знает как, но все равно спрашивают. Очень просто. Старым дедовым способом. Берешь ручку и бумагу... Берешь клавиатуру и монитор и набираешь определенную последовательность общеизвестных символов. Все. За столько веков человечество не изобрело способа делать это по-другому.       Мир Серафимы вновь раскололся пополам, как и ее существо. Шизоидность творческих людей немного странное, но для них всегда обычное состояние. Человек, включая его мозг, просто тоже делился пополам, оставляя одну часть сидеть на стреме в реальности, пока вторая его часть развлекается чем-то в соседней виртуально-нереальной реальности.       Серафима не заметила, как утро свесило с небес краешек дымчатого шелкового палантина, и он потек, опускаясь на дремлющую землю. Невидимый художник набросал карандашный эскиз проступающего мира: графичные контуры домов, голых ветвей, проводов и дорожек. Нотный лист тишины еще не заполнился связками аккордов и лишь пропитывался влажным туманом… — Ого! — воскликнула вернувшаяся со смены Леська. — В нашем скромном жилище поселились мужики.       Она принялась рассматривать несколько принтерных фотографий, развешенных над столом Серафимы. Даже бумажный Ривз выглядел харизматично. Леське не составило труда в очередной раз внутренне это признать. — Постой, — она с догадкой улыбнулась. — Уж не хочешь ли ты сказать… — Не хочу, — не дослушала Има. — Я делаю с него новый персонаж для своего романа. — Да ладно?! Ты все же решила рискнуть? Будет Ромке счастье? — Посмотрим. Просто он единственный мужик, который на данный момент вызывает у меня хоть какое-то желание… — Потому что он «рррр», или потому что он «гггг-ыыы»? — Леська прорычала, делая кокетливые тигриные жесты. — Скорее «гггг-ыыы», потому, как я совсем не в курсе, какой из него самого «рррр». — Интере-е-есно девки пляшут, — философски заметила лисенок. — А что за опус ждет наш старый грешный мир? Комедь али трагедь? — Веришь? Нет? Сама не знаю. Просто начала писать и все. Там дальше и поглянем, как фишка уляжется. — А мне в этом сериале больше Джерри нравится. Он такой милый… и сексуальный, хотя, — Леська неопределенно пожала плечами, — в этом сериале все такие милые и сексуальные. Бери любого, но Джерри… — Я только внешность беру, характер будет исключительно мой. — Твой  в смысле твой или твой  в смысле авторский? — Конечно же авторский! — расхохоталась Серафима. — Ты себе можешь представить супер мачо с моим идиотским характером? — Да-а-а, мечты… мечты. Настоящий мужик только в кино да в книжке и остался. Вымирают, как динозавры. Те вон тоже какие красавцы были. Мощные, брутальные, а на смену им кто пришел? То-то и оно. Что ни есть настоящий современный козел, — тяжело вздохнула Леська и пошла обдумывать бедственное положение окружающей прямоходящей фауны с атавизмами хомосапиезминизма.       Серафима уставилась на фотографии. РР смотрел на нее глазами сериального героя. Сложно ловить себя на мысли, что веришь в то, что актер играет самого себя, и в жизни он точь-в-точь такой же. Он просто не может быть другим. По определению. Чтобы создать такой образ, нужно точно знать, что делаешь. Кроме того, сквозь весь сериал сквозит кое-что еще. И это не игра. Это отношение актеров друг к другу. Оно так же прогрессирует, как и взаимоотношения самих персонажей. Вообще, Серафиме было свойственно периодами забыть компас и карту и отправиться, полагаясь на внутреннее чутье, в бурелом собственных философских дебрей. Она могла часами продираться сквозь хрустящий сухостой, обдумывая что-либо. Этим "чем-либо" могло быть что угодно, даже то, что никоим образом не собиралось подвергаться такому детальному рассмотрению. В итоге, опровергая закон о том, что истина рождается в споре, Серафимина истина рождалась в кромешной темноте философского леса. Сейчас на повестке дня стоял весьма мутный вопрос «да-нет-нет-да». Насколько «да» это «нет», и то же самое, но в обратную сторону. Если Райн Ривз настолько потрясающий актер, что легко играет то, чем не является, то тогда поклон ему чисто человеческий, а если играет самого себя, то здравствуй еще один член фан-клуба. Слава богу, что там нет дискриминации по возрасту, а то бы пришлось краснеть, что свободная тетка подобного возраста вдруг попуталась, заболела головой, увлекшись актером. Хотя, если посмотреть с другой стороны — почему нет? Своего рода тест на уровень эстрогена. Какая, в конце концов, разница, кто в кого и как влюблен? Выплескивается же пока. Большое спасибо за отличную новость… — Им, а Им, — голос Леськи отдернул Серафиму от крушения в чавкающий философский омут ее философского леса.       Лисенок сидела, утопив подбородок в гамаке сцепленных пальцев, и покачивала головой, напоминая китайский болванчик. — Слушай, а ты когда-нибудь гадала? — В детстве. У нас в деревне все гадали, даже старушки, а что? — Давай погадаем, а? Скоро святки. — А давай! — воодушевилась Серафима. — Хоть это чистой воды иррациональная чушь, зато весело.       Гамак пальцев подкинул Леськин подбородок, и лицо в полете поймало широченную улыбку. Вообще, наверное, улыбки летают сами по себе, потому что непосредственный процесс растягивания Леськиных губ в улыбку чеширского кота Имой замечен не был. Серафима терпеть не могла Алису в паре с ее чу′дной страной, считая это определенной степенью, скажем помягче, эмоционального нездоровья автора, но в данном случае, глядя на лисенка, она признала право на существование подобной выкладки. В конечном счете, конструкция пускового механизма не имела значения, потому что серотонин посыпался разноцветным драже с шоколадной начинкой. И Райн Ривз, и Рой Гейл и, дополняя трио, Грем Гордни пошли боком, теряя позиции своей значимости, и на первое место выдвинулась идея подготовиться к мероприятию гадания как следует. "Святки — это святое," - решили подруги и принялись детально вгрызаться в кучу вариантов, касаемых этого дела.       Взрослые по сути те же дети, выходящие из кабинета директора-жизни после промывания мозга восьмилитровой клизмой с битым стеклом, последовавшего за всеми свершенными проступками. Среднестатистический взрослый представляет собой многоуровневую матрешку, состоящую из сотни слоев, но неизменно имеющую в самой глубине зажатый эмбрион своего внутреннего ребенка. Другой вопрос: как часто каждый взрослый вскрывает все эти бесчисленные слои, чтобы позволить маленькому детскому существу вздохнуть, расправив легкие. И как только оно делает первый вздох, оно тут же предлагает альтернативу всем этим житейским упаковкам — игру, непосредственную и чистую, с гарантированным призом удовольствия.       Игра. Как редко все мы вспоминаем, что были когда-то детьми. Почти никто из нас не в силе понять, когда и при каких обстоятельствах мы покрыли внутреннего ребенка с дрожащим несросшимся родничком первой, тогда еще мягкой оболочкой. Никто из нас не помнит, как зарос этот родничок, перерезав связь с ангелами. И уж точно мало кто из нас, убираясь в доме и вытирая пыль, вспоминает, что надо открыть коросты собственной матрешки, чтобы свежий утренний луч коснулся нежного тельца. Ничто не сближает людей так, как общность интересов. Притяжение. Единственный правомерно существующий закон во вселенной. Без него все остальные законы перестают иметь силу. Без него ничто не существует, начиная от простейшей инфузории до скоплений космических галактик. Самая маленькая молекула существует за счет притяжения ядра и атомов. Атом — из-за притяжения протонов, электронов или чего-то, что там еще помимо них. Абсолютно все, будь оно биологическое или не биологическое, образовалось, как результат вступления в силу именно этого закона. Любая жизнь, как и не жизнь, по сути своей последствие притяжения. Общая тайна сближает людей, открывая им некое пространство с ограниченным набором ключей… — Сим, а Сим, — хитро начала Леська, — скажи честно, а на кого ты будешь гадать? — На мужчину, на кого ж еще. — Ну, понятное дело, что не на женщину. А на какого? — Да ни на какого. На какого-нибудь. — Вот и я, — вздохнула Леська — на какого-нибудь. Садись, два. Зачет не сдала, экзамен завалила. — Чего это? — А того это, что мы с тобой — одна другой краше, а сидим вот, друг друга подпираем. Нет в жизни справедливости. Вот ты мне скажи, что в нас не так? — В тебе все так, кроме одного. Все твои мужики женатые. Что ты от них хочешь? Что б они своих жен побросали? Так не дождешься. И, слава богу, что не дождешься, иначе что… — Что? — Придет он к тебе весь такой Ромео с брюшком, с начальной стадией простатита, с алиментами, без жилья и скажет: «Люблю, не могу, трамвай куплю. Всю жизнь тебя ждал». Ясный перец всю жизнь тебя ждал, только на кой он тебе такой прекрасный? — Да, где ж его неженатого-то найти? Те, что свободны, либо геи, либо мамкины сынки, либо маньяки. Нормальных мужиков сразу подбирают. — Ну, ведь везет же кому-то. Не все ж такие, как мы. — Ладно, я, — вздохнула Леська. — У меня это с детства. Все, что я когда-либо выбирала, в итоге оказывалось чем-то не тем. Мне все кажется каждый раз, что вот я, наконец, нашла идеальную любовь, а потом…       Леська обреченно махнула рукой. В жесте ее было больше смысла и слов, чем, если бы она произнесла это вслух. — Вот скажи мне, — вновь начала она после того, как подруги помолчали каждая о своем, — ты пишешь романы про любовь. Какие бы не были у тебя там люди, рано или поздно они эту любовь находят, а как же ты? Ты же, как писатель, должна знать про нее все. Где же тогда твоя любовь?       Серафима задумалась. Не то, чтобы она не знала… она знала. И очень хорошо знала. Помнила. Просто ей было до сих пор больно. Уже не так, как десять лет тому назад, но до сих пор больно. Где-то в глубине ее души, в самом дальнем уголке сердца осталась незамерзающая полынья, в которой билась одинокая птица, так и не сумевшая улететь в дальние теплые края. Она плескалась в этой полынье, выбиваясь из последних сил, и Серафима старательно подкармливала ее, понимая, что все меньше и меньше времени остается до того, как ее птица надежды намертво вмерзнет в лед. Ее великая любовь пять лет порхала в дивных садах, полных света и беззаботных ароматов цветов, шелестящих лепестками на легком теплом ветерке, совершенно не ожидая, что когда-нибудь наступит холодная мертвая зима. Зима наступила… Нет, она не наступила, она рухнула с небес огромным тяжелым комом, похоронив под собой все. Ее любовь, ее мужчина, муж, ее жизненный смысл однажды утром собрал чемоданы и… и она потеряла все. Зарплаты школьного учителя иностранного языка не хватило на съем отдельного жилья, и Серафима оказалась на улице. А дальше, как в наскоро и кое-как снятом сериале: ужас, больница, потеря ребенка, нищета и депрессия. Конец сериала был вполне предсказуем, но в последний момент с режиссером что-то случилось, и его дописывал уже кто-то другой. И этот другой, содрогнувшись от судьбы героини, ниспослал ей Леську, эту рыжую лисицу, и Серафима выжила. Леська умела топить снег, но прошло немало времени, прежде, чем ей удалось расслышать еле уловимое биение сердца Симкиной внутренней птицы. В какой-то момент она открыла глаза и поняла, что у серого много оттенков. Наверное, это было не так уж плохо, потому что вот уже десять лет именно серый спасал ее от жизни. Она перестала надеяться, ждать, волноваться, выплеснув всю свою женскую недосказанность в характеры литературных героев. Она могла делать с ними все, что можно, потому что знала, она спасет их в самый последний момент. — Знаешь, — начала Серафима, — наверное, мне нужно гораздо больше, чем просто любовь. Мне нужно понимание того, что я не ошиблась. Мне нужно, чтобы мужчина, выбрав меня, тоже знал, что не ошибся. — Мне тридцать пять, а тебе еще больше! — на последней ноте отчаяния воскликнула Леська. — Можно и дальше ждать и не дождаться! У нас на горизонте глухо и безнадежно! Может, к черту все эти любови?! Давно уже пора плюнуть и родить детей! Мы как-нибудь вырастили бы их вдвоем! Ну, были бы и у наших детей отцы-космонавты! Улетели, не прилетели! С кем не случается?!       Леська говорила жарко, но вдруг замолчала, понимая, что Серафима как-то странно смотрит на нее. — Им? — недоверчиво спросила она. — Ты чего? Я же… Еще десяток лет в лучшем случае, и мы с тобой даже оптом и со скидкой никому не нужны будем. Неужели ты не понимаешь? А кроме того… — Не стоит этого делать, — на какой-то потусторонней тональности невпопад произнесла Серафима. — Что делать? — от неожиданности и как-то глупо спросила Леська. — Если ты не сделал этого сразу, не стоит продолжать. Ты не принял решение, раз до сих пор стоишь здесь. Закуришь? — Им? — насторожилась лисенок. — С тобой все нормально? — Он ему так сказал. Точно. Это же очень важно. В этом весь смысл… — Серафима! — надавливая на интонации, позвала Леська. — А? Ой, прости. — Только не говори мне, что ты пишешь роман. Я тебе серьезные вещи тут объясняю, — интонации Лисенка съехали на нет. — Прости, — Серафиме стало неловко, и она накрыла ладонью руку подруги. — Сейчас мы все равно не решим эту проблему, сколько бы мы не говорили об этом. — Ну да. Конечно. Это я так. Так что там кто кому сказал? — Представь, главный герой. Рой стоит на парапете, раздумывая, что самое время топиться, чтобы избавиться от проблем, а мальчишка…  -Не стоит этого делать, — сказал он, прислоняясь спиной к ограждению и даже не глядя на мужчину, стоящего на парапете. — Что делать? — от неожиданности и как-то глупо спросил тот. — Если ты не сделал этого сразу, не стоит продолжать. — Почему ты в этом так уверен?       Энди выудил из кармана помятую пачку сигарет. Закурил. — Ты не принял решение, раз до сих пор стоишь здесь. Закуришь?       Он отвел руку в сторону, так и не повернувшись к незнакомцу. — Не супер, конечно, но курить можно, — продолжил парень, словно извиняясь…       Это было, пожалуй, все, что выдал компьютер ее мозга. Дальше следовал провал, а за ним вероятность так из него и не выползти. Серафима попросту уперлась в то, что дальше романа нет. Ну и что, что эти двое торчат сейчас на мосту? Она просто не представляет, что с ними делать. Да и делать-то как, раз она совершенно их не знает, не чувствует и уж точно не понимает?       Отправиться в навигацию без навигатора может только идиот. А еще без компаса и ни одного раза не ориентируясь по звездам. Серафима именно так и подумала. Про себя. В смысле, о себе. Леська, та другая. И навигатор ее точно указывает заданное направление, а именно «для здоровья». Она умеет вызывать желание. У нее талант. Ее либидо совершенно не желает обладать совестью, и лисенок, не считаясь с общепринятыми канонами, легко утоляет его голод. К тому же, у нее есть железноаргументированный принцип: с миру по нитке, нищему на портянки. Но это в зашифрованном варианте. Если все же применить коды, вычленив алгоритм, то принцип будет выглядеть так: с каждой жены по измене мужа, свободным женщинам на здоровье. Леська никогда не размышляет над этим, воспринимая, как данность в отличие от Серафимы, которая только тем и занимается, что думает. Вот и сейчас, оставшись наедине с конусом падающего от торшера света. Серафима занялась размышлениями. Значит так. Какого-то черта пароход не едет. Возникает вопрос: какого? Тестирование выдает несколько вариантов ответа: а) маршрут не проложен; б) уголь не заправлен: в) пароход сел на рифы и, наконец, капитан — полный идиот. Из всех вариантов ответа Серафима выбрала последний. Альтернативный роман об альтернативных отношениях, и надо просто сесть, взять и написать. Проблем-то? Конечно, перед глазами всегда есть Ромка. Безусловно, его можно разорвать, выдав каждому из еще недорожденных героев по куску, но кому-то достанется сердце, а кому-то, простите, член. Процессы, происходящие и в том, и в другом органе весьма отличны друг от друга, а роман предполагает их взаимодействие. Можно, конечно, в тридцать седьмой раз пересмотреть сериал, но получится так называемый «фик». И слово-то какое не супер. Смахивает на какое-то помешательство в мозгу с явно выраженной принадлежностью к психиатрии. Короче, все плохо. Роман не пишется, конь не валяется, пароход не едет. Полный абзац.       Серафима уставилась на харизму Грема Гордни, размазанную по лицу Райна Ривза и размноженную принтером марки «Кенон». «Ну, что, дорогой товарищ ГГ, он же РР, роман, как писать будем? — не мысленно, не вслух спросила Серафима. — У тебя имеются хоть какие-нибудь соображения?» И тут же ответила: «Вот и у меня никаких». Грем вперемешку с Райном изливался с фотографий десятком супер взглядов, и Серафима вдруг состроила ему гримасу. «Р-р-р, — прорычала она, — ты ведь так делал, а? И как только тебе, супернатуралу, в голову пришло сыграть гея? Как только ты влез в совершенно непонятную тебе шкуру? Ну, давай, признайся. По-любому, что бы ты не говорил, тебе было проще. У тебя такие же причиндалы, и ты хоть представляешь себе, что там с ними происходит. А мне что делать? Я лишь приблизительно могу понять, как у мужика встает член, а у собаки виляет хвост. Печалька, да? Вот и я о том же».       Ривз улыбался с картинок, и было в этом что-то… от Моны Лизы, что ли. Многокомпонентность. Серафима рассматривала фотографии, и к ней приходило понимание. Губы. Притягивают. Она впервые рассматривала их безотносительно к остальным чертам лица. Они цепляли взгляд. Вот уж точно, про них можно сказать «точеные», оптимального наполнения и изумительной формы. Идеальные губы. Они никогда не были просто закрыты или открыты. Они всегда имели выражение. Странно, да? Да. На всех снимках она видела не просто губы, она видела их игру, эмоции, выражения. Можно было просто поочередно закрывать остальную часть лица и всегда понимать, что именно испытывал человек в минуты этих съемок. Серафима удивилась. Она открывала в интернете картинку за картинкой, и каждая подтверждала эту мысль. Прекрасные губы с богатейшей мимикой. Их мимика точно шла в наборе с мимикой глаз, как нечто неразрывно однородное. Но вот что странно… Они были ей почему-то знакомы. Нет, сериал здесь не причем. Она вдруг поняла, что знает их на вкус. В смысле? Новость трезво вошла в мозг и осталась. Она точно знает… Незнакомец! В голове произошел ядерный взрыв. Ядра взрывались последовательно, по цепочке, возвращая ее к недавнему сну. Так и есть. Это он касался ее губами, входил языком, следом позволяя войти в образ. Так вот, как целуется ее литературный герой! Ее Рой Гейл Маккена! Откуда она взяла его имя? Оно было с ней с самого начала, пришло как-то вдруг уже сложившимся сочетанием, словно Ривз переложил его с губ в губы…       Пароход поперхнулся забитыми трубами и зашлепал по течению лопухами лопастей. Чтобы понять и прочувствовать характер своего героя не нужно ничего. Нужно лишь понять движения этих губ. Серафима была в шоке. Односекундно она влюбилась в целый табун мужиков, происходящих от этих губ. Здесь и РР, и ГГ, и РГМ и кто-то, кого она еще не... но кто ей уже… Такое с ней впервые, но оно нравится ей. Наверное, в ее возрасте это до абсурда глупо, хотя… Абсурд всегда происходит по нелогическим и не математическим законам и несет в себе долю здравомыслия и противоречия одновременно. Это то, что заставляет пройти процесс осмысления и в итоге упереться в нелепость, как произошедшую данность. Философские дебри Серафиминого леса заставили ее остановиться и признаться, выкрикивая громко, четко и при этом краснея, что она укомплектована возрастом, но ей до безумия нравится то, что имеет отношение к этим губам.       За окном вновь пушится снег. Мир тонет в уюте. Чайник на плите сопит, увлеченный важностью процесса, а Серафима смотрит в окно и… Нет, больше ничего. Просто смотрит и все. Созидание. Процесс таинственный, глубинный, творческий. Нельзя просто взять и создать новый мир. Он тайно рождается в глубине, и творец строит его из обожженных кирпичиков собственной души. Литературный герой тоже не может просто взять и появиться. Нет, он, конечно, может, но так и останется карандашным наброском, обреченным лишь чуть проступить из туманной пенки. И только тогда, когда творец согласен поделиться с ним всем, что имеет сам, он обретает уверенную самостоятельность. За окном падает снег. Это камертон души. Мудрый и размеренный. Именно в этой тональности, отражающейся эхом в глубине Серафиминой оболочки, и рождались сейчас те, кто заселит ее новый, еще пахнущий красками, клеем и свежей древесиной, мир. Она еще не поняла, но уже знала, кем будут ее мальчики, которые примут от нее ту судьбу, которую она даст.       Серафима вздрогнула, когда чайник, неистово грохоча крышкой, засвистел на режущей слух тональности. Не зря Ромка прозвал его шайтан-ведром. Это точно из категории злых духов, что беспардонно врываются, разрушая все созидательное вокруг. Хрупкий процесс создания мира был грубо прерван простым человеческим желанием — выпить чаю. Вода агрессивно зашипела в раскаленном носике, выплеснувшись клокочущим кипятком, и Серафима мгновенно вернулась в реальность. Все. Пароход сел на мель, куда чуть ранее приземлилась баржа, под завязку груженная жизненным скарбом проблем. Мысль разлетелась испуганными мотыльками, и теперь придется ловить их, чтобы вновь вернуть в стройный порядок. Жизнь проявилась черно-белым ню в реактиве реальности. Снег вновь стал просто снегом в багете оконной рамы, а ночь лишь затишьем в преддверие серости наезжающего издалека дня. И только внутри, в малюсеньком загончике испуганно заметалось понимание: ты — это лишь узелок в огромной органической молекуле, намертво впаянный в нее валентными связями, и нужно что-то, что вызовет химическую реакцию, способную в итоге эти связи разорвать. (1) Здесь и далее текст, выделенный курсивом, взят из романа того же автора «Мир, который без меня».