Карта желаний.

      Джесс только что ушла, и Райн невольно улыбнулся. Так было всегда. Она уходила, а запах оставался, словно продолжалась некая связь. Легкая тень сандала с вкраплениями лимона. Ривз уже давно решил, что это запах ее имени. Такие сильные ударные в начале, словно сгусток сандала, и разделяющиеся на лимонные нити в конце. Да и сама она состояла из двух Джессик с томным каштаном волос и глубиной ясного неба в глазах. Она могла быть нежной и понимающей в одно мгновение, а в следующее преображаться в пацанку с беззаботным игривым нравом. С виду тонкая и легкая, она седлала мотоцикл, и он ревел под ней яростью растревоженного гризли. Его верный и надежный друг. Его Джека, которую он знал на протяжении последней тысячи… Нет, двух тысяч или скорее трех тысяч лет или со времен последней миграции динозавров. Она появилась в классе, где учился Райн, наверное, лет в тринадцать, но он даже не заметил ее появления. Сильно озадаченный восстанием собственных гормонов, он лишь отметил на какой-то задней подкорке своего мозга, что по классу движется нечто, совсем его не привлекающее. Его популярность среди девочек колледжа вполне позволяла Ривзу не обращать никакого внимания на слишком худую и не очень общительную одноклассницу. К тому же Джессика была несколько лопоухой, что давало повод смеяться над ней всем, кому не лень. Райну было лень, и он не смеялся. И вот однажды, то ли перед Днем Благодарения, то ли чего-то еще произошло то, что намертво вколотило Джессику в его жизнь. Отсмотревшие концерт местных талантов одноклассники переместились в столовую для поедания праздничного обеда. Все стояли перед накрытым столом, произнося благодарственную молитву и заливаясь слюнями от предвкушения угощения. Когда наконец эта нудная часть мероприятия закончилась, всем предложили сесть. Любая жестокость всегда остается жестокостью, но она многократно усиливается, когда происходит при всеобщем одобрении. Джессика хотела сесть, но кто-то отодвинул стул, и она упала, сильно ударившись копчиком и опрокинув на себя тарелку с жареной индейкой и бобами в томате. Соус потек по лицу, смешиваясь со слезами и вызывая безудержный смех со всех сторон. Райн тоже рассмеялся, повернулся к Дэну, и… Он не видел такого выражения лица у своего закадычного друга аккурат со времен пребывания в подгузниках. Дэн выглядел мрачнее самой грозной из туч, и даже цвет лица его казался посеревшим. Ривз застыл с улыбкой, которая хоть и не сползла с лица, но переехала в категорию абсолютно идиотской. Иногда достаточно пары секунд, чтобы жизнь круто свернула в сторону, потому что в следующее мгновение Дэн со всей силы дал ему кулаком в лицо. «Это не смешно», — сказал, отвернулся, обошел стол, схватив пригоршню салфеток, и сел на корточки перед Джессикой. — Спасибо, — сквозь слезы прошептала девочки, и Райн вдруг увидел, как дрожат ее губы. — Я помогу, — ответил Дэн, стирая с ее лица следы соуса.       Только сейчас Райн почувствовал, как горячая дорожка потекла из носа к подбородку, сорвавшись кровяными кляксами на белоснежную рубашку. Он стоял отупевший и потерявшийся, лишь глупо размазывая по лицу кровь. Впервые в жизни он ощутил, как в нем взрываются гейзеры нахлынувших эмоций. Это была густая смесь обиды, негодования, непонимания, ревности, страха и восхищения. Где-то надломилась ампула стыда, и он всасывался каждой клеткой его существа. Мир словно замер вокруг, неготовый принять то, что только что произошло, и Ривз вдруг отчетливо понял, что кроме него самого, Дэна и Джессики все остальное вдруг стало абсолютно неважным. Дэн, который еще недавно мерился с ним пиписькой в попытке решить, кто круче, вдруг показался Райну кем-то недосягаемо взрослым. И без разницы, у кого, в конечном счете, оказалось длиннее, потому что не это, а что-то совсем другое теперь приобрело истинный, единственно правильный размер. Только сейчас, спустя какие-то минуты, глотая окровавленные слюни и глядя вслед уходящему другу и девочке, Ривз понял, что друг отвернулся от него. Резкое ощущение, что это навсегда ободрало шершавым краем все протоки сердца. Внутренняя катастрофа подняла волны ужаса, и ему захотелось заплакать. Кто-то протягивал салфетки, но Райн лишь отмахнулся со словами «да пошли вы».       Почему он думает об этом сейчас? С тех событий прошло уже почти четверть века, но каждая клетка организма до сих пор хранит об этом память. Он любил Дэна, любил Джессику, любил, когда они вместе, потому что это было до сих пор надежно и весело, но иногда ему было нужно, чтобы Джесс приходила одна. Среди них троих, именно Дэн был лидером. Его незатухающий, клокочущий внутренний двигатель генерировал бесконечные идеи, которые и выплескивались на друзей неотшлифованными и недодуманными. Дэн Магур… Мн-н… Ривз гордился им, прятал эту гордость где-то глубоко внутри, цеплялся за нее, потому что всегда, всю жизнь хотел быть похожим на друга. Он даже признался себе в этом. Однажды. Попытался поспорить с самим собой, но с грохотом проиграл. Дэн поршнем толкал их с Джессикой по жизни, не позволяя закиснуть. И только когда Джесс оставалась с ним наедине, Райн впускал ее в глубину своих внутренних чувств. Он открывал все двери своего сердца, распахивал настежь окна души, не боясь, что она случайно заглянет куда-нибудь не туда. Это было совершенно необходимо, ибо Дэн больше воспринимал его снаружи, и только Джессика всегда изнутри.       Только что они лежали рядом и разговаривали полушепотом. Откуда она знала, что разговаривать лежа, потому что сейчас он может только так, как-то на равных, что ли? Смотреть куда-то в одну точку и рассказывать друг другу что-то важное или сокровенное всегда проще. Даже молчать, глядя в эту точку, тоже важно, потому что почти знаешь, о чем молчит другой. — Джека, — начал Райн после пятиминутной паузы, — я все давно хочу спросить тебя. — М-м. — Почему тогда, два года назад ты отказала мне?       Джессика ответила не сразу. Не то, чтобы она не знала, она почему-то решила еще раз обдумать ответ. — Думаю, ты был не готов. — Двадцать лет назад ты мне отказала по другой причине. — Тогда была не готова я. — А сейчас готова? — Не знаю. Не думаю. Мне кажется, это не самая лучшая идея пожениться и все испортить. — Почему ты так уверена, что все испортится?       Джессика улыбнулась. Какое-то ее внутреннее пятнадцатое чувство выдало информацию о желтом уровне опасности, и она еще пристальнее и уже без улыбки взглянула Ривзу в глаза. — Райн? Что опять могло произойти, что мой друг-свободолюбец вдруг думает о таких вещах? В прошлый раз это был протест против себя самого, а что сейчас? Ривз приподнял одну бровь, и выражение его лица преобразовалось в нечто тоскливо-вопросительное. — Да так. Ничего. Просто интересно. У меня ведь осталась лишь одна возможность — просто лежать и о чем-то думать. — Ну что ж. Раз тебя так интересует эта тема, попробую объяснить. Ни ты, ни я, ни Дэн никогда не делали этого, видимо предпочитая не сам выбор, а именно его свободу. Это предполагает совсем другие категории. Всегда есть возможность отступить и что-то переиграть. В браке такой возможности нет, потому что ты не можешь отвечать только за себя и принимать решение один. Это серьезный шаг, и надо понимать, для чего ты собираешься его сделать. А вообще…       Джессика приподнялась на локте и, склонив голову к плечу, посмотрела на друга очень ласково. — Не слушай меня, ибо все, что я говорю — чистой воды рациональный эгоизм. Но даже он подсказывает мне, что с тобой что-то не так. Что случилось, Раи?       Он ответил не сразу, рассматривая попеременно зрачки ее глаз. — Наверное, мне просто не хватает Тима и Серафимы. Они так долго были в моей жизни, что, когда их не стало, я задумался о ней, задумался о том, зачем и куда я иду. — Не могу поверить, что слышу это от тебя. Великий Грем! Вечный борец за собственную свободу!.. — А ты и не слышишь, — Райн решил свернуть разговор. — Это я просто громко думаю вслух. Бред больной головы… сотрясение мозга, последствия и так далее.       Джессика ушла, оставив сандаловое воспоминание и теплый комочек в груди, и Райн закрыл глаза. Больше всего на свете сейчас ему хотелось заснуть. Просто заснуть и все. Чтобы ничего не чувствовать и ни о чем не думать. В голове тихо поднывала боль, словно протыкала каждую мысль булавкой. Что там говорила Серафима? Серебристые лисицы. Чем больше стараешься о них не думать, тем пристальнее делаешь это, и Ривз опять вернулся на старт. Он столько раз отрывался от него, но спустя какое-то время терял себя, вновь возвращаясь к началу. Что-то заело в его жизни, и он никак не может сойти с этого оборачивающегося круга. Вновь и вновь, раскинув мощные крылья, взлетает самолет, и Райн в бессилии бьет кулаком по стеклу. Время словно гвоздит его к месту, с каждым мгновением позволяя самолету лететь все дальше и дальше. Он так и не успел попрощаться с Серафимой, так и не успел сказать ей нечто, что теперь разделяет их миры полуоборотом диаметра земли… Ривз устало повернул голову, уставившись в окно. Огромный темнеющий мир, в потертостях вечерних облаков в белоснежном багете окна. Его набирающий густоту мрака черный квадрат…       Бесконечные взлеты самолета перемежались телефонным звонком. Одним и тем же. Повторяющимся и оборачивающимся вокруг летнего июльского дня. Того самого дня, когда жизнь бьется в щепки, теряет координаты и спутывается в непролазный колтун… — Привет, Макс! Как дела! Вы там что, читаете мои мысли?! Как раз думал вам позвонить, да вот закрутился. Все в силе? Еще раз уточни мне номер Тимкиного рейса… — Райн…       Эту паузу Ривз не забудет никогда. Не то, чтобы она была длинная. Она была бесконечная, тяжелая и емкая. — Тима сбила машина. — Что-о-о? Как он?! Все нормально?! Он жив? — Он жив, но все не очень нормально. Вернее, очень ненормально. Травмы тяжелые… — Да, говори же ты! Что ты тянешь?! — У него раздроблены ноги, разрыв селезенки и… Серьезные травмы головы…       Макс произнес все это на одной ноте, словно робот, который зачитывал вложенный в него текст. — Что значит «серьезные»? Что с головой? — Перелом костей, гематома и отек мозга. — Ты говорил с врачами? Какие прогнозы? — Никаких…       Что такое слова? Набор звуков, вербально привязанных к некому чему-то. Он кажется обоснованным, если произносится на известном языке, и выглядит совершенно случайным, касательно незнакомых языков., тех, которые ты слышишь, но не понимаешь смысла. Сейчас одно единственное слово вместило в себя огромное непонятное знание. Оно было жестоким и извращенным, потому что Тим Рей все еще был жив, но оно совершенно убивало, потому что не оставляло ему выбора. Ни Тиму, ни Максу, ни самому Ривзу, никому из тех, кто его любил, но оно садистски мучило, потому что все равно выдавливало надежду. За микронную долю секунды, за этот ничтожный промежуток между приговором и следующим словом Райн успел испытать такой великий ужас, что он легко мог бы покрыть планету в несколько толстых слоев. — …но я надеюсь…       Сейчас, спустя четыре месяца, валяясь на больничной койке в совершенно разобранном состоянии, Райн чувствовал, как с новой силой кровоточат стигматы на его сердце. Сейчас, когда он лишен возможности хоть что-то делать, чтобы немного забыть, эти кровоточащие раны, этот терновый венок на сердце, причиняют еще большую боль, чем тогда, когда адреналин заливал все.       Именно сейчас, лежа с переломанными ребрами и подвешенной ногой, Райн почти не выходил изнутри себя самого. Он ушел вглубь, словно старался найти там, что-то, что сможет ему помочь. Мир изменился, и принять его, войти с той точки, с которой он привык, уже не получается. Чтобы не сойти с ума, надо найти этому миру иное философское обоснование, потому что вновь придется понять свое положение в нем. Именно там, в глубине самого себя Райн нашел то, чего никогда раньше не знал и не чувствовал. Он вдруг понял, что его друзья, Дэн и Джесс — это что-то вросшее в него, ставшее частью его самого, словно это какие-то органы или части тела, сквозь которые идет единый кровоток. Они были рядом всегда, и он научился чувствовать и слышать через них. Серафима и Тим — это другое. Это что-то внешнее, но бесконечно близкое и в то же время далекое. Это то, к чему стремишься изо всех сил, потому что иначе нарушается возможность существовать. И теперь… Когда их нет, Райн отчетливо почувствовал, что в его жизни все перекосилось и, как следствие, в его внутреннем кровотоке образовались тромбы, и надо искать другие каналы в обход им. Только сейчас он понял, что есть что-то, что должно быть похоронено где-то в глубине, должно быть спрятано даже от самых близких людей. Может быть, он повзрослел? Или что-то еще? Еще так недавно они все носились по жизни свободные и счастливые, а сейчас его жизнь из размытых акварельных набросков перешла в графический эквивалент, и Ривз вдруг испугался. А что, если вдруг и Джесс, и Дэн не поймут его? Что, если осудят или посмеются? Или именно они правы, а не он, и это он идет куда-то не туда? Пусть так. В таком случае он отказывается быть правым, он все равно пойдет дальше…       Райн запутался в собственных мыслях. Опять фальстарт, потому что он возвращается к началу. Огромный темнеющий мир, в потертостях вечерних облаков в белоснежном багете окна. Его набирающий густоту мрака черный квадрат…       Тогда тоже были облака. Они висели на ночном небе обрывками паутины. Огромный незнакомый город, утомленный за день и теперь разглядывающий сны на чужом языке. Такой непохожий на другие города. Спокойный, рифленый, величественный. Свободный от пестрящего неона, баюкающий в ладонях подсветок горделивые здания. Райн чувствовал себя уютно, словно город доверял ему. Серафима что-то рассказывала, и он был счастлив. Она вела их по ночной Москве, словно разворачивая перед ними обертку за оберткой. Старый город дышал спокойствием, щедро одаривая им прохожих. Кремль с величайшим достоинством представлял взору исходящие теплом оранжевые стены… Тим был потрясен не меньше Ривза, бесконечно щелкая фотоаппаратом. Он хотел все. Здания, деревья, улицы. Дремавшие доселе гены всполошились в каждой клетке его существа, и Рей почти испытал дежавю, словно вспомнил что-то, словно это уже было с ним.       Рассвет выедал ночь, словно наносил основу для будущих красок. Сейчас нанесет карандашный набросок, потом прорисует детали, следом добавит объема, тени, полутени и после раскрасит маслом. По дремлющим сосудам улиц хлынет кровь дневной суеты, вскрывая коробочки с шумом и запахами.       Немного болели ноги, и усталость впрыскивала яд в мышцы, голод потягивался внутри, расправляя лапки с коготками. — Так, — наконец не выдержал Райн, — я как-то не планировал умереть посреди всей этой красоты от голода. Серафима, либо вы спасете ситуацию, либо я сейчас сяду посреди дороги и буду требовать представителей американского посольства прямо сюда. — Готов составить тебе компанию, — согласился Тим. — Серафима, вы хозяйка здешних мест, и вам под силу спасти двух умирающих американцев.       Серафима смутилась. Не то чтобы она не хотела спасти двух умирающих от голода мужиков, она просто поняла, что не знает, где именно можно поесть в семь утра. — Смотрите, ягуар! — вдруг воскликнул Ривз, нимало не обеспокоившись странностью заявления. — Что? — не сговариваясь, на двух языках одновременно переспросили его попутчики. — Когда Колумб высадился в Новом Свете, он так воскликнул, — пояснил Райн, улыбнувшись одним уголком рта.       Серафима и Рей переглянулись. — Майн Рид. Всадник без головы, — пояснил Ривз, указывая на крупную светящуюся надпись «Макдоналдс» на английском языке. — За что я и люблю Америку, это за то, что она думает о своих гражданах, находящихся в бедственном положении на другом конце света. — Ну, в общем, да, — довольно скептически согласился Тим. — Есть в этом что-то притягательное — приехать сюда, чтобы поесть то, что уже не ешь дома. Иногда я тоскую по той еде, которую предлагали в доме бабушки… — А что там подавали? — поинтересовалась Серафима. — Я не знаю, как это называлось, но точно помню красный суп… — Борщ?       Рей просветлел. Упоминание названия русского блюда вызвало бескрайнюю американскую улыбку. — Знаете что? — вдруг воспрянула Серафима…       А дальше все пошло по законам романа, то есть так, как почти не случается в жизни. Два красавца, почти принца в понимании огромного числа поклонниц, согласились посетить далеко не роскошную, откровенно съемную квартиру Золушки. По законам жанра Золушка умела готовить и вышивать крестиком, однако, совершенно не разбиралась в приемах обольщения принцев. Отчасти это спасало и саму героиню, и героев, потому как исключало глупую идею кокетства с далеко играющими надеждами. Серафима была человеком достаточно зрелым, потому и допускала наличие отношений между мужчиной и женщиной на уровне и условиях дружбы. Ну, в самом деле она является тем случайным человеком, который может просто удовлетворить жажду иностранца по освоению для информации незнакомой территории, культуры, архитектуры и еще сотни разнообразных факторов. Поэтому вслед за упоминанием борща последовало Московское метро, Чистые Пруды с разжиревшими утками, Сретенка с мудрой усталостью фасадов и чебуречная со «стоячими» столиками, которая находилась там, наверное, со времен зарождения мысли об основании мира. А после навалилась усталость…       Серафима ехала домой, едва удерживая тяжелеющую голову. Она даже пыталась думать, но шум метро заглушал путающиеся мысли, закручивая их в еще более тугой дред. Рядом с оглушающим грохотом тонул ее пароход. Она, правда, не совсем понимала это, поэтому и не слышала, как он уже начал хлюпать корабельными клаксонами. Сюжет как-то неожиданно приобрел тяжесть и глубину, пороки героев усилились, и конфликт пошел вглубь. Пароход основательно осел ниже ватерлинии, а палуба не выдерживала навалившегося груза. Серафима судорожно пыталась найти фарватер, но в итоге сюжет получил пробоину на порогах, плюхнувшись днищем на мель. Было странно. Прообразы ее героев оказались далеко не такими, какими входили в начало романа. Кто-то более опытный, чем она, капал в мысли переоценку всех действующих лиц. Получалось, что Тим Рей играл самого себя в образе Джерри Финна, а Райн Ривз совершенно ни одного миллиметра, ни одного раза и ни одного грамма не имел к Грему Гордни никакого отношения. Если Рей и в жизни, и в фильме был легок, улыбчив и положителен, то Ривз, не включающий всякий раз Грема, оказался малословен, задумчив и сдержан. Так странно, как им удалось столь мастерски сыграть ведомого и ведущего, обвести вокруг пальца миллионы зрителей, если в жизни все было с точностью до наоборот. Казалось, живчик Тим, как маленький буксир, тянул за собой на тросе неподъемную баржу Райна. Баржа Райна… Интересная оценка. Серафима обдумала эту мысль, поставив увесистый жирный знак вопроса. Она вспомнила об огромном количестве прочитанных ею интервью Ривза, и на всех них вместе взятых, и на каждом отдельно, он смог ничего не ответить по поводу своей личной жизни. Не ответил он и за время их общения. Тим тоже не распахивал душу наизнанку, но отвечал на вопросы вполне адекватно и до определенной степени открыто… Серафима все больше вязла в своих мыслях. Рибай вперемешку с чебуреками, Ривз в одной куче с Реем, пароход, баржа, жирные утки, гуси, лебеди, вороны, привокзальные бомжи, котлеты, бабы с кошелками… … … Блин! Осторожно, двери закрываются. Следующая станция… Серафима вздрогнула. «Следующая станция» была в пяти остановках от дома, то есть в десяти остановках, как нефиг-нафиг туда-сюда по метро. А еще в сумке разрывается телефон, и кто-то наивно полагает, что может вот так просто вторгаться в ее жизнь. А если она не хочет? Она не хочет, поэтому пусть разрывается. Имеет же она право его не слышать? Но тот, на другом конце связи очевидно так не считает, и вслед телефонным звонкам, навязчиво выдавливается звук прибывшей эсэмэски. Достали! Серафима устало лезет в сумку, пытаясь нащупать телефон… «Это Райн. Просто хотел сказать „спасибо“».       Нет, Леську изменить нельзя. Она — стопроцентная женщина, и Серафима это знает. Леська в панике перемещается по квартире, таская за собой содержимое всего гардероба. То ищет блузку, то ремень, потом платье и бусы, натягивая юбку, одновременно снимает джинсы… И так уже по седьмому кругу ада. Серафима режет салат и улыбается. — Хочешь затмить всех, надень красное платье. У тебя соблазнительная грудь, и это трудно не заметить. — Красное меня полнит! Это все твои пирожки! Знала бы раньше, купила бы себе собачий намордник и строгий ошейник! — Лись, это просто гости. — Гости тоже бывают мужчинами! Тем более такими! — Успокойся, — философски замечает Серафима. — Один из них открытый гей, а второй… — Раз до такого возраста не женился, либо извращенец, либо голубой, либо, чего еще хуже, импотент. — Не думаю, что он извращенец или импотент… — Тем более! Значит, что остается? Раз мы не сможем поразить их твердым членом, надо сражаться всеми остальными частями тела! Неужели непонятно?! Красное, говоришь? Может быть. — Понятно, и потому весь остальной арсенал в данном случае in vain. — Им, — Леська вдруг перестала метаться и села, свесив руки между коленей. — Скажи мне, почему все самые классные мужики всегда оказываются геями? А те, что не геи… Их быстренько вылавливают стаи пираний! Кто все это так придумал и для чего?! Это, чтобы мы, оставшиеся бабы, расхватали все остальное дерьмо? Почему мы так отчаянно сражаемся за эти оставшиеся отростки ливера? — Ну, потому что в этом есть какой-то определенный смысл. — Определенный смысл? Игра в одни ворота! Мы, бабы, в муках производим их на свет, а они потом воротят нос от обвисших сисек и, вообще, не хотят отрабатывать. Они что, думают, их только для их же собственного удовольствия рожают? — Но ведь ты тоже хочешь родить… — Хочу! И что?! Я точно знаю, что рожу настоящего мужика! Надо их всех обязать дать каждой бабе по ребенку и заставить заботиться о нем… — Кто должен дать каждой бабе по ребенку? — весело спросил материализовавшийся в дверном проеме Ромка. — - Каждый пидор, и ты в том числе! — зло огрызнулась Леська, даже не взглянув на феечку. — Вон твой благоневерный наделал жене детей и теперь может тратить сперму куда ему заблагорассудится. Вроде бы, как задачу выполнил. А ты? Думать об этом не думаешь! На себе свой род обрезаешь. А, — она обреченно и раздраженно махнула рукой, — чего зря голосовые связки рвать? Разве кто меня услышит?       Серафима отложила салат и присела на табурет. — Лесь, давай по чайку? Или вот коньячку хлебни. Чего ты так разбуянилась? У нас сегодня просто гости. Перестань каждого мужика сканировать на предмет ребенка. — А чего их сканировать? Они уже миллион раз просканированы. — Лесечка, девочка моя, — жалобно проблеял Ромка. — Можно же эко сделать или усыновить кого-то на крайняк. — Спасибо за совет, а то я без тебя не знала. Усыновишь, потом неизвестно какие гены всплывут, а на эко полмиллиона надо. Где я такие деньги возьму? В общем, умру я в одинокой старости в доме для престарелых с тобой в соседней кровати.       Ромка задорно засмеялся, обнял ее за плечо и притянул к себе. — В соседней не согласен. — Чего смеешься? Будем друг другу челюсти из стаканчика подавать. Ты меня слева, а я тебя справа подпирать. И нечего тут смеяться. Это ты сейчас такой красивый, а оглянуться не успеешь, как у тебя хрен лоскутком повиснет, а у меня сиськи к животу ушками спаниеля прилипнут. Вот вам и вся любовь. Ты зря жизнь прожил, я зря. Ты — красавец, я — красотка. Представляешь, какой красоты мы с тобой мир лишили? И все потому, что ты — гей, а я дура невезучая… — Да-а-а, — протянул Ромка. — Печалька, да и только. Бедный мир. — Бедный ты, и бедная я. А еще Серафима и ее этот Ривз. И все потому, что вам с ним плевка спермы жалко, — заключила Леська и совсем сникла. — Ром, а Ром, — мягко сказала Серафима. — Неплохая мысль. Может, вам подумать на досуге? А я бы помогла лисенку малыша вырастить. Было бы нам всем счастье. — Вы чего? — взбудоражился Ромка. — Тяжелых наркотиков наглотались, что ли? Какой из меня донор спермы? Да я в обморок упаду. Вы чего, девки, совсем с катушек слетели? — Вот и я о том же, — вздохнула Леська. — Нет нынче мужиков. И куда бог смотрит, раздавая причиндалы? Сейчас еще двое таких же недомужиков приедут. Во веселье, хотя я где-то слышала, что у Рея, кажись, двое детей по разным углам света растут. Не падает же он от этого в обморок. — В смысле двое детей? — не понял Ромка. — Это как это он умудрился, раз он открытый гей? — А ты его спроси, раз уж такая оказия выпадает…       Почему он думает об этом сейчас? Райн чувствовал, что запутался. Сам запутался в одном единственном дереве собственной жизни. Он почти раскопал его корни, проделав туннели неимоверной глубины, но так и не пришел ни к какому истоку. Истока не было, но в буйных красках выдавилось осознание, четкая и ясная картина с сумасшедшим смыслом. Четверо самых главных людей его взрослой жизни. Они жили как-то по прямой, что ли. Шли по каким-то колышкам и вешкам, словно точно знали, к чему должны прийти, и только он один… Его болтало поперек их жизней с невероятной амплитудой галсов. Может, это и не так, ведь он тоже сложившаяся выбродившая личность со своим багажом опыта, но… Как-то одиноко и голо. Как-то именно он так остро нуждается в них. Почему? Упасть на грудь и разрыдаться? Просто повыть или поскулить? Чем они смогли бы помочь? Раскопать его в куче заваливших вопросов? Поставить копытами на рельсы и дать пинка под корму? Тим Рей. Он всегда делал то, что хотел и тогда, когда хотел. Вот и сейчас взял и умер. И плевать ему теперь, что там творится с Райном. Ривз не виноват в его смерти, но эта невиновность теперь не стоит и четверти поизносившегося цента. А Серафима? Может быть, она и не всегда делала то, что хотела, но точно всегда делала то, что Райн никак не мог понять. Не понимал он и сейчас, почему она вот так просто взяла и уехала. И это его непонимание не стоит другой четверти того же самого истрепавшегося цента…       Серафиму понять трудно. Райн точно это знал, и знал настолько, что, произведя внутри себя раскопки, понял, что не нашел ни единой клетки, которой мог бы это сделать. Эти русские… Инопланетяне на этой земле. Не похожи ни на кого, делают все не как все, думают не так, как все, да и живут сами по себе, то есть не как все.       Первое, что поразило Райна в гостях у Серафимы — это габариты квартиры. Он почему-то сразу подумал про Алису в стране чудес. И до какого такого состояния нужно ужаться, чтобы чувствовать себя в состоянии разойтись с кем-то в коридоре, не втягивая живот? После, войдя на кухню, он поразился еще больше. Как это возможно вместить на крошечный стол то, что на нем умещалось. То, что на нем умещалось, не поддавалось никаким категориям понимания, кроме одной — это непонятная, чисто русская еда. Такое изобилие он видел пару раз в жизни, и то на каких-то мега-фуршетах. Потом пришло еще большее удивление, когда все присутствующие, а именно шесть человек, самым волшебно-непонятным образом расселись вокруг стола вперемешку со смущением. Смущения оказалось достаточно много, и оно поначалу занимало как раз достаточно много места. Но смущение в России — категория временная, и оно неизвестно куда испаряется аккурат в тот самый момент, когда на него начинают давить чисто русским средством, а именно первой стопкой водки. Стопка водки ни одного раза не стакан с бурбоном, потому и потребляется теми же самыми странными русскими в паре с хорошей закусочкой. Закусочка бывает обильная и весьма разнообразная, а момент достигания водкой непосредственно желудка почему-то сопровождается поморщиванием лица и занюхиванием чем-то имеющим весьма непонятное к ней отношение. Кстати, момент непосредственно перед ее заглатыванием тоже имеет характерную особенность шумного всевыталкивающего выдоха. И Райну, и Тиму пришлось признаться, что вряд ли им приходилось раньше постичь столь сложную и выверенную программу. Однако программа работала. Как ни странно и вопреки всему.       Время в России тоже имеет какую-то определенную размеренность. Вроде бы оно течет, как течет, но, и вроде бы даже медленно, но при всем том умещает в себя огромное количество событий. Уже к концу первого часа американцы забыли, что они американцы, перейдя в категорию граждан мира. Русские оказались действительно до одури гостеприимными и дружелюбными. Еда показалась странной, но при этом чертовски вкусной. Смех и шутки, по всей вероятности, являлись тем секретным оружием, что легко вскрывает замки чужестранной души. Слушая через переводчика все, что говорилось за столом, Райн на каком-то пятнадцатом подсознательном уровне почти понял, почему русским под силу выгуливать медведей по городским улицам. Короче, они ему нравились. И Ромка, раскрасневшийся в кольце рук Матвея, и Матвей, счастливый, потому что крадет свое счастье у кого-то еще. Ему нравилась и Леська, состоявшая из пружинистого кокетства, и Серафима, немного молчаливая, но такая диснеевская фея, наколдовывающая нечто волшебное на столе. А еще он был счастлив потому, что Рей тоже светился от счастья и даже гордился несколько раз своей непосредственной причастностью к России. А еще никто не лез к нему в душу, и это было удивительно. Он ведь тоже привык красть свое непростое счастье у всего мира и самого себя. Он был сейчас здесь, Тим был сейчас здесь, эти люди и… и все. За ним не охотились обезумевшие фанатки, готовые жевать и пережевывать его ношеное белье. Простые люди, внутри такие же, как и он, говорили о простых вещах, смеялись, шутили, и он понял, что их интересует он, Райн Ривз, а не он, Грем Гордни.       Ночь сыпалась снегом мотыльков, решивших, что нашли свое солнце под стеклянным абажуром и стучащихся в окно в надежде долететь до него… Устал. Очень устал. Устал от перелетов, устал от неудач, устал от замятости жизни. А еще устал от боли, нудной и постоянной, проковырявшей пещеру в глубине мозга и беснующейся в ней. А Серафима видит, словно по лбу Райна бежит информационная полоска с кратким описанием его переживаний. И дальше он идет за ней в комнату и… Касание ее рук действительно волшебные. Наверное он хотел их, только не знал, как признаться самому себе. Они мягкие, даже когда давят на какие-то точки, а после отпускают, и через эти точки по каплям уходит боль. — Полежите здесь минут пятнадцать, — она шепчет, потому что он слишком расслаблен. — Я надеюсь, голова стала легче. — Угу, — нет, он не говорит вслух, а лишь отвечает глазами, чуть сильнее смыкая веки. — Вот и хорошо. Вам надо больше отдыхать. Смена часовых поясов непростая вещь. — Но… — Чу-чу-чу. Через пятнадцать минут я вернусь.       Маленькая комнатка с нехитрой старой мебелью, картинки, приколотые к обоям булавками, задвинутые занавески с пятном от уличного фонаря… Странный-странный мир. Его хочется постичь. Потому что просто хочется, и потому что он часть Рея. А еще есть какая-то ревность, потому что он ни слова не знает по-русски. Черт возьми! Никогда не думал о том, что можно так злиться на самого себя. За стеной слышится смех и обрывки чужой речи… А язык ему нравится. Звучит красиво. Взять и выучить? А почему нет? Не особо нужно? А кого это волнует? Просто взять и просто выучить, потому что…       Даже дверь скрипит как-то не по-американски. Она точно скрипит на чужом языке. Кто-то осторожно заглядывает в комнату, словно хочет проверить, не спит ли Ривз. — Райн? — Тим Рей. — Так странно, — невпопад отвечает Ривз. — Как твоя голова? — Не знаю. Я забыл о ней. Подойди. Я хочу тебе что-то сказать. — Ну. — Я… — О, нет! — воскликнул Тим. — Что угодно, только не включай Грема. Пойдем лучше к остальным. Ты пропустил и так слишком много. Я бы сказал непростительно много. У нас фантастическая идея. Когда услышишь, вы с Гремом сожрете друг друга.       А дальше… Дальше Райн вновь подумал, что эти русские даже более странные, чем ему казалось еще несколько дней назад. Он вышел на кухню и понял, что земля, по меньшей мере, повернулась за время его отсутствия вполоборота. Его появлению обрадовались так, словно он был… Как это там у них говорят? Свой в дерево. Нет. Как же это? Свой в доску. Веселье шло полным ходом. За столом общались люди, знавшие друг друга лет сто не меньше. — Мы скучали, — заявила Леська, и на лице ее обозначилось выражение, словно собравшее всю скорбь еврейского народа за последние три тысячи лет. — Как голова? — спросил Матвей с глубоким дружеским интересом. — Словно только что из магазина, — не успел договорить Ривз, как его перебил Ромка: — Надеюсь не секонд запчастей… — Я пропустил что-то интересное? — переминаясь с ноги на ногу, поинтересовался Райн. — Ну да, — заверил Тим. — Мы обсудили законы образования вселенной, личность в современном обществе по пониманию аборигенов Австралии, народные мотивы в песнях синих китов и возможность пешей прогулки к северному полюсу при неблагоприятном южном ветре.       Рей смотрел на него так открыто и серьезно, что Райн был готов почти поверить ему. — И все же, как голова? — спросила Серафима, и Ривз только сейчас вспомнил, что она у него есть. — Я почти решил украсть вас для личного пользования, — сознался он. — Не-не-не! — воскликнул Ромка, как только Матвей перевел ему. — У вас против нас санкции и все такое, так что, как в музее — только глазками, а руточками ни-ни. Обстановка нынче нестабильная, а женщины испокон веков являлись причинами военных конфликтов… — Перестань, — одернула его Леська. — Может она там свое счастье найдет. Райн — мужчина видный, красивый. Представляешь, какие от него детки могут быть? Райн, вы не хотите подумать в этом направлении?       Ривз краснел по мере того, как Рей переводил ему. — Не слушайте их, — Серафима решила спасти ситуацию. — Они просто немного пьяные, вот и несут всякую чушь.       Хоть чушь и была всякой, она все равно запустила в мозгу Райна мыслительно-аналитический процесс, и он априори привел бы к какому-нибудь ответу, если бы в этот самый момент на телефоне Матвея не раздался бы звук прибывшей смс. — Ну вот, — удовлетворенно заключил тот. — Пришло подтверждение на бронь билетов. — Ой, Райн! — взвился Тим. — Не успел тебе сообщить, что завтра ночью мы едим в Санкт- Петербург. — В Санкт-Петербург?..       Гены — это зараза. Еще какая зараза! И главное состоит в том, что она неизлечима. Райн понял это, глядя на Тима Рея. Он всегда был непредсказуем в отличие от него самого любимого, и Ривзу казалось, что он почти очертил мутные границы этой самой непредсказуемости, но… Нет. Нет. И еще раз нет. Россия сеяла свои непонятные вирусы, и гены Тима не на шутку взбрыкивали. — В Санкт-Петербург?.. — Ну, ведь это ж классно, — Рей ответил так, словно только тем и занимался, что всю жизнь собирался именно туда. — Наверное, — не то согласился, не то озадачился Райн.       Питер предстал перед глазами старинным кружевом в кайме атласных каналов. Величественный. Спокойный. Глубокий. Он состоял из загадок и тайн, влюблял в себя, позволял восхищаться. В каждой своей точке город существовал в многомерном измерении. Одновременно хотелось смотреть и вверх, и вниз, и в стороны, и вглубь. А воздух… Какой-то спокойный и древний. Здесь и дышалось медленнее, и существовалось медленнее, и даже думалось медленнее. На минуту Райну даже показалось, что город неподвижен, что ли, словно огромный гвоздь, вбитый в эту точку, вокруг которого вращается весь остальной мир. Он испытывал какое-то странное счастье, такое, какого он еще не знал. Наверное, оно было абсолютным, потому что он не думал о прошлом, не хотел беспокоиться о будущем и хотел быть только в «сейчас». Он вдруг ощутил, что богат чем-то, о чем даже не подозревал. Что-то менялось в его жизни, и он не сопротивлялся.