Карта желаний.

      Терять можно разное и по-разному. Можно терять так, что и не заметишь потерю сразу. Или заметишь, но наклониться лень. Да и не стоит она усилий. Вроде бы уже сейчас не сильно нужно, так за коим фигом тянуть это дальше? Логично так, что даже не стоит заморачиваться. Есть потери по обоюдному с собой согласию. Это как бы и не совсем потери, потому что всегда знаешь, где это ненужное оставил. Другой вопрос — возьмешь потом или нет. И это уже не потеря, а некая дежавю с массой различных исходов. Можно терять один раз и насовсем, но это фатальность. Некий разрыв во времени, когда в пучке параллельных жизней одна нить вдруг берет и обрывается. Это такой странный временной отрезок, который при ближайшем рассмотрении уходит далеко вглубь. Очень трудно уловить ту микронную точку, до которой существует «ЕЩЕ», а после которой уже «НИКОГДА». Этот мельчайший милипиксель многомерного пространства и называется смертью. Это такая точка, бугорок, колышек, о который спотыкается бегущая нить твоей жизни, раскалывая пузырек с ядом. Горечь впрыскивается, вмешивается, врывается, навсегда отравляя вкус жизни. Разделение во времени. Разделение самого времени. Когда для одного это самое время останавливается, сворачивается в спираль, врастая само в себя, а для другого растягивается, отодвигая друг от друга две ближайшие точки градуировки собственной шкалы. Это мучительно. Включается классический закон торможения, который постепенно сбрасывает скорость неприятия. Все стремиться к той единственной точке физического покоя, когда человек, в конце концов, вынужден принять потерю, как неизбежность. Можно скулить. Можно плакать. Можно выть, но это всего лишь отголосок. Тоска — это звук одиночества, и каждый знает, какие высокие ноты она способна брать. А есть потери, суть которых — пытка. Это плоскостные потери, когда пространство делится на пласты. Люди теряются, продолжая существовать в одинаковом, относительно одинаковом времени, не в состоянии друг друга отыскать. Просто перейти из одного пласта в другой невозможно, потому что время не делает поворотов. Не создает углов, и хотя оно существует одновременно во всех направлениях, оно существует прямоточно и никак по-другому. И имя ему — неизвестность. Неизвестность порождает надежду, но она же ее и убивает. Здесь все не имеет значение, кроме размера этой самой надежды. Это иррациональность вечного маятника, который при таких условиях не сможет остановиться никогда…       Вот уже минут пятнадцать Райн молча смотрел перед собой. Пожалуй, это единственное, что он мог, ибо жизнь только что зачитала ему обвинения и вынесла приговор. Наказание считать условным с испытательным сроком в течение… Это для того, чтобы он думал. В голове что-то никак не могли поделить кукушка и дятел, в груди мышь безостановочно грызла реберную кость, а в ноге, в области колена неугомонно возилось какое-то существо, сплошь состоящее из шипов и колючек. Где-то над головой пикал прибор, разделяя время на какие-то только ему одному известные промежутки. Ривзу казалось, что этот тикающий прибор должен быть похож на часы с мишкой и гирьками, которые висели тысячу лет тому назад в его детской комнате. Металлический мишка мотал лапкой, весело отсчитывая секунды. Почему именно сейчас Райн думает о нем? Почему хочет, чтобы именно он оказался сейчас над его головой? Всегда лучше думать с начала, чтобы подойти к тому моменту, когда жизнь так неловко поскользнулась на повороте, что при падении переломала себе все ребра, и понять, что именно ты сделал не так, чтобы ее так занесло. Именно сейчас в голове Райна включался процесс латентного торможения, когда нечто носилось по чердакам забитой памяти, последовательно выхватывая из пыльных ящиков мельчайшие частички паззла, чтобы сложить воедино всю прожитую жизнь. Он вдруг вспомнил такие вещи, о которых, казалось, никогда и не знал. В суете его жизни они были ему не нужны, зато сейчас… Сейчас все имело совершенно другой ракурс. Райн смотрел на свою ногу, закатанную в гипс и подвешенную на каких-то растяжках, с неожиданной для себя, почти философской точки зрения. Ему казалось, что именно так и выглядит его жизнь. Тяжелая, неуклюжая, зафиксированная в пространстве непонятными, но тугими связями. Оно так и есть. Внутри — скомканная душа, а вокруг заскорузлые оболочки его социального существования. То, что он сотворил со своей ногой — это результат его личного старания. И Райн вдруг подумал о фразе, которую слышал где-то и забыл, но сейчас это мозговое торможение выволокло ее оттуда, отряхнуло, и вот она! Торчит посреди его мыслей. Совершенная и неоспоримая. «Случайность — это хорошо спланированная необходимость». Его, наверное, несло бы и дальше и, бог знает, куда бы вынесло, но теперь… Лежи и думай, какого черта ты наворотил. Что с упорством маньяка делал, что находишься там, где ты есть. Ритм современной жизни жесток. Мы все куда-то летим, несемся, спешим. На такой скорости думать невозможно, поэтому мы и не думаем. Принимаем за свои часто чужие фразы и радуемся, что за нас уже кто-то другой (неважно, кто) уже все обдумал и решил. Так ведь проще. Фаст фуд и только. А что в нем — неважно. Главное, оно глотабельно и имеет вкус.       Эти часы с ходиками. Милый детский мишка с лапкой. Так хочется верить, что это именно он, но оглянись… чуть поверни голову и увидишь просто всплески зеленой точки на темном мониторе. Электрическое свечение, откусывающее мгновения жизни. Всплеск — минус одно. Еще всплеск — минус еще одно. Думай, Райн. Думай. Ищи выход из квеста, который сам же себе и устроил. Найдешь — флаг тебе в руку. Ну, а не найдешь — извини. Друзья, близкие, они будут переживать за тебя. Они будут давать подсказки, но они останутся по другую сторону стекла, и выбираться по-любому придется в одиночку…       Напротив, на стене картина с каким-то натюрмортом. Может, он и красивый, но не разглядеть, потому что изображение плавится и течет. Размываются контуры багета, смазывая и ломая форму. Куда-то съезжает, искрясь радужными всплесками светильник на потолке. Кажется, еще немного и он посыплется оплавленными пятнами. Весь мир вокруг дрожит расплывающимся миражем. Что это? Слезы? Странно? Да. Райн чувствует горячие дорожки. Капли стыдливо пробегают от глаз, спеша спрятаться в ушных раковинах и даже соскальзывают внутрь, в самое ухо, чтобы смешаться и затеряться там, в разогревающемся потоке отчаяния и досады…       Серафима не показалась ему красавицей, но… Странно, он никогда не думал об этом, потому что в тот момент думал о другом. Так ему казалось, но чертово торможение доказывало обратное. Вот он, файл. Вскрыт и выставлен на обозрение. Видимо тогда это не имело значения, потому и было отсортировано и отправлено в хранилище.       Серафима не показалась ему красавицей, но было в ней что-то, что делало это неважным. Она стесняется и жмется, теребя обеими руками и прижимая к животу сумочку на длинном ремешке, словно это некий спасительный барьер. У нее барьер, а у него катастрофическая головная боль, и он не видит ни сумочку, ни то, как она прижимает ее. Он не видит даже саму Серафиму, потому что цепляется за что-то, как за ветку, чтобы не утонуть в болоте своей боли. Первое, что он помнит — это ее руки. Они такие мягкие и теплые. Она касается его ладонями, и пересыщенная боль словно притягивается к ним. Впитывается ими. Серафима убирает руки, и они забирают его боль. И уже неважно, красавица она или нет, потому что Райн понимает, что перестает существовать, и начинает жить. И ему хочется верить ей. И он верит.       Красивая мелодия на телефоне. Так много говорит о его хозяине. Это здорово слышать вместо безразличных гудков звучание легкой песни. — Алло. — Серафима, это Райн.       Она удивлена. Оглядывается. Ветер закидывает на лицо прядку волос, наверное, чтобы скрыть удивление, но Серафима отводит ее, и Ривз все же видит это самое удивление. — Можно я позвоню вам вечером?       Она отвечает не сразу. Все верно. Нужно время, секунды времени, чтобы посмотреть на подругу, а после вновь взглянуть на него. Неожиданно, но он ждет ответа, и она говорит «да». Неуверенно как-то, но «да» имеет одну неоспоримую характеристику. Согласие. И он позвонил вечером. Именно в тот момент, когда Серафиме было проще всего поперхнуться чаем. Вечно голодная Леська что-то говорила, смачно пережевывая кусок совсем не страдающего худобой бутерброда, но застыла, так и не проглотив его. Серафима отвечала кому-то по-английски, и Леське не нужно быть экспертом-дознавателем, чтобы понять, с кем она разговаривает.       А еще говорят, что время течет неизменно и постоянно. Какое там постоянно? Нет ничего более непостоянного, чем время. То оно, словно ложится песчаным пластом в стоячей воде, то начинает валиться подобно шлепкам снега с оттаявшей крыши. Сейчас оно катилось кубарем с горы, свернувшись в нарезанные спирали. Да, он позвонил. По всему видать, Райн был, как у нас говорят, конкретным мужиком, потому как имел совершенно конкретные планы, о чем и не постеснялся заявить незамедлительно. «Я хочу вас похитить». Вот прямо так и заявил, словно шлепнул кулаком по воде, обдав всех вокруг потоками брызг. Заявил и засмеялся. Серафима растерялась. Собственно, как и должна была. Чудодейственный закон бутерброда. Нет, не тот, когда он неизменно падает маслом вниз, ибо это второй его закон. А первый? Во-о-от. Этот закон почти никто не знает, потому что психологической конфликтологией мало кто занимается, а зря. «Резанул и сверху маслом смазал». Тонкая философия. И цель поставлена жестко, и крови нет. Оппонент не сразу в состоянии понять, что его убили неким высказыванием, потому как сбит с толку. Вот тут, пока он теплый и размятый, самое время и углублять постановку задачи. Аккуратно смазывая первый шок маслом. «Я давно мечтал посмотреть Москву и хотел бы попросить вас об этом». А после небольшая пауза и дальше еще слой масла: «Если, конечно, вы согласитесь». Все. Только это и больше ничего. Классика остается классикой с ее тонкими гранями и полуулыбками. Наверное, Райн никогда не задумывался об этом, но именно классика являлась неотъемлемой характеристикой его сущности. Классические черты лица, классический рост, классическая одежда, классические пропорции тела. Даже все не имеющее к классике отношения в сочетании с ним выглядело классическим. Какое там согласитесь — не согласитесь!.. «С удовольствием».       Интересная категория людей — друзья. Им все время что-то надо, и это «надо» каким-то непостижимо-волшебным способом неразрывно связано с тобой. Им почему-то всегда плохо, когда тебе хорошо, и они считают, что им станет хорошо, когда тебе будет еще лучше. Серафиме казалось, она снимается на главной роли в фильме «Пятый элемент», когда героине за короткое время вкладывают в голову огромный объем информации, но основная проблема заключается в том, что в отличие от нее Серафима не усваивает ничего. Это походило на ускоренную съемку, когда Ромка и Леська носились по квартире и все время что-то говорили. Безусловно, они хотели, как лучше, но получалось классически, то есть, как всегда, а именно — никак. Они самозабвенно занимались весьма странным делом — собирали Серафиму на свидание. Это выглядело глупо, потому что, как раз на свидание она-то и не собиралась. Все было гораздо проще, и настолько проще, что дальше некуда, только вот ни Леська, ни Ромка никак не утруждали себя тем, чтобы это понять. Ну, то есть даже не пытались. Ни одного раза. Серафима, конечно, объясняла, но они коллективно делали из нее дуру, всякий раз сообщая, что она ничего, ну, то есть, абсолютно, не понимает. С чего они вообще решили, что она собирается на свидание? И с какого перепуга, недосыпа или еще чего-то Райну Ривзу с его чудовищной популярностью среди мирового большинства женщин приглашать ее на свидание? Он об этом и не говорил, если не сказать больше, в чем Серафима не сомневалась, и не собирался говорить. Во всяком случае, именно ей.       Проявляя незаурядные чудеса самопожертвования, Ромка сообщил, что останется сегодня ночевать у них, потому что завтра с самого что ни есть раннего утра сделает из Серафимы принцессу. Он не унимаясь говорил, что завтра ни гриль, ни тонны жрущего офисного планктона, ни тринадцатичасовой рабочий день не смогут попортить ту красоту, которую он с самого завтрашнего, конкретно раннего утра нанесет ей на голову и лицо. С какой-то стороны в этом есть сермяжная доля правды, потому что Ромка смыслит в женщинах гораздо больше, чем они сами в себе, хотя… Нет, хорошо со всех сторон, потому что феечка — именно та подружка, которой она доверяет.       Вообще, если углубляться в проблему возникновения случайностей, можно действительно совершенно однозначно прийти к выводу, что случайность — это хорошо спланированная кем-то закономерность. И обстоятельства иногда стекаются в кучу самым непостижимым способом. Заручившись неконтролируемым со стороны Серафимы согласием, Райн выдвинул на обсуждение, хотя оно того и не требовало, свой план, как сказать, мероприятия. Ресторан и прогулка по ночной Москве. Опять классика, но во время звонка Райна наступили эти самые непостижимые стечения. Сославшись на то, что он совершенно не знает, где в Москве располагаются приличные круглосуточные рестораны, а начинать все же с чего-то надо, Ривз пригласил Серафиму в… ее же собственный ресторан. В городе огромное количество разнообразных во всех отношениях гостиниц, но нет. Стечениям необходимо было, чтобы съемочную группу поместили именно в тот деловой центр, где Серафима и работала. Огромный бизнес-центр, состоящий из миллиона офисов, подофисов и околоофисов, центров и центриков, ресторанов и ресторанчиков, напоминал группу мощных серых великанов, присевших на отдых в центре Москвы. Именно там, словно стараясь вытащить козырек парадного входа из-под навалившегося сверху зада одного из великанов, и располагалась Серафимина точка элитного питания.       Почему все всегда случается не так, как должно, и происходит не так, как ты ожидаешь? Этот идиотский принцип «так тому и быть» всегда заменяет принцип вариантности. Да, Серафима ждала Райна, и он пришел. Как и обещал. Но только на полчаса раньше. Он вошел так, как входят боги. Статный, недоступный и чей-то совершенно чужой. Он вошел, как бог, именно в тот момент, когда она транзитом дефилировала сквозь весь ресторан с подносом грязной посуды. Вроде бы и жизнь ее на этом не кончилась, и планета не съехала с орбиты, и даже снег не пошел, но… Но она шла ему навстречу не просто с пустыми ведрами, а с целым подносом пустой грязной посуды, перемежающейся ворохами обглоданных куриных костей. Так тому и быть. Сказка о Золушке с альтернативным концом — все впустую. Он улыбался, как и положено принцу, а она пожалела, что не провалилась сквозь дорогую плитку ресторанного пола. Рядом засуетилась девушка-хостес. Маленькая, тоненькая, словно тростинка на хлестком ветру. Ее почему-то чудом не задело энергетическое цунами Ривза, и она продолжала что-то объяснять другому посетителю на смеси русского и ломанного английского. Гость повернулся, что-то спрашивая у Ривза, и Серафима порушилась в обморок. Тим Рей. Нет, она, конечно, осталась стоять, но в обморок порушилось все ее внутреннее «я». Оно валилось с вершины небоскреба, увлекая за собой мозг вместе с мыслями, голосовые связки с их возможностью издавать звуки, сердце вместе с ритмом биения, легкие, печень, почки… Когда осела пыль крушения, Серафима поняла, что там, внизу, под всем этим нагромождением обломков лежит хлам ее раздавленного сознания. Первым, как ни странно, очнулось Серафимино женское начало. Оно выползло из-под всей этой наваленной кучи и не нашло ничего лучше, чем покраснеть. Оно возвышалось абсолютно голое и перепачканное смесью гормонов из какого-то лопнувшего при крушении пузырька. По всей видимости, шла некая бурлящая реакция, потому что через полчаса Серафима начала догадываться, что все больше и больше теряется в потоке бесконечно поступающих в сознание пузырей.       Окончание смены перешло почти в самый конец иллюзорного крушения, и все пошло не так. В общем, за столом их оказалось трое: Серафимино стеснение, Тимина улыбка и Райново ни рыба, ни мясо. За спиной Ривза сквозь оконное стекло ломилась ночь, за спиной Рея маленькая хостес Ксюша едва удерживала от вываливания глаз, которые взглядом буравили пространство в их направлении, а за спиной самой Серафимы шептался весь остальной мир. Пишущий человек… он поневоле пишет даже тогда, когда не пишет, и Серафима написала на восковой дощечке в каком-то адекватном отделе мозга, что Тим Рей полностью состоял из улыбки, а Райн Ривз состоял… не из чего он не состоял. Он был просто идеально красив и больше ничего…       Ночь. Она все расставляет на свои места. Специально падает темнота, уничтожая очертания и краски, чтобы ничто не мешало открыть тонкие мембраны каналов, по которым осторожный сквозной ветерок понесет драгоценные семена. Семена любви, семена нежности, семена верности, мудрости… Все то, что так легко упустить в пестроте и суете дневного света. Это время ангелов. Они не любят шума, потому что не умеют говорить. Они могут только шепнуть, и только слушающий узрит их дыхание. Серафима думала. Откинув голову на спинку сиденья и глядя сквозь иллюминатор в ночь, она вдруг поняла, что полтора года назад, ступая по плитам аэропорта «Шереметьево», чтобы лететь в Лос-Анджелес, она двигалась к тому, чтобы сегодня идти по плитам аэропорта «Лакс», чтобы… Да, она обошла жизнь по кругу, и все, что оказалось внутри этого круга теперь навсегда принадлежит ей. Раскинув мощные крылья, самолет лежит в перинах ночи. У Серафимы почти нет с собой вещей, но это не имеет значения, потому что главный ее багаж не требует чемодана. Она увозит с собой много. Даже очень. Гораздо больше того, о чем могла мечтать. Она увозит с собой воспоминания и любовь. Они легкие. Их можно сложить и упаковать в малюсенькую коробочку, а можно ее открыть, и тогда они займут собой весь мир. Мир, который без меня. Теперь она знает, каков он. Каждый человек знает. Просто разве мы задумываемся об этом? Любой мир, который мы видим — это мир без нас. Другой вопрос, впустим ли мы его, чтобы он стал миром внутри нас? Он станет. Но иногда приходится его рвать, чтобы просто отгрызть пуповину. Иногда лучше выбросить от него ключи, чтобы тот, кого ты любишь больше всего на свете, смог стать счастливым. И он станет. А ты? Лучше просто закрыть дверь. Без хлопков и дребезжания петель, чтобы не разбить тонкое хрустальное стекло. Внутри тебя и так сыплются осколки, но это уже не имеет значения. Тот, которого ты любишь больше всего на свете, не услышит этот звон. А ему и не надо. Пусть он просто будет счастлив. Он ведь заслужил, и ты знаешь это. Он достоин. Так причем здесь звон твоих черепков? А слезы подступают, потому что ночь открывает тонкие мембраны. Ты поплачь, так станет легче. Ангелы соберут их в ладони. Слезы — это кровь души. Кровопускание. Это величайший дар. Плакать молча — тяжело, но вокруг спят пассажиры. Это не их боль. Влажные горячие дорожки. Соль дезинфицирует душу, чтобы не было заражения. Ненависть — страшный грибок. Он способен убить все. Миллиарды мельчайших спор способны убить тело, душу. Не устоит даже любовь. А ведь ты любишь. И любовь твоя сейчас голая и одинокая. Стоит в середине мира и ежится на перекрестье всех ветров. Холодно ей. Сможешь приютить ее в сердце, она отогреет его. А нет, замерзнешь сама.       Он вошел так, как входят боги. Высокий, статный, чуть небрежный, но даже не это. Он посмотрел вокруг так… как смотрят боги. Так, словно давно знал этот мир. Серафиме показалось, что пространство вокруг него стекленеет, благоговейно замирая. В его походке, жестах, повороте головы, взгляде не было надменности. Он вошел, как входят люди, и лишь непонятное внутреннее знание подсказывало ей, что это не так. В следующее мгновение он взглянул на ее поднос. Не поднос, а погост, усеянный обглоданными куриными трупами. Он вдруг стал каким-то до жути тяжелым и огромным. Или это она сгорбилась под осознанием собственной никчемности? А Райн посмотрел ей в глаза и улыбнулся. Только между этими событиями успела проскользнуть пара миллионов лет. Она почувствовала, как от затылка вниз пронеслись в поисках убежища табуны мурашек, волосы под заколкой протяжно заныли, и вызванная следом паника с цоканьем теннисного мяча заметалась по кровеносным сосудам. На секунду Серафиме показалось, что неведомый магнит тянет ее внутрь каре-зеленых глаз. Зря говорят, что глаза — зеркало души. Сквозь его глаза было не попасть в душу. Туда ведут слишком сложные лабиринты взгляда. Можно, несомненно, пытаться барахтаться в самом начале или смириться и сразу пойти ко дну, можно взмолиться о пощаде и постараться отвести взгляд, но это невозможно, если он, конечно, сам не пощадит. Пощадил бы он или нет - неизвестно, потому что Серафиму пощадил кто-то другой. Провидение, вероятно. Девушка-хостес выросла рядом маленьким сталагмитом, откинула в сторону тоненькую ручку и сказала на английском языке с нижегородским, как у нас говорят, акцентом: «зыс вэй плис». Следом за этим зысом вэем рядом с Райном появился Тим Рей. — Оу! — это прозвучало так же широко, как и расползлась улыбка Рея. — Как я рад снова увидеть тебя!       Он был действительно рад ее видеть. Серафима почувствовала это, и ей сразу стало намного легче. — Я тоже, — она постаралась улыбнуться в ответ, но улыбка заржавела и получилась условной. — Я тоже, — наконец признался Райн и почему-то взглянул на Рея, но не успел закончить фразу, как Тим тут же перебил. — Я знаю, дорогой. Ты мне уже говорил, — и засмеялся, дружески хлопнув Ривза по плечу.       Наверное, быть волшебником естественно, если ты им рождаешься. Определенно Рей обладал чем-то магическим, потому что в следующее мгновение он незаметно умыкнул куда-то всю неловкость сложившегося положения. Куда он ее дел — неизвестно, но только сразу стало как-то легко и непринужденно.       Серафима сдала смену, переоделась, выслушав по дороге кучу вопросов от сослуживиц по поводу происхождения ее охренительных гостей и, ответив что-то неопределенное, поспешила покинуть служебные помещения.       Вечер никак не задавался, разговор не клеился. Впрочем, ничего удивительного. Чтобы что-то клеить, по меньшей мере, нужно иметь, из чего. Найти хоть что-то, подходящее для этого, никак не получалось. Серафима чувствовала, как пробуксовывает ее жизнь. Она не хуже своего литературного парохода почти ощутила, как хлопала где-то поблизости лопастями колеса. То ли крошила вязнувшую тину в близлежащем болоте, то ли скребла ими по песку на мелководье. Ситуация входила в разряд критической и непременно обрушилась бы крахом, если бы в этот самый… просто наисомейший по своей нелепости момент к столику не подошел официант. Долговязый, неприлично худой для своего сомнительного возраста, с явно выраженной жизненно-сексуальной ориентацией и усредненным выражением на лице, он показался Райну одиноко торчащим посреди пустыни подъемным краном. Он записывал в блокнот заказ, одновременно переговариваясь с Серафимой и поглядывая на пару ее гостей. — Он говорит, — перевела Серафима, — что узнал вас по сериалу и счастлив, что смог увидеть вас вживую.       Дальше пошли комплименты в сопровождении нелепой улыбки, объяснения, просьбы дать автограф и что-то бесконечное и нудное, однако, обладающее весьма удачным признаком смягчения углов в вакууме нескладывающейся беседы.       Райн смотрел на официанта, и Серафима вдруг увидела, как в нем включился классический Грейм Гордни. Этот характерный взгляд альфа-самца, похоже, уже давно перестал быть наигранным, мгновенно заменяя одного человека другим. За считанные доли секунды его взгляд наполнился сложным набором элементов, словно выстраивая перед самим Ривзом голографическую надпись: «Осторожно. Я сам решаю, трахать мне этот мир или нет». Вообще, включать Грема — выгодный и беспроигрышный вариант. Маленькое черное платье в шкафу. Подойдет на любой случай и всегда выглядит обоснованно. Тим Рей взглянул на друга и улыбнулся. Так строить ограждения мог, пожалуй, только Райн. — Где ты их подцепила? — стараясь делать это, как можно более незаметно, спросил официант. — Ерош, я позже расскажу, ладно? — Не проблема. А он классный. Сил нет. Ну, ты, вообще, даешь. Я бы ему отдался прямо здесь на столе. — Я бы тоже, — улыбнулась Серафима.       А дальше произошло то, что, в принципе, не могло произойти. Оно само по себе не могло произойти настолько, насколько можно даже не пытаться себе представить. — Я бы тоже, — вдруг согласился… Тим Рей, и на его лице обозначилась улыбка, такая лисья, что позавидовала бы даже самая хитрая из лисиц. — Шутка.       Дальше повисла пауза. Секундная, но настолько емкая, что… Такие паузы бывают после тайфунов, когда столб смерча уже стер все на своем пути, а то, что осталось, боится шевельнуться, чтобы понять, что выжило. Казалось, и Серафима, и официант вошли в один и тот же тупик, уперлись там и не знают, что делать. Они посмотрели друг на друга, а после слишком синхронно на Рея. В такие минуты можно ничего не говорить, потому что в такие минуты все, что удастся сказать, априори будет выглядеть глупо. А Рей улыбается. Своей чисто американской улыбкой, углы которой теряются далеко за пределами его лица. — Я знаю немного русский слово, — нет, он не оправдывается. Он ставит в известность. — Я могу чуть-чуть говорит на русский язык.       Это как раз те объяснения, которые требуют дальнейших объяснений, разъяснений, околообъяснений, переобъяснений, состоящих из пунктов, подпунктов и междупунктов. Райн тоже улыбается. Только как-то внутренне. Вроде бы и губы неподвижны, а улыбка сочится сквозь взгляд. Это улыбка гордости, сквозь которую идет почти сексуальное удовлетворение. — В смысле?       Нелепость любой ситуации тоже идет по своим законам. И один из них гласит: «В нелепой ситуации неизменно задается нелепый вопрос». Тим Рей глотнул виски, видимо, смазав маслом эту самую ситуацию, и на прилично ломанном русском языке сообщил, что… Объяснения выглядели довольно долгими, но резюме из них объяснило, что после революции в семнадцатом году его прабабка вместе с мужем и, будучи глубоко беременной, уехала в Америку пережидать ее последствия. По ходу истории обстоятельства сильно затянулись, и она, так и не дождавшись их окончания, умерла в девяносто пятом году во Флориде в своем особнячке в окружении экономки и многочисленных кошек. С детьми и всей следующей за ними челядью она говорила исключительно на русском языке, так и не став в душе американкой. Визиты Тима к бабушке носили не совсем регулярный характер, сопровождались занудными чаепитиями с блинами, пока в возрасте восьми лет он вместе с родителями не переехал в Нью-Йорк. Последующие несколько лет он посещал ее от силы пару раз, последним из которых стал долгий мрачный день ее похорон. Как только прабабушки не стало, Артем (а именно таковым и было его истинное имя, опять же с подачи той самой бабули) обнаружил в себе нечто, чего не мог объяснить. Это нечто вызывало в нем одновременно некую гордость и странную привязанность к своей непонятной и далекой родине. В медицине есть такое понятие — фантомная боль. Это, когда человек теряет конечность, но продолжает чувствовать в ней боль. Со смертью бабушки Тим вдруг явственно ощутил связь с такой далекой, чужой и непонятной Россией. После этой потери в нем словно взыграли какие-то дремавшие гены, которые бурно вскинулись от своей бесхозности. Мечта посетить Россию по счастью не стала навязчивой, но все же периодически требовала сатисфакции. — Я надеюсь смотреть Петербург, — пояснил Рей. — Я хочу смотреть, откуда идут мои корешки. У меня есть адрес. Я очень хочу смотреть его. — А… э, — потерялась в мыслях Серафима.       Время не лечит. И никогда не лечило. Время лишь примиряет с потерей и смиряет. Что оно может лечить? Как? Уходя, люди остаются. Сердце — как соты. Всю жизнь человек трудится пчелой, чтобы заполнить их. В каждой ячейке лежит что-то дорогое. Люди, события, воспоминания. Они могут быть маленькими и поместиться в один сот, а могут быть огромными, и тогда их раскладывают в два, три, десяток сот. То, что лежит в этих ячейках нельзя вырвать из живого сердца, и ни время, ни что-либо другое не властно над этим, ибо это есть суть человека.       Иногда мир встряхивается и рушится, наваливаясь грудой обломков, и ты теряешь в этой куче себя. А надо искать. Как без себя-то? И Райн закрыл глаза. Теперь нужно осмысление. Нужно уйти в себя, чтобы понять, что произошло, и где ты сам. Подсознание всегда лежит внизу. Ты словно входишь через темя и опускаешься вглубь. Туда нельзя войти просто так. Нужно отключить все, сознание, зрение, слух, чтобы внутреннее «Я» могло говорить с тобой… Белая муть трется о кожу. Она похожа на туман, но слишком густой и неравномерный. Тишина, но в ушах ощущается звон, разбавленный скрежетом. Проходят мгновения, и Райн понимает, что это падение. Странное такое, словно самолет с большой высоты заходит на посадку. Туман заканчивается, и Ривз видит землю. Сначала это лишь сетка каких-то геометрических фигур, расчерченных силуэтами дорог. Потом появляется частокол вершин, словно самолет идет над лесом. Потом стволы, отдельные ветви. Внизу строго под ним движется жизнь, но странная такая, какую он никогда не видел. Люди похожи на маленькие точки. Он несется мимо них, все больше и больше снижаясь, пока не понимает, что знает каждого из них. Там есть даже те, о ком он давно забыл, но, чем ниже он спускается, тем явственнее проступают те, о ком он не забудет никогда. По сути, неважно о ком ты вспоминаешь днем. Важнее всего, о ком ты думаешь, засыпая. Тормозного парашюта нет, шасси не вышли, а закрылки он просто забыл выпустить. И уже поздно что-то менять, потому что он полностью проскочил свою жизнь. Джесс, Дэн, Тим, Серафима… Вот, оказывается, из чего она состоит. Такое запоздалое осознание. Если он думает о них в свое последнее мгновение, значит… Остается только одно — зажмуриться до белых всполохов, потому что еще секунда, и остатки его жизни разлетятся, взорвавшись при ударе. Да бог с ними, с остатками. Главное, чтобы после невозможно было бы их собрать. Райн понял, что думает быстрее, чем всегда. Надо успеть отмотать, как можно больше ленты своего существования. Надо успеть. Обязательно успеть. Это именно то, что он сможет, то, что ему будет позволено взять с собой. А времени нет. Почти нет. Мгновения крошатся на доли, а те на еще меньшие… Все. Вот он крах. Клубы сворачивающегося молока. Кругом. Повсюду. Только они и больше ничего. Райн понимает, что законсервирован в нем, потому что подвешен и обездвижен. Так тихо, что можно расслышать едва уловимые звуки музыки. Что-то такое знакомое, но что? Нет, это уже за пределами тумана. А еще голоса. Какие-то родные, словно слышал их всю жизнь. И еще знание, что, наверное, любил их когда-то давно. Задолго до этих молочных клубов… Райн-н-н-н… Кто-то зовет его, и последняя согласная отражается и множится. Райн-н-н-н… н-н-н… — Джесс! Джесс! Он открыл глаза. Иди скорее! — Райн! Райн!       Камнепад звуков пронизывает туман, и даже немного больно. Они где-то слева, эти голоса. Ривз с трудом открывает глаза, стараясь перевести взгляд в сторону их источника. Там в этом молочном «ничего» появляются бреши, и в них протискиваются лица, начинают валиться звуки, запахи, суета. Эти лица улыбаются, но Райн еще не понимает — зачем? — Ну, ты и шутник, однако. Попугал и хватит, — это Дэн. Райн узнал. Это Дэн. Друг его детства. Неутомимый авантюрист, заросший бородой и татуировками. Вечный неугомонный романтик, батарейка, гейзер. — Жизнь — прекрасная штука. Нефиг валяться в обмороке. Так все пропустишь. К тому же, денег на кону еще мало, так что даже не думай меня так подставить… — Погоди ты, Дэн, — перебивает Джесс. — Он еще в себя толком не пришел, а ты его уже грузишь… — Грузить надо, что б не расслаблялся, а то разлегся тут. — Райн, милый, — Джесс целует, и это приятно. — Не слушай его. Лучше скажи, как ты?       Ривз переводит взгляд с одного на другого, словно не понимает, что им надо, и какое отношение они имеют к нему. Крах сознания и столь неугомонные проекции в него друзей никак не войдут в консенсус, вызывая процесс обоюдного отторжения. Джесс и Ден поочередно склоняются над ним, и Райну кажется, что они вторгаются куда-то вглубь него. Он еще не знает, как он, потому что подсознание судорожно копается в своих карманах в поисках бумажки с подсказкой. — Не знаю, — Ривз говорит медленно, и ему кажется, что звуки голоса выходят через нос. — Он не знает! — всплескивает руками Дэн. — Неопределенность лучше всего подходит к данной ситуации! Ты хоть что-нибудь помнишь? Как тебя так угораздило? — Не знаю. — У тебя что-нибудь болит? — отодвигает его Джесс. — Врач говорит, тебе повезло. Голова болит? — Душа, — мямлит Райн. — Ее слишком много в тебе, — Джессика улыбается, и Райн чувствует щеками ее руки. У нее всегда прохладные ладони, поэтому Ривз ощущает прикосновение каждого пальца. — Все будет хорошо. Главное, ты жив. Не совсем цел, но это поправимо.       Она умеет улыбаться. Ей так идет. И улыбка идеальная. Райн думал об этом тысячу раз. Вот и сейчас он почему-то думает об этом, а Дэна слишком много. Его всегда много, но сейчас особенно. Когда Дэн рядом, не получается думать, а Райн хочет этого больше всего. Еще хочется, чтобы все ушли, потому что измерение, в котором существуют его друзья слишком угловатое, и Ривз не помещается в нем вместе со своими недодуманными мыслями. Что-то случилось с его временем, и оно идет в обратную сторону, и теперь он не успевает за друзьями. Он обронил что-то очень важное в глубокую воду, и теперь ему нужно нырять, чтобы вновь найти… — Райн. Ты меня слышишь? — Джесс взволнована. — Ты уходишь куда-то. — Я устал, — он перевел на нее взгляд и попытался улыбнуться. — Я очень устал. — Милый, я знаю. Мы с Дэном пойдем, а ты отдыхай. Тебе сейчас нужно много сил. Я загляну к тебе вечером, хорошо? — Люблю тебя. — И я тебя. Отдыхай.       Она оставила на его губах нежный поцелуй. — А что с Дука? — Ему повезло больше, чем тебе. Не волнуйся. Я отогнала его к себе в гараж. Он будет ждать, когда ты вновь сядешь на него. — Спасибо, Джесс. — Так! Все! Я больше не могу, — вклинился Дэн. — У меня от умиления почти сопли потекли. Ему вливания адреналина не помешают, а не эти «да, милый», «нет, милый». Милым он был в девять лет, когда у него кудряшки до плеч отросли. Короче так, мужик, не надейся, что я позволю тебе здесь долго валяться и гадить в судно под собой. И не благодари. Я почти всю жизнь потратил на то, чтобы быть твоим другом, так что на развод не надейся. — Дэн, — Джессика потянула его за рукав. — Не прессуй его сейчас… — Знаешь, его не толкнешь, он с места не сдвинется. Подумаешь, ногу сломал и головой приложился! С кем не случается?! А то, что ребра треснули — не беда. Может, хоть курить бросит. Я уже десять лет ему толкую. А, если честно, старик, — Дэн тоже улыбнулся, — я рад, что ты выкарабкался. Остальное — дело наживное. За эти четыре дня мы, конечно, понервничали, но теперь даже не думай здесь залеживаться. — Четыре дня?       Райну вдруг показалось, что это почти квадрат Малевича. Черная дыра, в которую его засосало. — Ну, да! Сегодня же Рождество! С этой суетой чего только из головы не вылетит. Видать, ты что-то важное не доделал, раз бог позволил тебе вновь родиться в такой день. — Ой! С этим всем, я совсем забыла про подарок, — засуетилась Джессика. — Где же он? Ах, ну да! Вот же!       И она извлекла из пакета ролики. — Ты же давно хотел. — Ну, в общем, да, — согласился Дэн. — То, что надо. Актуально до чертей. Ты всегда даришь человеку то, что ему в данный момент больше всего нужно, хотя… Черт возьми! Она охуе…о права!       Райн рад, что они, наконец, ушли. Это так странно. И Джесс, и Дэн были рядом почти всю его жизнь, а сейчас он рад, что их нет. Нет, они, конечно, есть, но Райн рад, что они есть где-то там, за пределами его черного квадрата. Это трудно объяснить и еще труднее понять, но он должен пройти сквозь него один. Это для того, чтобы переосмыслить свою жизнь. Это для того, чтобы просто выжить.