Deadly sails

Аделаида выглядит довольно странно и нелепо, смешивая в себе одну глупость за другой, касаясь пухлыми пальцами совершенно незаметно через плоскость зеркала себя самой. Слёзы сохнут, на языке — солью, вниз текут, и мокнет платье. Вид такой, будто бы тебя облили керосином и вот-вот подожгут, будто ты не человек вовсе, на лице ужасная маска, а ведь внутри душа ребёнка, к сожалению, ни самой лучшей матери. Закрой свой рот, уродина, и не кричи, не видишь разве, что вокруг? Стой, нет, не надо, не молчи, прости ты — смелая, а я всего слишком сильно уж боюсь. Малышка Лэнгдон не смотрит в небо, не мечтает ночи напролёт, её глаза направлены в сырую землю и на старый-старый дом, который полон таких ужасов, что и представить страшно. Тебе, бедная детка, не поможет оружие и лучше его на пол положить, потому что ты слаба, а на твоём платье недостаёт кружев, но это не твоя вина — просто мать не умеет шить, да и жить нормально не умеет, не умеет ценить и отпускать, умеет, правда, как-то странно любить и обожает заставлять всех вокруг страдать. Закрой глаза, Аделаида, забудь о том, что всё это время ты была жива. Закрой глаза, Аделаида, не смотри на хаос вокруг. Здесь не поймёшь ты сразу, кто враг, кто друг, кто бросится на помощь, прикрыв своею плотью твою плоть, а кто-то потащит по земле, в бренной слепоте своих потуг пытаясь слёзы превозмочь, но ведь, Констанс, это совсем никак не спасёт твою, наверное, любимую дочь. Пока-пока, малышка Лэнгдон, тебе из всей этой кучи душ повезло больше всех. Теперь ты не касаешься пальцами зеркала, не слышишь этот убийственно-противный смех, который сопровождал тебя в твой недолгий век. Красота — сплошь обманка, сладкий нектар для мужчин, но даже без неё они тянулись к тебе, их так сильно затягивало, словно в водоворот. И если в этот раз не повезло с телом, не печалься, но молись, чтобы в следующий раз с душой всё не случилось до глупости наоборот.