Deadly sails

Тредсон думает, что кожа чертовски приятна на ощупь. Оливер осторожно, с аккуратностью ювелира проникает остриём под эпидермис, вырезая на гладкой поверхности линию, длинную с кровяными подтёками и тонкую, как грань, по которой он шагает. Эта девушка мертва, она ничего не чувствует и, вряд ли, когда-нибудь сможет, а внутри у убийцы всё просто трепещет от пьяного удовольствия, разливающегося по венам. «Кровавый лик» ужасен в способах своих убийств, но он старается снимать кожу, когда тело ещё теплое и приятно пахнет. Тредсон вынужден повторять всё снова и снова, следуя глупому наваждению, что в этот раз всё точно получится. Всё просто обязано получится, ведь не зря же он так старается, раз за разом превосходя самого себя и совершенствуясь. Он пытается сохранить то мёртвое тепло, которое, кажется, проникает ему прямо под его собственную кожу, разливаясь там приятной негой и эйфорией. Оливер гладит остывающую плоть, понимая, что ничего не выйдет и сегодня, и бережно, но бросает тело в полупустой огромный холодильник, потому что оно скоро начнёт позорно гнить, и на торшеры нечего будет натянуть. Тредсон случайно видит Лану, и в его груди переворачивается сердце, в глупом припадке ударяясь о легкие, заставляя часто дышать. Он видит её и ему думается, что в этот раз всё обязательно должно получиться. Уинтерс необычная и удивительно смелая, она взглядом трогает его душу, ощупывая и изучая изнутри, а затем улыбается, будто говоря: «Я всё про тебя знаю». Оливер хочет, чтобы её тепло оставалось с ним до конца, до грёбанного конца, а не на пару жалких минут, лишённых смысла. И, о Господи, она верит ему, нуждается в нём в трудную минуту, доверяет ему так, что «Кровавый лик» на какое-то время тихо засыпает в нём, но просыпается затем с двойной силой, не позволяя себя сдерживать. Тредсон чувствует себя счастливым в последнее время. Уинтерс теперь сидит у него в подвале, крепко скованная, словно маленькая птичка в клетке. Он думает, что она не сможет без него, ведь он без неё обходится уже гораздо труднее. Лана ласковая и нежная, и её слёзы солёные, как море, а кожа не такая уж и превосходная, но Оливер готов молится на неё, преклонив голову. «Кровавый лик» в нём засыпает, убаюкиваемый тихим шёпотом на ухо. Она для него совсем не мать, ведь через секунду он уже вжимает её в кровать, насилуя. …«Ты — жалкий ублюдок, и знай, что получить то, чего ты желаешь можно только у живых и добровольно. Глупо просить тепла у тех, кто был его лишён тобою же»… Тредсон мучается. Лана говорит ему пару предложений, а его мысли уже разбегаются в разные стороны и прячутся по углам. В груди что-то угнетающе ухает, и он понимает, что, возможно, Уинтерс совсем не та, ведь она не понимает. Не понимает его, не осознает всех трудностей его жизни и опасности, в которую он ввязался. Оливер не хочет больше видеть её, но не может оторвать взгляда, не может прострелить ей голову или прирезать, или задушить, утопить, отравить. Он даже не может оторвать взгляд от неё, сидящей на кровати, прячущей тело под одеялом и смотрящей с такой ненавистью и презрением, что сводит скулы. Тредсон не может. Он позволяет ей уйти, быстро заметает следы и к своему удивлению встречает её в больнице, измученную и безнадёжную. Оливер не успевает выдохнуть, как оказывается в её ловушке морально и физически. Уинтерс обещает убить его, растоптать его жизнь, уничтожить их ребёнка, что растёт внутри неё. Он клянётся, что хочет быть с ней, переигрывая свою роль, клянётся, что перестанет убивать, лишь бы его дитя было в порядке. О, сама мысль о том, что у них с Ланой может быть сын или дочь будоражит его изнутри. «Кровавый лик» сбегает, но упускает свою жертву, которая разрушает его. Тредсон изучил её, поэтому не удивлён, что застаёт Лану у себя дома с пистолетом в руках. Тредсон под звуки сирены понимает, что, кажется, любил, и делает глоток. Оливер знает Уинтерс, поэтому ловит пулю прямо в голову. Она — та самая.