Дитя Сатурна.

Пока у тебя есть возможность воспользоваться шансом на новую жизнь – хватай его за руку и беги. Чонгук так и сделал, не особо задумываясь над тем, как он сейчас выглядит, насколько сложную операцию ему пришлось пережить совсем недавно, и о родителях – пришедшем в бешенство отце, когда они зашли в пустую палату, и потерявшей сознание матери. Чонгук обязательно объяснит им все позже, но вряд ли вскоре вернется. Это его время, молодости и приключений, которое он ни за что не упустит, тем более теперь, когда может видеть. Теперь, когда с ним рядом его человек, который смешно перебирает руками и ногами во время бега и искренне улыбается. Чонгуку трудно бежать по ступенькам лестницы к пожарному выходу, да еще и с небольшой сумкой наперевес, после минимума физической активности, но справляется и старается, ведь это именно то, чего он хотел. Знать, что ты свободен, и даже когда крепко держишь за руку другого человека, чувствовать, как вырастают крылья и появляются силы, чтобы взлететь вдвоем, как единое целое. Чонгук был лишен многого, имея при этом обеспеченную семью, дом с прислугой, даже увлечение, а теперь он приобрел не только потерянную возможность по-настоящему видеть, но и кучу сверх способностей, таких как смелость, решительность, вера. Он с нетерпением ждет тех трудностей, которые в любом случае ожидают их, стоит им выйти с черного входа больницы и сесть в машину, черт возьми откуда пригнанную Намджуном. Чонгук готов жить, и принимать эту жизнь такой, какая она есть. Сидя на переднем сиденье машины с грязными стеклами и наполовину разбитой панелью управления, одетый в больничную пижаму, Чонгук улыбается, но немного грустно. Он чувствует вину перед матерью, но скучать будет больше, все же, по собаке. - Хён, а ведь Чимину будет плохо без меня. - Ну, хочешь, я и его украду, что мне теперь стоит, - ухмыляясь, отвечает Юнги, чувствуя себя главным героем фильма про плохих парней. - Правы были родители в том, что ты преступник, - театрально вздыхает Чонгук. - Что, уже жалеешь, Чонгук-а? - Неа. ~Два года спустя~ Он больше не слепой музыкант. Его учитель – больше не бедный студент без имени и кучи долгов. Чонгук едет в школу на автобусе, мимо строек, небольших редких парков, круглосуточных магазинчиков, ухоженных и уютных кофеен. Странно, но теперь мир кажется иным, чем был до потери зрения. Нет, это не из-за линз, которые приходиться носить, потому что зрение после операции не могло стать магически идеальным. Что-то поменялось в самом восприятии. Он пальцами дотрагивается стекла, по привычке, и все смотрит в окно, на пейзажи, которые знает наизусть с недавних пор.

~

Они переехали в этот район полгода назад. Могли бы и раньше, но им нужно было накопить на задаток и оплату аренды маленькой, но своей квартирки. Юнги на тот момент закончил институт и им с Чонгуком, которого опять же с помощью Намджуна удалось заселить к ним в общагу, пришлось съехать. Те месяцы они жили либо у старых знакомых Юнги, либо снимали дешевые комнаты в мотелях, либо ночевали в видавшей виды намджуновской студии. Это время сблизило их еще больше, характеры каждого познавались под разными углами, иногда – острыми. Иногда преломлялись в складках постельного белья. Не обходилось без ссор на фоне усталости от многочисленных подработок, отсутствия вдохновения писать у Юнги и учебы Чонгука в новой, незнакомой школе. Хлопали дверьми, ночевали порознь, порой на улицах, попадали в передряги, во время которых Юнги, хочешь не хочешь, применял былые навыки. Обиды никогда не прятали, потому и горячо мирились. Никто и не вспоминал даже о прошлом, о том, что они узнали друг друга благодаря глазам, это стало не самым главным. В самом начале их новой жизни, после побега из больницы, отцу Чонгука не составило труда найти сына, но Чон-старший – не любитель долгих разговоров и уговоров. Для него стало проще отказаться от Чонгука, невзирая на мольбы и слезы жены. Мать, впрочем, вскоре поняла, не без помощи Юнги, что только так, отпустив, она сможет помочь сыну. Это означало самостоятельность и полную независимость от родителей, звонки по телефону и приезды в гости лишь по праздникам. Чонгук попросту бы не смог смотреть им в глаза каждый день, чувствуя вину и стыд за то, что натворил, сколько всего заставил пережить мать. Внезапное отчуждение от родительской опеки не стало чем-то непривычным. В душе, даже будучи слепым, Чонгук никогда от них не зависел. Те перманентные дни без определенного плана и будущего стали самыми счастливыми для Чонгука. Он узнал, что семья может быть не одна, данная при рождении, а вот такая, неправильная, наверное, но родная. Стал ценить самые простые вещи и пристыжать себя за возможные высокомерие и эгоизм, движимые им ранее. Их всячески поддерживал Намджун - третий член семьи. Пренебрегая своими делами, он помогал младшему не отставать от одноклассников в школе и встречал иногда с уроков, чтобы старшеклассникам неповадно было задевать тихого и замкнутого новенького. Чонгук отмахивался от заботы, мол, только ушел от родителей, а тут ты, как курица-наседка. За что потом получал дружескую затрещину от Намджуна и выслушивал ворчания Юнги вечером, когда они оба, уставшие, лежали на каком-нибудь диване или полу, смотрели в потолок и обсуждали, как прошел день. Или вообще молчали. В вечера-молчанки или дни, когда приходилось туго затягивать пояса, Чонгук крепко обнимал хёна и прятал виноватый взгляд у него на плече. Из-за него Юнги так устает и лишает себя возможности двигаться к мечте, но сам Мин так не считает. Его мечта уже не будет той самой заветной мечтой, если исполнится без Чонгука рядом. Среди них двоих нет того, кто сильнее, они равны, и делят слабость так же, как и силу, пополам. - Ты же не сомневаешься в нас, Чонгук-а? - Неа, хён. На сомнения просто не было времени, и они смогли, продержались. Спустя полгода мытарств и неопределенности у них есть своя однокомнатная квартира, маленькая, правда, старая, на пятом этаже в доме с протекающей крышей. Район на отшибе, далек от студии, школы, но зато более менее безопасный и тихий. И у них, что главное, есть своя кухня, в которой двоим разойтись тяжело, но, как говорит Чонгук, "хён у меня маленький, мало места занимает". На небольшом столике – турка, пачка кофе, две большие кружки с зайчиками, которые как-то купил Чонгук, оправдываясь стоимостью двух по цене одной. Теперь здесь проводят они свои вечера, точь-в-точь как младший и представлял. Меланхолия к ним забредает только на пару минут, а не как раньше, лишь чтобы парни не забывали о том, как скоротечна и многовариантна жизнь. Обжившись на новом месте, семейство Мин-Чон, накупив недорогих, но полезных подарков, отправилось на выходные в Тэгу, ведь хён Юнги недавно вернулся из армии. Волновались оба, но Мин этого не показывал, подбадривая младшего тем, что у него мировая мама, а хён так вообще лучший из лучших. Родные, конечно, были удивлены, но отреагировали бы так же, если бы Юнги привел домой девушку, а не парня. Хён Юнги выше, мужественнее, а после рассказов об армии он стал чуть ли не кумиром для Чонгука. С мамой было сложнее найти общий язык, но она понимает, какого сейчас парню, потому и не требует многого. Ее тронули искренность, невинность, но и невероятная воля и самоотверженность, преданность Юнги. Знакомство прошло тепло и уютно, и Чонгук как будто до конца собрал мозаику Мин Юнги, недостающей частью которой была его семья. Мечта же Юнги с каждым днем становится все реальнее. Он работает с Намджуном в его студии, и вскоре они планируют расширяться, даже открывать свой лейбл, как бы фантастически для них, всего лишь двух закадычных друзей с заоблачной мечтой, это ни звучало. Их знают в достаточно узких кругах, но и этого пока достаточно, чтобы получать хорошие заказы на продюсирование. Помимо студии, Юнги, все-таки как старший в семье и с учетом того, что у Чонгука скоро вступительные экзамены, устроился на постоянную работу в музыкальную школу в их районе. Он ведет хор у младших классов, предпочитая аккомпанировать на пианино сам. Иногда на занятия приходит Чонгук, когда пораньше освобождается с подработки в супермаркете, и хён отмечает у него неплохие вокальные данные и, конечно же, поразительный слух. Когда все дети уходят по домам, инструменты замолкают, и в школе остается только один сторож, Юнги и Чонгук приходят, чтобы поиграть на стареньком пианино, не таком, конечно, шикарном, как в комнате Чона в его родном доме. Да, он больше не слепой, но играть гораздо приятнее, когда на своих пальцах чувствуешь его руки, становишься им ведомый, подчиняешься и зависишь, позволяя даже гладить себя против шерсти. Игра в четыре руки, но отнюдь не игра в жизнь. Дальше может быть все, что угодно, но им не страшно, пока можно смотреть в эти глаза, самые обычные, карие, и настоящие, пока можно целовать потрескавшиеся губы хёна, пока Чонгук выбирает его и только его, чтобы рассказать о том, как ему жилось на планете Сатурн, и как сильно ему было больно. - Хён, у нас теперь есть дом и…давай заберем Чимку от моих родителей. - Ты предлагаешь завести ребенка? Нет, мне и тебя хватает. - Я так люблю твои шутки, знаешь, - отворачивается от Юнги Чонгук к пианино, мол, какой глуповатый у меня хён. - Ладно-ладно, заберем, конечно. Только я не представляю, как он в нашей квартирке поместится. - Я буду с ним гулять, долго-долго, - смотря на Чонгука, Юнги кажется, что у него не ребенок, а щеночек. - Ну, если ты так настаиваешь. …И поцелуи, тягучие и сладкие, которые, как обещания; вкусные и необходимые, как надежда. the end