Дитя Сатурна.

Рассвет щекочет пятки, выбившиеся из-под одеяла. Чонгук разлепляет веки, - иногда думается, что открывать их вообще ни к чему – все равно ничего не видит. Он садится на кровати и перед тем, как встать, оборачивается к спящему хёну, невесомо проходится указательным и средним от макушки до пят. Отмечает растрепанные грязные волосы, маленькую сережку в ухе и проколотый хрящик, нежный изгиб шеи и талии, поджатые коленки (как он и представлял, не верится!), тонкие лодыжки. Комочек под одеялом. Чонгук хочет защищать его, хочет быть достойным его. Скоро, совсем скоро у него появится такая возможность. Чонгук думал об операции и долго решал, остаться ли ему в мире темноты и звуков, или вернуться к цветам и боли. Он боится окружающего мира больше, чем восхищается, а потому и прячется. Это его психология, просто не получается переключить рычажок в мозгу, который отвечает за страх. Даже уверенность в том, что все будет хорошо, никто никому не причинит зла и боли, или толстая кожа и не восприимчивость к внешним раздражителям не могут помочь перебороть себя. Да, Чонгук боится, но он решился. В первую очередь, ради себя. Как понять, что готов ради этого человека на все? Что любишь? Не по-детски, крича об этом во все горло и слепо поддаваясь максимализму, а зрело, тихо скрывая то, что больше всего дорого. Так, что ни расстояние, ни другие люди, ни болезни и черт возьми что еще, даже самое ужасное, не могло пошатнуть веру в то, что именно тот человек – твой, и любишь ты его даже сквозь времена и изменения. Чонгук все еще не понимает и не может этого объяснить, но точно чувствует. Осознание этого словно забралось ему в голову и сердце, такое маленькое перышко, которое щекочет все изнутри, стоит лишь подумать о том самом человеке. В один момент это чувство стало очевидным и даже не новым, как и рассвет по утрам. Как будто любовь Чонгука к Юнги была с ним всегда и уже даже не удивляет. Решение далось ему с трудом, но после на душе стало легко, и не важно, что будет дальше. Не бывает неправильного выбора. Юнги почти не шевелится, спит в такой же позе, что и заснул, но иногда у него рефлекторно дергается нога или рука. Не привык спать по ночам. Юнги в полном забытье от усталости и ему ничего не снится. Чонгук больше к нему не прикасается, надеясь на то, что чем дольше хён проспит, тем быстрее его тело восстановится после тех невыносимых дней. Слепому же снится очень много (это закономерность?), все такое красочное и живое, от того и жестокое, потому как неожиданно просыпаясь, он по-прежнему не видит и все еще находится в той же комнате. Но хотя бы рядом с хёном. Не желая больше видеть счастливые сны, когда совсем не знаешь, что с тобой будет через сутки, и станут ли эти сутки очередной чертой, разделившей до и после, Чонгук не спал, а слушал дыхание хёна, дышал им, впитывал его, в очередной раз рисовал образ в голове и с обратной стороны ребер. Чонгук оттягивал минуты до рассвета, но даже Сатурн не может помешать Солнцу взойти. Гукки тихонько идет в ванну, потом одевается, стараясь ничего случайно не задеть и не уронить. На нем кашемировый темно-синий свитер и прямые черные брюки, в углу комнаты у входа - уже собранная небольшая сумка со всем необходимым. Если не рассвет, то хотя бы свой отъезд он точно сможет оттянуть. Потому, чуть не рассыпав сахар и не напоив кухонный стол молоком, Чонгук растягивает каждое движение, как в замедленной съемке подносит ко рту ложку с хлопьями и молоком, а потом, с изяществом юного педанта, пьет кофе, смакуя каждый глоток. Прислуга еще не пришла, до будильника родителей осталось меньше часа, а Чонгук и рад делать все сам. Его способностей к точному перемещению в пространстве хватает, чтобы сварить кофе и для Юнги, поставить на тумбочку у кровати и сопроводить запиской шрифтом Брайля: «Если даже он остынет до того, как ты проснешься, но я сварил его сам. Теперь хочу делать его тебе каждое утро. Смогу ли я?» Чонгук любит кухни, и эту любовь тоже толком не объяснишь. Эта комната для него – не место для готовки и хранения продуктов, а ночные разговоры, грустные ли, злые или немного пьяные, окна в сад и тишина, нарушаемая только трелью сверчков, убежище секретов и желаний, которые пахнут гвоздикой и мускатным орехом. В начальной школе Чонгук непременно делал уроки только в кухне, и ловко снующая за спиной прислуга ничуть не отвлекала, а наоборот, сосредотачивала, да и за очередной кружкой чая не надо было далеко ходить. Сейчас, пока есть еще время, Чонгук представляет, какой могла бы быть кухня в их с хёном доме. Пусть дешевый гарнитур и старый в ржавчине холодильник, но обязательно хорошая кофемашина и коллекция турок. Свечки на столе и дверь на балкон. Ленивые утра, когда бы хён неторопливо пролистывал газету за завтраком, а Чонгук читал бы книгу или учебник, написанные не шрифтом Брайля, готовясь к учебе. Трогательно-страстные вечера, во время которых уставший после разучивания очередных этюдов на фортепиано младший приходил бы на кухню к хёну, где тот варил бы для них какао. Не рано ли ему мечтать об этом? Не слишком ли много желаний, которых он не заслужил? Нет, лучше рано, наслаждаясь сполна, чем не успеть совсем. Вот и появилась у Чонгука мечта, не такая уж и призрачная. В семь утра просыпаются родители, торопливо собираются: мать нервничает, все валится у нее из рук, но отец, как всегда, хладнокровен и спокоен. Чонгук не говорит родителям, что у него в комнате, свернувшись калачиком, спит такой важный человек. Они точно не поймут, но вот прислугу он попросил не беспокоить его, а после пробуждения накормить сытным завтраком и не задавать лишних вопросов. Чонгук выходит из дома, ощущая, как тень, которую поутру отбрасывает их дом, ложится ему грузом на плечи и еще долго не хочет выпускать из своих лап. Он отчаянно борется, ему есть, за что и за кого, забивает покоящийся внутри себя страх до смерти. Теперь Чонгук готов жить так, чтобы не стыдно было умирать. Ему хочется видеть этот мир таким, какой он есть, ведь он ужасно прекрасен, неизмеримо огромен и поразителен.

~

Юнги, кажется, давно так хорошо не спал. Сон младенца. Сон богатого человека, у которого нет проблем. Он вот так и понимает, что на самом чертовски богат, потому что мама его в безопасности, брат, хоть и в армии, но с ним тоже все в порядке (они стабильно созваниваются, когда хёну позволяют пользоваться мобильником), и к тому же у него теперь есть человечек со звезды, который… вдруг куда-то делся. Юнги переворачивает ворохи подушек и одеял, но не такой Чонгук маленький, чтобы там прятаться. А потом, медленно и спросонья, до него доходит, какой сегодня день. Голова кружится от резкого пробуждения, и, как оказалось, те страшные сны, что виделись ему в последнее время, не были снами, а самой реальностью. Юнги не может успокоить себя, он снова торопится и снова на взводе, что чуть не сбивает с ног прислугу, выбегая из комнаты, пока та несет ему завтрак по просьбе Чона-младшего. Он знает, что не сможет сейчас быть с Чонгуком, потому что там родители, врачи, так много людей вообще, но неустанно думает только о нем и запросто снова пропустит учебу, только чтобы посторожить у входа в больницу в ожидании любых новостей. Юнги примет его любым – вот единственная истина. К метро от их общаги спешат первокурсники, и опаздывают, спокойно закуривая еще по одной, «старички», а Юнги, наоборот, идет домой, чтобы хотя бы сходить в душ и переодеться. По пути ему встречается Намджун – тот выпутывает свою руку из наушников, выглядит сонно и потрепано, а шнурки вялыми ленточками то и дело мешаются под ногами, не завязанные. - Опять опаздываешь? - Что, блять? Ты как здесь…? Ты видел Чонгука? Смешнее застигнутого врасплох Намджуна только Намджун, пытающийся починить сабвуфер или подключить принтер к ноутбуку. Этот неуклюжий гений – еще одно сокровище в копилке Юнги. - Я только что от него. Слушай, прикрой меня на парах, ладно? Скажи, там, я не знаю, что у меня кошка который день рожает, придумай что-нибудь, - Намджун прыснул от смеха, но обратил внимание на серьезность хёна и лишних вопросов задавать не стал. – Мне нужно к нему. - Если тебе нужна будет моя помощь, сразу же звони. - Черт, как хорошо, что ты напомнил, я же где-то посеял телефон… Ну, хотя бы то, почему Юнги не отвечал на звонки, стало понятно. - У меня где-то должен валяться мой старый самсунг, поищи в комнате. - Намджун-а, знаешь, ты господь бог, - Юнги с облегчением выдыхает. – Тогда я свяжусь с тобой позже, мне действительно понадобится твоя помощь. - Ладно. Вы…держитесь. Они обмениваются напоследок взглядами, полными благодарности, и улыбками, утешая самих себя. Пять дней спустя. - Чонгук, к тебе посетитель. Парень провожает взглядом молодую медсестру, которая была приставлена к нему на время реабилитации родителями. При слове «посетитель» он вздрагивает, но уже ни на что не надеется. Если ночь темнее всего перед рассветом*, то бывшему слепому тяжелее всего видеть в первый период восстановления. - Привет? Этот голос - идеальная тональность, пробирающая до мурашек. Видеть, наконец, его обладателя, так странно. Чонгук думал, что будет донельзя счастлив, но на самом деле застыл на месте и не знает, как реагировать, потому что Юнги так обезоруживающе красив, так неправилен и несуразен, облекший свое тощее бледное тело в черную свободную одежду. И волосы его – пепелище, черные-черные, выцветшая мята была выжжена пару дней назад. Они смотрят друг на друга, и у обоих карие глаза; старший чуть ниже Чонгука и выглядит шестнадцатилетним подростком, у которого в голове только мысли о свободе, сексе и музыке. Они будто поменялись ролями, и Чонгук теперь зрелый мужчина, а не мальчик-волшебник. Карие глаза прибавляют мужественности? Нет, дело не в глазах. - Хён? Это правда ты? – голос предательски дрожит, слезы размывают новехонькую радужку. Чонгуку сказали не волноваться. У Чонгука, кажется, сердечный приступ. Юнги больше всего боялся того, что останется неузнанным и ненужным, а потому все пять дней лишь оббивал порог больницы, хотя уже вскоре после операции выведал, что она прошла успешно и что зрение Чонгуку вернули. Юнги дежурил почти сутками, пропуская приемы пищи и учебу, караулил под окнами, но увидеть не решался, хотя ругал себя за трусость и ломал пальцы, когда очень хотелось курить. Хён немеет перед таким Чонгуком и не находит ничего лучше, чем просто подойти и обнять, крепко-крепко, словно они не виделись год или больше. Им непривычно видеть друг друга такими, но чувства – те же. Чонгуку все еще тяжело смотреть даже на неяркий свет, глаза иногда болят, а теперь, когда Юнги перед ним и он его, черт возьми, видит, то не может поверить и позволяет себе тихонько плакать. Нет сожалений, а лишь уверенность в том, что даже все происходившее с ним до этого, - оно не напрасно. - Ты…ты маленький такой, милый, хён… - Чонгук поднимает голову с плеча Юнги и смотрит, смотрит, теперь он может прикоснуться к нему и взглядом, но никак не может насытиться красотой острых черт его лица, розовых изящных губ, искренней улыбки, бледной матовой кожи. Даже еще оставшиеся шрамики на лице хёна ему кажется сущей прелестью. А Юнги смеется, потому что никто его никогда не называл «милым», и в противовес его запрету о чувствах на душе так теплеет. - Даже сейчас у тебя самые необычные глаза на свете. Я, конечно, мало еще какие видел за свою жизнь, но именно в твои глаза, как в зеркало, я смотрю на отражение самого себя. То, какие слова говорит Юнги и как их говорит, идет вразрез с его внешностью, но от того еще больше привлекает. Они оба неправильны, но любимы. - Я надеюсь, Чонгук-а, ты понимаешь, что теперь должен заниматься музыкой еще усерднее. Я не могу гарантировать, что станет проще, - от притворной серьезности Юнги им обоим становится смешно, а Чонгуку уже не терпится снова сесть за инструмент, ощутить полностью все эмоции от игры. - Только если ты все так же будешь обнимать меня со спины и показывать, как нужно, когда у меня что-то не получается, - и глаза у Чонгука горят, а не замораживают все вокруг одним взглядом. Они стоят, обнявшись, и любуясь друг другом еще немного, пока не слышат в коридоре шаги и непонятные разговоры врачей. - Чонгук-а, ты же быстро бегаешь?