Весенние сны

      Напишу то, что было. Я заперт в этом городе, в гулкой новой квартире, как когда-то в саркофаге под АЭС, и мне остаётся одно – вспоминать. Поэтому персонажем буду я сам – Вадик Шухов по прозвищу Рэд, в давние времена звавшийся Чёрным Сталкером.       Я давно научился быть в Интернете. Это почти единственное средство связи, и здесь никого нельзя удивить.       Всё, о чём я расскажу, уже потускнело, запылилось и обесцветилось, выгорело, как фотография. Тогда ещё была жива Зона, и по ней ходили странные, отчаянные люди. А я был наблюдателем, праздно шатающейся диковиной, страшилкой на ночь.       Но друзья, наверное, были. Во всяком случае, приятелями их можно назвать.       Помню как наяву: шёл к одному из них через брошенный город, мимо оскалившихся ржавых машин, мимо перевёрнутого газетного киоска, круглой бетонной будочки для объявлений, на которой ещё трепетали обрывки афиш; шёл по скверу, где на плиточных дорожках давно росли колоски и чистотел. На скрипучих качелях качались листья.       Приятель мой жил в институте – серое старое здание-коробка, и он, как забытый солдатик внутри. Я шёл полутёмными коридорам, где из окон падали косые лучи, в них клубилась пыль. В эхе шагов слышались голоса тех, кто учился здесь, и тех, кто учил, и секретарей, шелестящих бесконечными делами, и уборщиц с вёдрами. Кажется, ещё стоял запах кофе из автоматов и запах типографской краски. Никто не успел изрисовать стен, и это было хорошо.       Вот из этой аудитории раньше выкатывался круглый, как апельсин, старенький профессор в оранжевой рубашке, и рассказывал что-то о видах познания. А вон там обитала чернявая лаборантка, которая всем входящим предлагала чай – что-то вроде ритуала. Было... Студентом я был непутёвым, но учиться любил, когда находило вдохновение.       Мой приятель раньше работал здесь охранником. Он и сейчас оставался им – носил те же камуфляжные штаны, в каких ходят на рыбалку, и тот же растянутый свитерок, только запачкался он за давностью лет. Когда я входил теперь в институт мимо заржавевшего турникета, приятель, сидевший за столиком, медленно поворачивал голову и спрашивал пропуск. Узнав меня, кивал и по привычке брался за пустую кружку, на дне которой была пыль. Я не знал его имени и называл дядей Яшей: ему шло.       – Ну, как живёшь, дядя Яш?       – Да тихо, студентов нет. Каникулы. А ты учишься или преподаёшь уже?       Мы играли с ним в шашки и «уголки». Вокруг института ошивались бюреры, но внутрь лезть боялись. Иногда я приносил ему старые газеты с кроссвордами, и он брал карандаш и покрывал клетки странными закорючками.       Ни людей, ни мутантов он в здание не допускал. Я никогда не видел, чтобы дядя Яша с кем-нибудь дрался, но он был сильным псиоником, и, наверное, они чувствовали, что лучше не рисковать. Каждый вечер он, как положено, обходил здание, заглядывал в аудитории, щёлкал западающими выключателями. Потом возвращался, гулко топая, и тогда уж выпроваживал меня: по ночам в институте не должно быть посторонних.       Я выходил, оглядывался на тёмные окна и смотрел в небо.       С другим моим приятелем – точнее, приятельницей – мы познакомились случайно и в стиле благородного романа: я спас её от кровососов. Хотя ничего красивого в этой встрече не было: дурында вместо того, чтобы стрелять, стояла посреди леса и визжала, как поросёнок, лицо было красным от бега и мокрым от соплей. Ничего зрелищного в том, как я турнул кровососов, не было тоже: сказал им мысленно ещё издали, что человек пришёл ко мне, они подумали с полминуты и ушли, не успев толком напасть. Потом уж я показался ей – выдрался из кустов на прогалину, к плащу пристали репейники.       Жуткая это прогалина. Посреди неё растёт точь-в-точь берёза, белеет издалека. И только вблизи понимаешь, что это вовсе не ствол, а густой столб жгучего, бесшумно вихрящегося пепла. Может, даже живой, не знаю.       Она посмотрела, посмотрела, уткнулась мне в грудь и заплакала. Я разом узнал много нового: про то, как Юрка обещал вернуться, сволочь, всегда возвращался из любой ходки, а теперь... и что она медик, и как стыдно, и про гада-следопыта, который «душу» забрал и слинял, и как раньше хотелось всем помочь, даже плотей жалела, а тут... Потом подняла голову, посмотрела ещё раз:       – Ты Рэд?       – Я.       – Вот стыдуха... – отвернулась, всхлипнула и вытерла сопли. – Не сказки, значит. А я Нюша. Вот так зовут. Как барбоса.       Оказалось, что Нюрочка третьи сутки идёт одна к Западному кордону, узнавать про этого Юру. У меня было на кордоне несрочное дело, и несколько суток мы шли вместе.       С ней было, как ни странно, спокойно. Она не лезла с расспросами, не тряслась, а ночью очень долго смотрела в огонь. Удивлялась, зачем мне КПК. У неё было невзрачное, какое-то выцветшее лицо, но от костра будто светилось изнутри. Может, будь я человеком, мне бы захотелось близости.       Мне бы и не запомнилась эта встреча, но через пару месяцев пришло на КПК сообщение: «Приходи сегодня в Бар, если сможешь». Как она меня вычислила – не знаю, нигде не указывал настоящую кличку. Меня это, помнится, здорово разозлило: нет поганей девиц, чем дуры, охочие до апокалиптической романтики. Потом подумал и решил пойти. Был сырой, туманный холод без снега, начинался февраль.       Пользуясь бесснежием, многие ломанулись за артефактами, и в Баре было почти пусто. Нюша сидела за дальним столом под лампой. Лицо у неё ещё больше выцвело, словно бы расплылось, как пятно краски, хотя она вроде не располнела. Только сейчас я заметил, что у неё очень тонкая кожа. Нюша не плакала, но моргала часто и смотрела куда-то сквозь. Рядом стояла матовая ополовиненная бутылка с высоким горлышком. И пакет ирисок.       – Пришёл, значит. Я, выходит, счастливая... Наших вчера положили всех. И Клина, и Славушку, и Марыську...       Она не обвиняла – рассказывала. Я собрался было объяснить, что месть и спасение утопающих – не в моей власти и что сложная вещь равновесие; но мстить «Монолиту», защищавшему рубежи, она не хотела. Просто кроме погибшего клана у неё не было никого, а пить с незнакомыми было бы уж полным слабачеством.       – И ты меня решила позвать.       Мы сидели до самого утра. Помню этот дощатый стол, где в трещины набились крошки и засохшее пойло. Трещины – как русла... И как она хохотала, задорно и жутко, запрокинув голову, и тряслись её припрятанные под куртку груди. Мне тоже было смешно, глаза слезились. Казалось, лампа множится под ресницами, и вокруг лампы несколько призрачных двойников, как вокруг псевдособаки. А ещё помню, как Нюша читала. Без завываний, так тихо:       Опаляет крыла над огнём       Суетливая серая моль.       Не беда, если ночью и днём       Гложет сердце тревожная боль.       Не беда, если рядом с тобой       Сумасшедший и злой человек.       Пусть валит над твоею судьбой,       Как над вишенной веткою, снег...       Не беда это всё, не беда.       Не убудет от печки огня.       А ко мне не ведёт ни следа.       Вот – беда у меня. *       Мы выходили блевать в туманное утро. А потом ещё смеялись – теперь уже тихо, искренне, над собой.       Она стала одной из немногих сталкерш-одиночек, которые не наряжаются в мальчика и не боятся ни Бога и ни чёрта. Хотя боятся, конечно.       Были ещё приятели – какие-то люди и звери... да не всё ли равно теперь? Когда новый и серый город поглотил ушедшую Зону, всё это долетает как отзвук, и мучительно пытаешься различить в нём отдельные голоса. Что ж, наверное, и они нужны. Как говорила пьяная Нюша – «для Ноосферы». ___________________ * Стихотворение Л. Васильевой из цикла "Древние плачи".