Весенние сны

      Маша живёт в тихом городе. Когда-то он был промышленным, но теперь по стенам кирпичного завода, на который смотрят её окна, вьётся плющ.       Маша умеет петь, и ей скучно. В училище есть Лёня, высокий и с большими глазами, он писал ей летом сообщения, совсем без знаков препинания, потому что, наверно, стеснялся. А сейчас уже осень, и яблоки гулко тукают в крышу.       Скрипят качели. Мальчишки-школьники подбирают яблоки в саду и дерутся портфелями.       У Маши День рождения сегодня в ночь, но мама уехала по делам, девчонки придут только в воскресенье, и Маша уходит бродить по холмам – за шоссе и старые гаражи. Летом в выходные там опасно, а сейчас нет почти никого. Опасно и сейчас, конечно, но обойдётся.       Хочется, как прежде, играть: прятаться за кучей щебня, лезть в тайник на гараж, догонять кого-то, громко топая сандалиями по асфальту. Все уже выросли – одна Маша, кажется, прежняя. Играли они тогда в сталкеров: делали из консервных крышек «пустышку», старый «Тетрис» был вместо PDA... Так и не пришло осознание того, что Зона – это ужас и смерть. Осталась далёкой загадкой, сияющей «кометами» в ночной чаще.       Был золотой вечер, тихий-тихий: свет похож на липовый мёд. Желтела на холмах кленовая поросль; в колеи просёлочной дороги набились перекати-поле: так редко здесь ездили.       Дорога вела к заброшенному карьеру. Когда-то были видны его свежие срезы – мелкий белый песок, как мука; крупный красный и желтоватый, будто кто-то расписал кисточкой весь карьер. Теперь всё заросло чертополохами, в карьере живут ласточки и маленькие жабята.       А за ним начинается другая дорога – старая, мощённая булыжником, ещё царских времён.       Тишина над холмами всегда удивительная – как будто ждёт чего-то. Вот-вот покажутся над обрывом индейцы из старых фильмов, или пролетит перепончатая птица, или раздастся гулкий голос камней. Но сколько лет Маша приходит сюда – а холмы всё ждут.       На одном из них сейчас человек играет с собакой. Человек почему-то в плаще, хотя вечера ещё не остыли. Собака рыжей породы: охотничья, наверно. Он стоит, вытянув руку, а собака смешно подпрыгивает задом, роет что-то в траве.       Вдруг Маша замечает, что хвост у собаки совсем не собачий: длинный, пушистый, беловато-рыжий. Лисица.       Маша подходит ближе и смотрит. Ну да, ручная лиса, ластится к хозяину и играет: даже не так, как собаки, а со своим, лисьим изяществом.       Хрустнула под ботинком ветка. Лиса обернулась к Маше, замерла на мгновение и пустилась огненной стрелой к оврагу, в кленовые заросли.       – Извините...       – Да ничего, – человек проводил взглядом лисицу и опустился на траву – видимо, ждать. Маша улыбнулась про себя: он тоже рыжий, лохматый какой-то.       – Трудно их содержать, наверно?       – Не знаю. Она здесь живёт.       – А как же...       – Да так. Сама пришла.       – Но ведь... – Маша посерьёзнела. – Вы простите, только не смейтесь. Они иногда от бешенства доверчивыми становятся. Мне биолог рассказывал.       Человек не смеялся. Смотрел вдаль – на горизонт, куда спокойно, как в воду без брызг, уходило солнце, похожее на монету.       – Меня Вадик зовут. А тебя Мария. Бешенство мне не грозит.       Он, наверно, учился в их школе на несколько классов старше, только Маша его не запомнила. Тут бы распрощаться вежливо и уйти, но тишина холмов почему-то не отпускала.       – Во-он она, – Вадик указал куда-то на другую сторону карьера. Ничего, кроме жёлтых клёнов, там не было. – Чего в городе слышно?       – О чём?       Вадик не ответил: может, не слышал. Он был похож на охотника: штаны какие-то военные, берцы в засохшей слякоти. Хотя осень была сухой, да и лесов здесь нет, чтобы охотиться. Кладоискатель, наверно, или просто турист.       – Я в городе много лет не был. Не то что тянет, а так.       – Ну сходи, посмотри.       – Не могу. Я здесь всегда, как привязанный. Смотрю, как машины по шоссе ездят. Вон там зелёные огни – это заправка. Какая-нибудь тётя Дуся сигареты продаёт... В карьер иногда мусор привозят – парты ломаные, покрышки. Тут на склонах боярышник растёт, собирал его: у нас не бывает. Вот рыжая приходит ещё.       Он был явно помешанный, но помешательство это было такое же тихое и задумчивое, как наплывающая из оврагов темнота и солнечные отсветы на дальних домах. Казалось, солнце в них и живёт, смотрит сквозь стекло золотыми глазами.       – А ты сам откуда?       – Из страны Оз, – буркнул Вадик. – Вот изумруд в кармане валяется, – на ладони, на чёрной тряпице и вправду лежала звезда. Маленькая, светящаяся так, как в августе на чёрном небе между холмами. Она была не из пластика с фосфором, не из драгоценного камешка – просто сгусток света, тихонько шевеливший лучами. Маша многое хотела спросить, но всё показалось вдруг таким ненужным...       – Живая она?       – Нет. Сам думал когда-то. Подарить, извини, не могу: одни беды от них.       – Яблоко хочешь?       – Яблоко хочу.       Вадик размеренно дожевал и кинул огрызок в подступающие сумерки. Маша видела как наяву: вот стоит за прилавком тётя Дуся, пересчитала что-то в своей тетрадке, смотрит на копчёные сельди на витрине – полежат ещё или выкинуть; ждёт механика Серёгу, который опять придёт пьянищий. Вот едет по шоссе уставшая семья с покупками: ребёнок тянет: «Ну прости!..» – «Не хочу я тебя прощать...»       А вон там, за карьером, внизу – деревня, рассыпавшаяся огнями. Затерялась среди огоньков река и одноэтажная деревянная школа: уже год как её закрыли, ученики оторвали табличку с надписью «1703 год», и она до сих пор лежит где-то в траве.       – Тебя твои не ищут, Маш?       – Нет. Расскажи мне ещё. Ты же рассказываешь так... мысленно.       – Ночь скоро. Надо идти.       – Далеко?       Вадик посмотрел чёрным, выжженным взглядом. Хотя, наверно, это в сумерках любой взгляд – чёрный.       – Вот, забыл, – он положил Маше на ладонь репей. Колкий, игольчатый, разве что тяжелее обычного. Словно вырезанный из камня. – От него бед не будет.       От реки потянулся льняными полотнами туман. Такими плотными, что казалось – можно лечь на них и качаться, как в гамаке. Стемнело.       Вадик поднялся и не спеша побрёл вниз, к старой дороге.       Уже выкатилась луна, словно упала вместе с яблоками; булыжники под ней чуть-чуть поблёскивали, как слюдяные. Вадик остановился на мгновение – и исчез. Рассеялся без следа, остались только лунные полосы, лай собак вдалеке и дрожащие огоньки: наверху, в черноте – холодные, а внизу, в тумане – родные.       Мария шла по траве домой, осторожно сжимая в руках подарок.       ...Над болотом расстелился туман, как сеть, в нём вспыхивали огни аномалий. В дальнем лесу завывали слепые псы: то ли перепутали осень с весной, то ли просто тосковали.       Чёрный Сталкер по прозвищу Рэд выбрался из пространственно-временной аномалии, прислушался и долго-долго смотрел в небо.