Весенние сны

      С Дианкой мы познакомились в баре, куда приходят в основном одиночки – заливать тоску тягучими разговорами. Бар этот стоит в подходящем месте – в Зоне отчуждения. Диана тоже одиночка, она маленькая, как школьница, и у неё чёрные пряди на висках завиваются в колечки.       Я тогда был проводником. Только не на железной дороге, а на тропах, где больная земля и цветные камешки, за которые погибают. Я слышал, как подходит беда на мягких лапах, и не понимал, почему другие не слышат. Некоторые меня уважали, но до зависти ещё не дошло.       Странное было время. Помню, сидел верхом на изогнутой, как полоз, сосне, свесив ногу, а Дианка стояла внизу и смеялась. Помню, шёл по тропе к болотистой роще, и Дианка вдруг появлялась среди осин, в сером комбинезоне, издали похожая на дымок.       Никто не знал и не мог сказать, кто она, для чего здесь, давно ли. Её вообще почему-то не замечали, хотя, по-моему, трудно это – не заметить Дианку. Когда я спрашивал, она смеялась и рассказывала небыль. Нарасскажет, а потом смотрит грустно и далеко, будто не в стену бара, а в поле. Я знал только, что у неё дома есть кот и строгая маманя, которая всех сталкеров зовёт охламонами. Вот поди разберись. Но разбираться мне не хотелось: нравилось зажимать ладонями Дианкины уши, трогать её носом между бровей. Странное было время.       А потом всё это потихоньку приелось. Потому что попросту никуда не вело. Так бывает: идёшь еле приметной тропинкой, замирая в предвкушении; кажется – близко сокровище, ещё чуть-чуть, вон за тем поворотом... Но тропинка тускнеет, теряется во мху, а вокруг всё тот же туманный пустой осинник. Наплывает не страх – холодная, щемящая тоска. И понимаешь, что не тропа это вовсе: так же кто-то плутал, тыркался в поисках счастья, а потом плёлся обратно, вымотанный и злой.       И тогда Дианка впервые подошла ко мне с серьёзным лицом.       – Рэд, сходи со мной в город, пожалуйста.       По-деловому, обыкновенно так, как за покупками. В заброшенный город. Где, говорят, кто только не водится. Геройствует она, что ли? Или случилось чего?       – Нужно.       Половина глупостей начинается с «нужно»...       Мы вышли с ней на рассвете. Дорогу Дианка, оказывается, знала. Шли через лес, вдоль поляны, над которой висела большая звезда – прямо над засохшей торчащей ёлкой, как будто осталась с Нового года. Звезда эта потом долго брела за нами, цепляясь за верхушки елей, пока не погасла.       Шли вдоль шоссе – мимо покосившейся остановки, мимо старых яблоневых садов: из-под кривых узловатых яблонь выкатилось наливное солнце. А по шоссе ехали призраки машин, шелестя прошлогодними листьями. Еле видные: только контур и тихий шум – как прозрачный пакет, который гонит ветром. Говорят, беда, если такая остановится и предложит подвезти. Хотя, наверное, просто говорят.       Миновали и новостройки – серые, безглазые, где во дворах ни одного дерева: как не росли, когда их построили, так и потом не взошли.       Сели отдыхать у разграбленного ларька. Солнце заволокло, с неба шёл туман не туман – мелкий, как клубящаяся мучная пыль, дождь.       – Дианочка, а куда мы идём, не напомнишь?       – После, Рэдушка, после. Ешь колбаску.       До центральных улиц мы добрались уже к вечеру. Зажглись кое-где отсветы погашенных фонарей – аномалия не аномалия, так, память города или просто свечение, накопившееся за день. Одни – желтоватые, в кронах деревьев, другие – на самых столбах, синие, тусклые. Уютнее от них не стало. Днём ещё ничего: те же дома и рекламы, только тишина давит на уши, будто играет, как я с Дианкой. А ночью из подворотен наползает жуть. Словно в них – тени озлобившейся гопоты, окраинных псов, оскалившихся машин с тёмными стёклами. Налетит оттуда лёгкий, как топоток, ветер – донесёт щелчок откинутого лезвия и шорох шин. Память – а может, не память, всякое рассказывают.       – Диан, мы прям тут заночуем или подъезд найдём?       Мы стояли под фонарём. Лицо у неё было непривычно бледное.       – Испугалась, что ли?       Она покачала головой, посмотрела на тёмные пятиэтажки.       – Здесь дом мой.       – А-а. Да и мой, наверно, тоже, куда ему деться. У нас половина сталкеров – бывшие местные.       Всё-таки нехорошая бледность. Понятно – воспоминания, вон с тех качелек в детстве прыгала в кучу листьев, под тем клёном какой-нибудь Витька ей портфель тащил, а на скамейке – бабуси, дома пирог с повидлом и узорные скалки... чёрт, чуть самого не пробило. Но пришла-то она не к памяти в гости.       – У тебя тайник здесь, да?       – Тайник, – Дианка вздохнула и потянула меня к подъезду. – Пошли, не назад же сворачивать.       В подъезде, по счастью, оказался один из этих ложных фонарей – болтался на конце выдранного провода и тихонько трещал.       – Диан, ну на фига подниматься? На втором безопасней всегда.       – Потому что я живу на четвёртом.       Меня эта загадочность уже порядком злила. Опасности я не чувствовал – только странность, какую-то сонность происходящего. Бывают такие мутные сны: идёшь, идёшь за кем-то, мучительно медленно, хочешь догнать, а он всё ускользает. И на кой делать тайник у лешего на рогах, в собственной квартире – кощунственно это как-то, неправильно...       – Посвети, – Дианка остановилась и полезла в рюкзак. Пошуршала там, порылась и вытащила увесистый пакетик. Я пригляделся и чуть не сел – корм для кошек! Нераспечатанный.       – Диана, – я взял её за руку выше локтя. – Куда мы идём?       Лицо её было ещё бледнее, цвета стены. Будто это не тёплая живая Дианка, а потрескавшееся граффити.       – Помнишь, ты говорил: будет ли у нас какое-то продолжение? А я ответила, что у меня родители строгие, никуда меня не отпустят.       – Ну, прикалывались, а при чём...       – Сейчас мы пришли к моим родителям. Я знаю, что ничего у нас с тобой уже... И про вас с Женькой-наводчицей знаю. Это всё... отболело, знаешь, изгладилось. Я по ночам выходила к болоту и орала, а Сидорыч ваш думал, что кровосос воет. Теперь ничего. Но ты одну вещь должен сделать. Сейчас мы пойдём к ним, и ты скажешь, что ты мой жених. Тогда они отвяжутся, – Дианка смотрела почти не мигая. Глаза в полутьме блестящие и сухие.       – Так, – я собрался с силами, положил ей руки на плечи. – Угомонись. Женьки, Дуньки – это всё не здесь обсуждать надо. Ты устала, мы вон сколько пёрли. Сейчас спустимся, спальник разложим, а утром...       Она отвернулась и нажала кнопку звонка. Ничего там, в пустой квартире, не прозвенело, и Дианка нажала снова.       – Ну хватит, – сказал я, судорожно соображая, что в таких случаях говорят. – Смотри: сейчас поздно, так? Твои родители спят давно. Они гостям не обрадуются. Давай до утра подождём, выспимся и...       За дверью послышались шаги.       Прижавшись к стене, закрывая спиной сумасшедшую и вскидывая автомат, я ещё пытался себя убедить, что это просто жилой схрон, что тут ночует Дианкина группа – может, и вправду родня... Но отчётливо стоял перед глазами необитаемый, затянутый пылью подъезд, где ни следов, ни окурков – никакого признака, что здесь бывают люди.       Поскрипел ключ в замке, и дверь отворилась.       – Ствол опусти, идиот, – прошипела в ухо Дианка.       На пороге стояла женщина. Не призрак, как те машины, но явно не из этого времени и пространства: в каком-то домашнем платье, в фартуке, в тапочках. Лица её толком не было видно, но оно было – и то радовало. Дианка порхнула ей навстречу и полезла обниматься. Я правда чувствовал себя идиотом – во всей этой экипировке, с громоздким бесполезным оружием.       – А это Вадик, – Дианка обернулась ко мне, – он чуть-чуть стесняется.       – Заходите, зачем стоять, – холодно прошелестела женщина и скользнула в темноту коридора. Наверно, она и в жизни разговаривала так – высокомерно, негромко и мало, будто слова были чем-то дорогим, чего не всякий достоин. В конце коридора мелькнула полоска света.       На кухне, куда меня привели, горел на столе такой же ложный фонарь, как во всём городе. Наверно, эта маманя его специально сюда поставила: уж очень был к месту. А в остальном – обычная заброшенная квартира. Пыль и паутина на столе, как скатерть с бахромой; приоткрытый заржавевший холодильник; какая-то рухлядь, сваленная в углу – никаких признаков жилья. И женщина расставляет по столу пустые тарелки.       – А дядя Миша спит уже?       – Он в командировке. Ты очень редко звонишь.       Дианка слегка помрачнела, но через минуту снова смеялась. «Это ничего. У нас полный матриархат», – шепнула она мне, когда мать вышла за очередным пыльным блюдом.       – Котик, не сиди, доставай рыбу, – прошелестела она, вернувшись. Это, по счастью, Дианке, не мне.       – Кстати, я Бориске купила диетический, как ты просила.       Я застыло смотрел, как Дианка выкладывает на стол эти кошачьи кириешки, достаёт из холодильника какие-то контейнеры, заросшие плесенью. Весело достаёт, будто так и нужно.       – Может, вам помочь? – брякнул я. Маманя только фыркнула.       Тут я увидел Бориску и едва снова не схватился за ствол. Котяра на призрака не походил совершенно – вполне обычная мутировавшая тварь, размером с добрую собаку, с огромными буркалами и отвисшими красными, как нарост у индюка, щеками. Котя сидел у входа в кухню, потираясь о косяк, и переводил взгляд с меня на пакет с кормом.       – Ну, рассказывай, – маманя уселась напротив меня и вперилась блестящими, как у Дианки в подъезде, глазами. Даже с накрашенными ресницами, кажется. Я понял, что это конец. Точнее, понял я это, как только вошёл в квартиру, но теперь осознал во всей перспективе.       – Вадик учится на историка, он аспирант, – затараторила Дианка. – Скоро там какого-то старпёра отправят на пенсию, и он будет преподавателем.       – Ну что за лексикон, – прикрыла глаза маманя. – Это все сталкеры разговаривают так?       – Когда всё время в опасности, привыкаешь выражаться резко, – заметил я неожиданно для себя. Дианка зыркнула неодобрительно. – Точнее, я хочу сказать, что каждое слово иногда бывает уместно.       – Вот в нашем доме жаргон как раз неуместен. Вы ешьте, не стесняйтесь.       Я потыкал вилкой в тарелку. Звук получился какой-то цокающий, будто лошадь копытом по льду.       – И как же вы собираетесь обеспечивать мою дочь?       – Ма-ам...       «Сгорел сарай – гори и хата», – подумал я и начал:       – История – это в основном для души. Я сейчас заканчиваю вторым высшим архитектурный, где работает мой отец. Недавно сдавали проект загородного дома – Диане очень понравился и компании одной тоже...       Я не знал, умеют ли призраки читать мысли и распознавать махровую ложь; не помню, о чём меня спрашивали и сколько прошло времени. Помню только, словно в тумане, как Диана, сидя на корточках, обнимала Бориску: чесала жилистую в колтунах шею, чуть не целовала его в жуткую морду – и это было не наигранно и не вымученно, просто здесь действительно её был дом – Дианы, которую я таскал в охапке и ловил, когда она прыгала с корявой сосны. И не было уже ни страха, ни даже удивления – только горечь и сон.       ...Мы вышли из квартиры далеко за полночь. Мутировавший кот ластился ко мне на пороге, почти сбивая с ног, а маманя шепнула Дианке на прощание что-то, от чего та просто просияла. Мать слегка задержалась у входа, лицо её словно размылось и смазалось – или мне теперь кажется.       – Ты... заботься о ней, ладно? А ты хотя бы звони, – она посмотрела ещё и закрыла дверь, не прощаясь. Шагов я не слышал.       Мы уходили из города молча. Я страшно устал и видел будто сквозь воду, как приходит пасмурное утро, как темнота разбавляется белым, выступают из неё серые коробки-пятиэтажки и лохматые липы. Призрачных машин не было, никто не скулил в подворотнях и не прятался тенью за углами – город был серый, пустой и немножко мокрый. Таким же было шоссе за городом.       Дианка довела меня до старых яблонь и остановилась.       – Ну вот. Теперь наконец спасибо. Я могу идти, куда хочется.       – А я?       – И ты можешь.       Она тоже словно разбавлялась рассветом – становилась светлее и тоньше, как-то строже – и будто сама удивлялась. Оглядела на свет свою руку – увидела дальние яблони.       У меня всё, что мог чувствовать, притупилось тогда; не отпускало ощущение, что это сон и бред. Не было боли, что Дианка моя исчезает, и радости, что выбрался из зомбятника живой – ничего. Глухая сонная тишина.       Дианка улыбнулась ещё раз – невесело, отрешённо – и рассеялась совсем, разошлась туманом по яблоневому саду. Наверное, так она понимала свободу. А я всё вглядывался, пытался рассмотреть на фоне неба её завитушки, выбившиеся из-под капюшона. Почему-то не глаза, не улыбка – а этот локон на память казался важным. Но виделись только узловатые яблони.       Я просидел у дороги пару часов, оклемался и побрёл к бару. На середине пути вдруг понял, что туда мне совсем не хочется. Там всё отмечено её невидимыми следами: вон там мы пили, как буржуи, из высоких бокальчиков и раскокали один, там она ковыряла трещину в штукатурке и что-то стрекотала про фрески... К чёрту бар.       Я отправился к дальнему лагерю, толком не зная, зачем. Отосплюсь, а потом кину клич и наберу свою группу. Пойдём куда-нибудь – может, даже к центру Зоны.       Была весна, земля постепенно оттаивала, и вдалеке среди поросли ходили туманные облачка. Солнце отражалось в замёрзших лужах, глаза от него слезились: отвыкли, наверно. Хотелось закричать вдаль, громко, без слов, насколько хватило бы выдоха. Но услышат ли?