Льющий воду

В том году лютый оказался действительно страшным месяцем. Авраамий боялся высунуть на улицу нос, а когда всё-таки выходил — надевал кожух, как взрослый, и всё равно не уходил дальше коновязи, потому что снегу намело коням по пояс. А уж семилетний Авраамий и вовсе мог утопнуть в этом снегу без следа. Он выходил, делал круг по двору, важный, как настоящий княжеский сын, и возвращался обратно в дом — к печке. Только одно хорошее было в этом морозном месяце: его именины. Отец давно обещал подарить наследнику настоящего боевого коня, а то разве пристало княжичу скакать в бой на дурной, сонной, ленивой кобыле? Авраамий ждал именин, каждый день, просыпаясь, загибал пальцы — спасибо мудрому учителю, научил его считать! Но в последнее время отец редко вспоминал о коне, да и о сыне, по правде, тоже. «Монголы» — это слово не сходило со всех уст при княжеском дворе. Даже маленькая сестричка Авраамия, Евдокия, и та боялась монголов и заливалась плачем каждый раз, когда при ней говорили о возможном нападении на Владимир. Авраамий нападения не боялся. У Владимира были крепкие стены, а в городе находились его отец и дядя — да бояться ли каких-то монголов с такими военачальниками? Да и к тому же, кроме монголов, было ещё что-то, что пугало Авраамия намного больше. Ещё осенью ему начал сниться один и тот же сон. Авраамий никому не рассказывал о нём: ни отцу, ни матери, ни учителю. Один раз хотел рассказать священнику, но словно запер кто его уста, и остались слова внутри — запечатанные, непроизнесённые. Так и молчал Авраамий, каждую ночь перед сном сжимая в ладони крестик и моля Богородицу избавить его от морока. Во сне этом он плыл по реке. Вода забивала ему нос, рот, вода пробивалась в горло, и Авраамий почти готов был сдаться, опустить руки, камнем пойти на дно, но упрямство заставляло его барахтаться и барахтаться в холодной, почти ледяной воде. Авраамий плыл, откуда-то зная — если он переборет течение, переборет холод и усталость, там, в истоке реки, он увидит что-то очень важное. Наверное, самое важное в жизни. Авраамий барахтался, а ледяные волны не давали ему плыть, отбрасывали назад, и он снова и снова понимал, что не добраться ему до истока. И так ни разу и не увидел того, что должен был, хотя каждый раз ему казалось, что он всё ближе и ближе к цели… В последнюю неделю сон снился ему каждую ночь. Авраамий перед сном молился Господу по несколько часов, но Он так и не избавил его от наваждения. Он уже почти решился рассказать отцу, ведь его мудрый отец всегда знал ответы на все вопросы. Но так и не успел этого сделать. Он снова плыл по реке, волны захлёстывали его, тяжёлая одежда тянула ко дну. Но впереди была излучина, и откуда-то Авраамий твёрдо знал: стоит ему преодолеть этот извилистый участок пути — и он наконец-то увидит то, к чему стремится. Он забил руками и ногами, держась на воде, и тут кто-то схватил его, затряс — и Авраамий проснулся. За окнами стояла темнота, а отец — бледный, со стиснутыми губами — выглядел так страшно, что Авраамий смотрел и смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Возле двери стояла мать, у неё на руках навзрыд ревела Евдокия, и Авраамий, глядя на неё, тоже заревел, хотя ему, княжичу и наследнику, да ещё целых семи лет, плакать было стыдно. — Успокой их, дурная баба! — крикнул князь, и Авраамий заплакал ещё горше — никогда раньше он не слышал, чтобы отец кричал на мать. Отец кинулся к окну, потом к двери. Он похож был на загнанного, разъярённого зверя. Мать принялась укачивать Евдокию. Авраамий утёр слёзы кулаком: всё-таки он мужчина. Ему почти целых семь лет, хоть ещё и целая неделя до именин. А если он будет плакать, отец точно никакого коня ему не подарит! Какой боевой конь, тут потешку, как у сестры, дарить надо… — Монголы, — сказал отец, останавливаясь у окна. — Взяли укрепления Нового города. Сделали бы вылазку вчера — отбросили бы их! Проклятье на голову Петру Ослядюковичу, да простит меня Господь… Авраамий, сынок, надевай кожух и иди с матерью и сестрой в Печерний город, спрячьтесь там! — А ты, отец? — от страха, тупого, липкого, как болото, даже слёзы на глазах пересохли. — А я должен ещё мать отыскать, и Христину, тётку твою. Собирайтесь и идите. Он навсегда запомнил этот переход. Многое позже стёрлось из его памяти: забылись лица отца, матери, дядьёв и деда, забылся княжеский двор Владимира, да и сам город забылся тоже. А вот этот переход — ранним утром, по темноте, по снегу, с матерью, до боли стискивавшей его руку, под заревом горевшего Нового города, запомнился на всю жизнь. За этот не такой уж длинный переход Авраамий успел помолиться раз двадцать. Он просил Господа не бросать детей своих в такой чёрный час, отказывался от всего — от боевого коня в подарок, от книжек, принесённых учителем, от всего, что было у него и могло когда-либо у него быть — лишь бы сейчас Господь спас его, и мать, и сестричку, и отца, и весь Владимир от монгол, которые не знают пощады… Молился не он один. В Успенском соборе, куда привела его мать и где уже толпились женщины и дети, старый епископ раз за разом читал один и тот же долгий молебен. Мать переговаривалась с тёткой, а Авраамий забился в угол и сидел там, сжимая серебряный крестик, висевший на нём. Господь не покинет их. Сами стены собора защитят их. Отец и дядя разобьют монгол, и те даже не доберутся до Печернего города! — За что нам эта кара? — вдруг донёсся до него голос матери, и Авраамий словно очнулся. В памяти возник тот самый его проклятый сон про реку, и прошила страшная мысль: а что, если это он, Авраамий, виной всему, что происходит этой ночью? Может, Господь не придёт на помощь жителям Владимира, потому что княжеским наследником завладели бесы? Они насылали на него мороки, а он сколько раз мог пойти к священнику и исповедаться, но ни разу не сделал этого! И вот сейчас это всё — кара за его трусость, за его неверие, за то, что поддался наваждению. «У Меня отмщение и воздаяние, когда поколеблется нога их; ибо близок день погибели их, скоро наступит уготованное для них»… Слёзы снова брызнули из глаз. Старый епископ бормотал свой молебен, но даже сейчас Авраамий не мог решиться подойти к нему и покаяться в своём грехе. Вместо этого он бросился вверх по ступенькам на хоры, забился там в угол, зажав уши ладонями и моля Господа ниспослать все свои кары на него. Если и должен кто-то умереть — только он, одержимый бесами, за что же умирать всему городу, и отцу, и матери, и сестричке?.. Сколько Авраамий просидел там, скорчившись в испуге, плача и моля о смерти, он не знал. А пришёл в себя от запаха дыма. На миг забыв обо всём, он встал, спустился по ступенькам немного вниз. В соборе стояла такая тишина, что слышно было гортанные, грубые голоса снаружи. Люди жались друг к другу, испуганно оглядываясь, а над полом ползли, красиво закручиваясь, клубы серого дыма. — Подожгли! — крикнул чей-то высокий голос. — Собор подожгли! Ноги Авраамия приросли к полу. Ему захотелось кинуться вниз, к матери, прижаться к ней, ища её защиты, и в то же время — вернуться на хоры, хотя спасения не было ни там, ни там. В конце концов он сел на ступеньки прямо там, где стоял, и снова закрыл глаза и зажал уши — не слыша, как кричит, разыскивая его, мать. Становилось всё жарче. Как будто не лютый, а середина лета, как будто не в соборе он сидит — во дворе, и солнце печёт его согнутую спину. «Не солнечные лучи то, а языки пламени. И не греют они, а выжигают. Сожгут монголы всех людей во Владимире, и ты сгоришь, княжич». Было так жарко, что слёзы пересыхали на щеках. Страшные крики внизу очень скоро стали пробиваться даже сквозь зажимавшие уши ладони. Грудь разрывало кашлем, дышать было нечем, а огонь быстро взбирался по перекрытиям и очень скоро добрался бы и до него… «Всё сгорит. Всё в огне, и всё из-за тебя, Авраамий…» Сон. Этот проклятый, бесовский сон, навлёкший смерть на них всех. Ледяная вода; тут, в огненном аду, так не хватало холода! Авраамий знал, что очень скоро, когда огонь доберётся до него, ему будет не до таких мыслей, но сейчас — как он хотел, чтобы наступил холод! Холод не подпустит огонь ни к нему, ни к людям внизу. Холод защитит от смерти. «Господи, если есть для меня надежда, останови огонь! Пусть лёд его остановит!» Сквозь жар, дым, опалявшие волосы искры по спине рвануло морозом. Всё это время ожидавший боли от огня Авраамий открыл глаза. На покрытых копотью ступеньках вокруг него лежал быстро тающий снег.