Льющий воду

Плохо слушавшиеся пальцы зачерпывали снег так, словно он мог спасти от железа так же, как спас от огня. Авраамий смотрел на обагрённое кровью, кривое лезвие и знал, что смотрит в глаза своей смерти. Раз спасся — во второй раз погибнет. Монгол тоже смотрел на него. Смотрел — и почему-то не опускал саблю. Произнёс что-то лающим, отрывистым голосом. Авраамий глядел, не поняв ни слова. — Ты кто такой и почему не сгорел, как остальные? — повторил монгол по-русски и плюнул через плечо, вниз. Авраамий понял, что может говорить. Впервые с момента прихода в собор. — Снег пошёл, — он показал горсть. Тут, в соборе, только что бушевало пламя, а его пальцы покраснели и опухли от холода. Кончик сабли упёрся ему в лицо. — Кто такой? — Авраамий Всеволодович… Сын Всеволода Юрьевича, князя Новгородского… Внук Юрия Всеволодовича, князя Владимирского… Может быть, безопаснее было выдать себя за простолюдина, но Авраамий не подумал об этом. Да и двум смертям не бывать, и он вздёрнул голову, смело глядя монголу в глаза. Кончик сабли немного опустился. Тяжело ступая, подошёл другой монгол. Первый что-то пролаял на своём наречии, второй ответил, и так они перегавкивались, пока, наконец, не пришли к какому-то решению. Первый опустил саблю, схватил Авраамия за плечо. — Княжич, — произнёс он. — Пригодишься. За тебя, может, твоя родня в других городах без боя сдастся, а? Авраамий плюнул, показывая своё отношение ко всем, кто сдаётся без боя. — А батьку твоего мы убили, как пса, — монгол ощерил кривые зубы. — Так что теперь ты князь! Всей смелости как не бывало: от этой новости Авраамий в один миг заревел, и ревел всё горше, пока монгол тащил его через прокопчённый собор. В живых, кажется, не осталось никого: тут и там валялись обгоревшие останки. Воняло дымом и горелой плотью, от этого запаха хотелось закрыть нос, но тогда он не смог бы дышать. И Авраамий вдыхал этот запах, смотрел на обгоревшие до угля тела, на скрюченные пальцы, хватавшиеся за пол в агонии, на потрескавшуюся чёрную кожу и видневшееся в трещинах красное мясо, на разинутые в последнем крике рты, на лопнувшие, вытекшие глаза. Если бы не непонятно откуда взявшийся снег, лежал бы он тут вместе со всеми… хотя, если подумать, что могло ждать его в монгольском плену? Пожалуй, и правда лучше было бы сгореть… Его вытащили на улицу, и первым, что увидел Авраамий, оказалась насаженная на пику голова. Перекошенный в крике рот, борода в потёках крови, закатившиеся бельмастые глаза… Авраамий узнал это лицо. И только это зрелище наконец-то подарило ему забвение. Его мечта исполнилась: он ехал на настоящем боевом коне. Но даже думать об этом было мучительно. Его руки были связаны за спиной. Ладони затекли, плечи выламывало болью. Глаза закрывались сами собой, но монгол — тот самый, нашедший его в соборе, а сейчас едущий на коне впереди — каждый раз, когда он начинал клониться в седле, обжигал его плечи ударом кнута. — Не спать, великий князь! — насмехался он. Но всё равно Авраамию приходилось намного легче, чем остальным пленникам. Владимир был сожжён, немногочисленные выжившие, кто не успел разбежаться — захвачены, и никто не собирался их беречь, как княжеского сына. Каждый день Авраамий видел всё новые и новые зверства монголов. На стоянках войско непременно забавлялось пытками. То выберут кого, прорежут дыру в животе, прибьют кишку к дереву и заставят ходить, подгоняя пиками, под хохот и улюлюканье, и люди идут, наматывая собственные внутренности на ствол, крича от невыносимой боли и выбирая между долгой и мучительной смертью и быстрой, но всё равно мучительной. То поливать начнут попеременно холодной водой и кипятком, а потом снимают кожу клочьями, затем присыпая кровоточащее мясо всем, что попадёт под руку. То просто выведут голого русича перед толпой и давай каждый отрезать у него по куску мяса с костей, а кто неудачно отрежет и пленник умрёт — того сечь кнутами до крови, а то как же, лишил всех хорошей забавы. Переломанные кнутами пальцы и хребты, разодранные конями тела, сплющенные головы — на выдумки монголы были богаты. А уж выбрать из пленников девку покраше, а когда покраше закончились, так и просто любую девку, разложить на земле да оприходовать всем вместе до тех пор, пока она не истечёт кровью — так вообще не развлечение даже, а обязательная часть отдыха. Авраамий не боялся, но и не обманывался. Он знал — когда монголы поймут, что ни один русский князь не станет сдавать за него целый город, его ждёт всё это, а может, и страшнее — как месть. Это было страшно, но в тот самый момент, когда он увидел набитую на пику отцовскую голову, все чувства в нём как будто умерли. Трудно было поверить, что ещё пару недель назад он мечтал о коне и переживал, что из-за снега не может выйти дальше двора. Двум смертям не бывать, а на том свете его уже ждут отец, мать и Евдокия. Ему не развязывали руки даже на стоянках. Просто ставили перед носом миску, и он, если хотел есть, должен был делать это, как пёс — опустив в неё лицо. Это ужасно смешило монгол. — Отец пёс, сын пёс, — говорили они по-русски, специально, чтобы Авраамий понимал, а он в такие моменты старался запомнить всех — чтобы, если ему всё-таки каким-то чудом удастся спастись, если Господь милостью своей убережёт его, вернуться и отомстить им всем. Напоминания об отце — единственное, что ещё могло пробудить в нём дремлющий гнев. Однажды вечером, когда он уже почти заснул, несмотря на тупую, тянущую боль в связанных руках, он вдруг услышал резкие голоса. Его монгол ругался с кем-то, кричал. Его собеседник отвечал намного спокойнее, но в его каркающем голосе звучали такие же грубые, угрожающие ноты. Спор становился всё жарче и жарче; Авраамий улёгся, жалея, что не может заткнуть уши. Наконец голоса стихли. Послышались шаги, остановившиеся рядом. Затем звякнул металл: остриё сабли скользнуло между связанных рук и в одно движение перерезало верёвку. Авраамий попытался вскочить, но ноги не слушались, а руки повисли плетьми, но он смог поднять голову и рассмотреть неожиданного избавителя. Перед ним стоял ещё один монгол. Нет, не монгол: у него было не такое плоское жёлтое лицо, а глаза, хоть и раскосые, но не узкие щёлочки. Татарин. Авраамий видел татар раньше, но в монгольском войске их было немного. Татарин смотрел на него без привычной насмешки, как-то изучающе — как глядел иногда отец. — Ты, русич, — сказал он, и Авраамий поперхнулся воздухом: татарин говорил по-гречески. Его мудрый учитель вбил в него, кроме счёта, и этот язык тоже, и сейчас Авраамий был рад, что отец настоял на этом. — Я слышал, княжеские сыны знают греческий? — Знаю, — ответил он, волчонком глядя на татарина. — А в этом войске никто не знает, кроме меня. Нас не подслушают. Меня зовут Тахир, — татарин сел рядом, кивнул на его ладони. — Ты растирай руки, растирай, они тебе пригодятся. Я Ворон, я летаю, наблюдаю и ищу ответы на вопросы. А ты — расскажи-ка мне, как так получилось, что ты выжил в том соборе. Авраамий, растирая и разминая руки, с трудом подбирая слова, принялся говорить. Как испугался огня. Как подумал, что холод мог бы спасти его. Как молил Господа послать мороз и как, открыв глаза, увидел вокруг кучки снега. — Космо, — сказал непонятное татарин и осмотрел его с головы до ног. — Я сейчас сделаю вид, что связал тебе руки, но ты сможешь их освободить, если потянешь за конец верёвки. Дождись, пока все уснут, и спускайся к реке. Я вынесу тебя из лагеря в ящике из-под Материи, — этого Авраамий не понял, но переспрашивать не решился, — а на другом берегу у меня спрятан конь. Своё задание здесь я выполнил, мне пора возвращаться. И тебя я заберу с собой. — Куда? — прошептал Авраамий. — Какая тебе разница, куда? — внезапно обозлился Тахир. — Тебе что, есть куда возвращаться? Авраамий покачал головой. — В Святилище, — Тахир встал, достал из-за пояса верёвку. — Это в Греции. Там ищут таких, как ты и я. Руки работают? — Да. Тахир молча связал Авраамию локти за спиной, вложил в кулак конец верёвки, а затем, не сказав больше ни слова, растворился в темноте. Авраамий лежал, ловя лицом тепло костра, и размышлял. Сон как рукой сняло. Он не думал, что может доверять этому татарину, но, с другой стороны, хуже уже тоже не могло стать. У монголов его ждали только пытки и лютая смерть, а даже если этот Тахир — Ворон — надумал утопить его в речке, это было не так страшно. А если он и правда решил помочь… Вернулся его монгол-сторож, явно недовольный. Для острастки хлестнул по спине кнутом — Авраамий сжался, боясь, что следующий удар попадёт в голову — но монгол, укрывшись шкурой, улёгся у костра рядом. Морозы ушли, с каждым днём становилось теплее, и спать под открытым небом, да ещё и рядом с костром, было вполне хорошо. Авраамий порадовался: плохо представлял, как незаметно выбирался бы из шатра. Лагерь затихал: утомлённые за дневной переход монголы один за другим укладывались спать. Очень скоро остались только перекрикивающиеся грубыми голосами часовые. Убедившись, что вокруг все спят, Авраамий подобрал под себя ноги и сел. Потянул за конец верёвки — та упала с еле слышным шелестом. Он полез рукой за пазуху, стиснул крестик и вознёс короткую благодарственную молитву Богородице. А затем, моля Господа, чтобы никто не проснулся и его не заметил, натянул рваный тулуп, который теперь носил вместо своего богатого, расшитого серебром кожушка, и побежал к реке, стараясь ступать по прогалинам. Тахир ждал его. Он удовлетворенно кивнул, показал на стоящий у его ног ящик. — Полезай туда. Ты маленький, поместишься, если одежду скинешь. Только сейчас Авраамий заметил, что на татарине надет нагрудник какого-то необычного вида — он ни разу таких не видел, хотя про оружие и доспехи учитель рассказывал ему много и даже рисунки показывал. Но думать об этом сейчас было некогда: он скинул тулуп, скрючился в три погибели, влез в ящик, прижавшись лицом к коленям. Тахир захлопнул крышку, а затем ящик зашевелился — по ощущениям, его подняли, взвалили на спину и куда-то понесли. Снаружи слышались каркающие голоса, переговаривающиеся по-монгольски: Тахир преодолевал цепь часовых. Потом до Авраамия донёсся плеск воды; и хоть с недавних пор думать о реках ему было неприятно, он порадовался, что всё идёт, как задумано. Наконец ящик остановился. Опустился на землю. Тахир поднял крышку. — Вылезай, русич. Авраамий с трудом — ноги и спина успели затечь даже от такого короткого путешествия — выбрался. Тахир протянул ему его тулуп. — Полезай на коня и поехали. На миг мелькнула шальная мысль — полезть на коня да и пустить его галопом, не дожидаясь татарина! Но почему-то не было никаких сомнений, что Тахир даже без коня сможет его догнать. А не он — так монголы. Да и не ездил Авраамий ещё достаточно хорошо: он ведь так и не получил настоящего боевого коня… Конь, коротконогий приземистый монгольский скакун, повернул голову, когда Авраамий влез на него. Миг — и сзади расположился Тахир. — Отдыхать не будем, — отрывисто сказал он. — Нам нужно успеть отъехать подальше, пока не обнаружат наш побег. Я смогу справиться самое большее с десятью, и лучше тебе не знать, что с нами будет, если их будет больше. Он натянул поводья, и конь двинулся вскачь, оставляя позади лагерь монгол.