Космос и Земля

Воздух, кажется, вот-вот взорвётся от такой тишины: раскрошится и рассыплется подобно песку, опадая на пол мёртвыми песчинками. Оседая на лёгких, он будто сдавливает их кольцом, не давая свободно вздохнуть. Тёмная фигура мягкой поступью подошла к единственному освещённому месту в середине: лампа горела аккурат над контейнером. Дотронувшись до холода стекла и оставив вспотевшими ладонями отпечатки, тёмная фигура глазами-искрами всмотрелась в содержимое: там, в жёлтой жидкости, поддерживающей и дающей жизнь, плавал пока что маленький организм, похожий на головастика. Ни рук, ни ног: лишь маленькая, беззащитная искра, такая ничтожная в своей беспомощности и беспамятности. Глаза существа сверкнули алым, руки вознеслись ввысь, готовые вот-вот порушить контейнер, но остановились в миллиметре: будто предчувствуя, маленькая искра испустила вздох. — Жив, — с оскалом на тонких губах. У фигуры на искорку было множество планов, и первым пунктом там стояло: завершить эксперимент. Искусственное создание звёзд входит в список самых что ни на есть опасных, беззаконных, право нарушающих преступлений. Воспринимаясь, как оскорбление других звёзд, эти эксперименты были прекращены, не успев начаться, ибо Центавра взвыла и зарыдала, смотря на неудачные результаты: в них не было ни жизни, ни смерти, ни добра, ни зла. Их существование настолько печально и ужасно, что Центавра раз и навсегда запретила их, уничтожив все сведения об этих злодеяниях. — Дура, — плюнула фигура, расслабившись. Некое облегчение растеклось по телу. — Это вы — идиоты. Если не умеете создавать шедевры, надо уступить место настоящим творцам, а не запрещать! — зубы сверкнули в темноте своей белизной. Злость, вот-вот готовая вырваться, была удержана в узде, стоило взгляду снова увидеть существо по ту сторону стекла. — Вы только посмотрите на это творение, — нотки нежности промелькнули в глазах, устремлённых на искру в контейнере. — Самое прекрасное, что я когда-либо видел, — и, поглаживая стекло, фигура смотрела на дело своих рук. — Я назову тебя Мар Де Гир. И пусть планеты сталкиваются друг с другом, черные дыры поглощают галактики — ты будешь первым и последним существом всего бытия, потому что такова твоя участь, как и всех твоих братьев и сестёр. Комната загорелась огнём, освещая множество таких же контейнеров. Каждая искра, бессознательное маленькое ничто, видели сны о своём будущем и слышали мерный голос, который каждому из них говорит:

«Меня зовут Зереф»

***

Внутри колет. Грудь вздымается из-за тяжёлого дыхания, спутанные волосы лезут в глаза, не позволяя увидеть ничего, кроме цепкой руки, держащейся за твою ладонь, и сердце бьётся часто-часто. Непонятно. Колкость эта настолько проникновенна, необъяснима, но в то же время настолько банальна, что даже собственный смешок подавить не получается. Так бывает, когда больно. Так бывает, когда больно от предательства. Колкость эта одурманивает, не даёт связать мысли правильно, не позволяет рациональности взять верх над эмоциями: ты будто горишь. Пылаешь праведным гневом, пока не становишься просто пеплом, ускользающим сквозь пальцы. И даже фениксом не стать: настолько всё надоело, настолько въелось в кожу, что повторять одно и то же уже не получается. Просто нет сил. Но Люси не такая. Она слишком много повидала, слишком много пережила, чтобы взять и опустить руки просто так, не добравшись до сути, стоя от неё в ничтожном шаге. Родной Мир — не дом. «не-дом, не-дом, не-дом» Это больше не твой дом, Люси. Но границы будто размываются, две стороны монеты сливаются в одну и становятся такими неразличимыми, что просто смешно.

Как к такому пришло?

не дом, не дом, не дом

Это больше не то место, с которого ты наблюдала за такими далёкими на взгляд планетами, это больше не то место, где ты когда-то резвилась с Девой, это больше не то место, где ты каждый день разговаривала с Локи, это больше не то место. Не то. Но почему не выходит? Почему воспоминания не стираются? Почему прожжённое насквозь сердце всё ещё бьётся глухо, будто скорбит о чём-то, будто жалеет, что всё не так, как должно быть? Как забыть? Как отречься от того, что когда-то дало тебе жизнь? Все эти слова о колонизации, мысли о жестокости Мар Де Гира (Господи, он правит Родным Миром столько, сколько себя помнит Люси) — это всё, как большой обман.

обман о счастливой жизни, Люси зачем врать себе, что ты не знала правды ты ведь видела видела всё так зачем пытаешься обмануть себя же, Люси

Голос, набатом звучавший в голове, до неправильного сильно похож на отцовский: она видит, как он осуждающим взглядом смотрит на неё, как выводит ей немой приговор, сведя брови вместе, рассекает её жизнь напополам сердитой морщиной меж них, и она не может дышать. Сердце заходится в немом страхе. Страхе, что всё, чего она хочет добиться — лишь плод её дурацкого детского воображения, желания просто воспротивиться отцовским словам, как несозревшая до конца звезда. Кому теперь верить? Что теперь ждёт её на очередном повороте? Что не позволит больше усомниться в правильности собственной жизни? Что даст бесконечную гарантию на счастливую жизнь без предательства? Будто отвечая на все вопросы разом, запястье Люси сжали. Несильно, но так, чтобы она вспомнила, чьи жилистые пальцы обвиты кольцом вокруг её руки. Чтобы напомнить, чьим теплом она согрета. Подняв глаза, она увидела силуэт Нацу, освещаемый ореолом света. Будто любимец Солнца; на его волосах собралась пыльца, а кожа была покрыта миллионами поцелуев тёплых лучей. Он сам — луч. Люси знает. Сердце трепетало бабочкой, когда он сжимал её руку сильнее, но вместе с тем и росло ощущение дикой, неконтролируемой вины. Из-за неё Грей и Нацу могут лишиться дома. Это она преподнесла их на блюдечке перед Мар Де Гиром, и теперь он летит сюда, готовый разнести здесь всё в щепки. Закусив губу, звёздочка задумалась и невольно огляделась по сторонам. И подумала, что природа, возможно, чувствует свой скорый конец, потому что... Всё вокруг горело жизнью. Лес дышал в унисон с ней, солнце клиньями пробивалось сквозь густые кроны деревьев, освещая самые потаённые места сочной травы. «Звёзды мои, и я — палач, занёсший руку на всё это?» — её губы искривились в гримасе боли. Сердце пронзило точным ударом, мысли обвалились на неё лавиной, и она бы согнулась пополам, заревела бы до хрипов и стонов, заливая всё вокруг горючими слезами, если бы не... Нацу, остановившись, развернулся и взглядом, на который способен только он — понимающий, мудрый, всезнающий, — посмотрел на Люси. На такую слабую, забитую сейчас Люси, в чьих глазах не было ни следа от той искры, когда они только встретились. Она будто сжалась, стала такой незначительной, такой маленькой и беззащитной, но всё равно оставалась такой же надеющейся, с верой в лучшее во взгляде. Она всё ещё была той самой Люси, которая стала для Нацу центром всей вселенной, скоплением всего тёплого и надёжного. «Просто сейчас ей трудно», — пронеслось в голове. Нацу не понимает, что делает. — Я действительно не знаю, что у вас там происходит, — начал он. Огонь разгорелся в его глазах, и Люси покорной ланью смотрела на этот пожар. — Но я уверен, что мы справимся, — и солнце в его волосах заиграло ярче, и в глазах был океан, в котором только тонуть и тонуть, чувствуя согревающее тепло, и улыбка до ушей, как бывает только в самые счастливые моменты жизни. Для Нацу — съесть что-то невероятно вкусное, для Люси — почувствовать присутствие Нацу. Пальцы Нацу, даря такую заразную, незаслуженную Люси, поддержку, всё ещё держали её хрупкое запястье. И звёздочка, чувствуя сожаление и вину, растянула губы в улыбке, думая, что ничего этого не должно быть. Но Нацу, смотрящий на неё так, говорящий такие простые, но правдивые слова — это её личный, покрытый завесой тайны, лучший момент жизни.

***

Жизнь — это лишь нескончаемая цепочка событий. Радостных ли, горестных ли — не имеет никакого значения, особенно тогда, когда оба эти понятия одинаковы по своей ненужности и бесполезности. Мар Де Гир вспоминает о радости лишь в моменты достижения нужных ему целей, но это даже не радость: кровь в жилах не кипит, лицо не трещит по швам из-за широкой улыбки и тело не сотрясает лёгкая дрожь. Это просто галочка напротив внутреннего списка дел, простирающегося, если развернуть, от одного конца Вселенной до другого (если, конечно, Вселенная имеет начало и конец, как и сам список). Мар Де Гир никогда не страдал личностными кризисами, потому что не видел в них смысла: зачем спорить с собой о своих же ошибках, тратить на эту ерунду время и силы, когда можно пойти и завоевать соседнюю цивилизацию и доказать самому себе (а заодно и подданным) свои могущество и силу. Мар Де Гир не был королём-идиотом, который только и думает, что о себе (на самом деле, он самый хитрый подлец, каких ещё поискать). И личные проблемы в виде морального разложения, отсутствия уважения к чьей-либо жизни, кроме своей, эгоистичность, выходящая за рамки, были в нём с самого детства, заложены, как фундамент, потому что создатель, личный Бог, возжелал видеть его, Мар Де Гира, таким. И кто он такой, чтобы идти против своей сущности. Которая, к слову, и стала его прямым билетом к трону: холодная решимость, умение трезво оценивать ситуацию и использовать всех, как пешек, была нужна Родному Миру в моменты его кризиса. И, когда кризис миновал, все знали, благодаря кому, поэтому никто и не возжелал пойти против Мар Де Гира, огромной башней выросшей посреди пустой и манящей равнины. Вся история власти Мар Де Гира была успешной: какую бы планету не возжелал он завоевать, та тут же стелилась атласом под его ноги; чего бы не возжелал Король, этот избалованный засранец, то тут же по волшебству оказывалось в его руках. И в какой-то момент ему всё это осточертело, как обычно надоедает одинаковая мелодия будильника по утрам, поэтому, когда объявилась та, что нашла достаточно наглости в себе, чтобы идти против него, Короля Родного Мира, и оспаривать его решения, он зашёлся смехом и возжелал её видеть. Но каково было его удивление, когда мятежница наотрез отказалась, сказав, что с избалованными королями разговоров не бывает! Имя Лейлы Центавр было высечено с обратной стороны его век, ибо она — единственная в своём роде и последняя, кто решился сказать слово против него. Такова его дань уважения её смелости, некий знак того, что ничего не забывается и не растворяется во времени. Всё имеет свои последствия. Он уже давно выучил этот урок. Тот период его правления до сих пор отдаётся лёгкой дрожью во всём теле: он чуть было не отрёкся от такого скучно дела, как правление, но она напомнила ему, почему он там сидит. И этот старик, который, несмотря на эту бойню, сумел убежать, так ещё и скрыться от него, сейчас подстрекал его сильнее, будто тот похороненный во времени воин Мар Де Гир, сотканный из ненависти и черных дыр, просыпается в нём, стучась о рёбра ударами сердца. И сейчас, пока корабль, преодолевая миллионы световых лет на пути к заветной, желанной цели, Король, сдерживая внутренние позывы сокрушить всё вокруг, постукивает пальцем о подлокотник, будто отсчитывая секунды до. Шакал, увидев это, уже двинулся к выходу из корабля, ибо каждый стук о твёрдую поверхность отдавался в нём взрывом сверхновой. Король никогда не проявлял такого нетерпения. Свет Шакала, бледно-синий, как у самых низших, играл всеми своими оттенками, и он молился каждой звезде небосвода на собственное спасение, потому что Мар Де Гир, нервно положив ладонь на поверхность (попытки успокоиться у всех выглядят по-разному), перевёл взгляд, полный черни, прямо на него, и уголки его, Короля, губ сдержанно поползли вверх.