Приручение

Баженов распахнул глаза, лежа на жестко металлической поверхности стола. Он задремал минуты на две, не больше, иначе его мог заметить Руслан. Усачев взъестся, зарычит, нахмурит свои брови, поджав губы. Никак не хотелось очередных увечий, тем более, что старые до сих пор болели. Рус не жалел его, пытаясь выдавить из Бэдкомедиана хоть слово. С трудом Евген поднял голову, откинувшись на стуле. Руки немели от однообразной позы в течение нескольких часов. Больно сдавливали запястья железные наручники. Кажется, у следователя возникли проблемы, раз его нет так долго. Мутный взгляд натыкается на родимое пятно на локте. Как никогда не вовремя вспоминается семья. Детство Баженова протекало далеко не бедно — отец политик постоянно мотался в столицу, возвращаясь лишь на выходные. По тем меркам у них была небольшая семья: мать, отец, сам Женя и его старший брат Дима. Они с братом были не разлей вода в детстве: младший всегда подбадривал старшего, старший всегда стоял горой за младшего. Где-то в столе на складе у Бэда даже была их совместная общая семейная фотография, где сам Баженов младший лыбился своей щербатой улыбкой. Однако, всё поменялось, как только сыновья подросли. Старший отстранился от Жени, стал смотреть свысока, ведь он становился успешнее него, раз учился в частной престижной школе на одни пятерки, в отличие от слабенького хорошиста младшенького. Дима вел себя странно, по мнению Жени, даже весьма враждебно. Баженов младший отчетливо помнил, как брат со всей своей мальчишеской силы вмазал ему, прорычав что-то про отвращение. Евген сказал родителям, что подрался с одноклассником из-за девушки, прикрыв старшего брата. Тот, к слову, не оценил самопожертвование. Когда у Димы наступил его первый взрослый рубеж, шестнадцатилетие, он изменился окончательно. От прежнего его образа не осталось ничего, парень стал каким-то… задиристым мажором. Отец и так работал на износ, а тот внезапно потребовал личное авто, телохранителя и прочую бурду золотой молодежи. Женя не понимал его мотивов, спокойно живя своими прекрасными девятью. Братья перестали общаться окончательно после поступления Димы в самый престижный вуз страны. Старший брат уехал в столицу к отцу, оставив мать и Баженова младшего. Женя не горевал, зато мать лила крокодильи слезы, провожая любимого сына во взрослую жизнь. К слову, с ней Бэд был не в ладах с юношества. Ему всё время казалось, что он нелюбимый сын, лишний ребенок в семье. Но с приездом отца всё нормализовалось, он брал Евгена на охоту, подолгу разговаривал с ним о чисто мужских вещах, трепал по волосам. Так и получалось, что Дима был маменькиным сынком с завышенным чувством собственной важности, а Женя — любимчиком отца, который всем сердцем любил его. Возможно, раздор между братьями случился именно из-за этого. А может и из-за того, что младшего постоянно сравнивали со старшим, причем ворчание исходило от матери. Бэдкомедиан жил с ней дольше всех в семье, познавая ее отвратительный характер. В один прекрасный день — Евген помнил его хорошо, несмотря ни на что — он просто ушел из дома. Мать ругалась, но ее брань уже резала уши. В выходные приезжал отец, хотелось его увидеть, но гордость не позволяла вернуться домой. Бэд звонил с таксофона, выслушивал гудки и, если брал отец, молчал в трубку, слушая папино: «Сын, вернись домой, прошу. Я купил газировки, жвачку и сладости из столицы, прошу тебя только, вернись». Он всегда был мягче орущей матери, всегда знал, как возвращать детей домой без насилия. Отец знал элементарную психологию. Наверное, первым тычком судьбы стала смерть родителей. Они ехали встречать Диму из аэропорта, но из-за водителя мать с отцом попали в аварию. Евген прорыдал всю ночь, даже не представляя, что же его ждет дальше. Потеря близких подкосила детский рассудок, учитывая, что не меньшую роль сыграло предательство брата. Он сказал, что не собирается брать опекунство над младшим братом, глядя ему в глаза. Именно поэтому младший сын влиятельного политика отправился в детдом. Его холили, лелеяли, а в Баженове просыпалась его, присущая нынешнему образу, ненависть к окружающим. Лицемерие прогрессировало; он отличался от детей складом ума, от чего становился любимчиком директора и учителей, но вот что касалось ровесников, то там всё сложнее. Девушки ластились, флиртовали, а парни ненавидели за странное поведение и чмырили любовь к черному. Флирт и провокации Бэд игнорировал, хотя, когда того требовала ситуация, легко играл на чувствах. Он разочаровался в противоположном поле, не был заинтересован ни сексом, ни отношениями. С провокациями труднее — мальчишки вдоволь наиздевались над ним, когда тот уснул под деревом в теньке в полдник, разрисовав всё его лицо маркером, написав на копчике «вход по пропускам». Сказать, что Бэдкомедиан пришел тогда в ярость — ничего не сказать. Главарь хохотал, глядя на новенького, что отмывал срам в туалете. Евген был мстителен по своей природе. Он знал, что главарь зачастую потрахивал одну девчонку, что клеилась к Баженову, причем без защиты. Близилось женино восемнадцатилетие, поэтому план следовало осуществлять в ближайшее время, больше тянуть не имело смысла. Бэд ответил на приставания девушки, даже переспал с ней раз, правда вот презерватив-то проколол. Главный знал об измене, смотрел ненавидяще на ухмыляющегося Баженова в столовой. Вскоре девчушка подошла к главарю и сказала, что беременна от него. Что оставалось Бэду? Хохотать, ведь он повесил громаднейшую ответственность на плечи самого безответственного человека в их детдоме. Когда провожали Баженова в дальнейшее плавание, плакал даже директор. Результаты Евгена побили почти все их рекорды по успеваемости, от чего он стал на вес золота по рекомендациям. Когда подъехало такси за ним, все девчонки с учителями вздыхали — лишь главарь скалился, приобнимая свою девушку с едва видным животиком. Усачев хлопнул дверью, направляясь к столу. Бэдкомедиан поднял взгляд на него — он не спал, лишь погрузился в свои воспоминания слишком далеко. Руслан бросил папку с делами, подойдя к Евгену ближе, размышляя о чем-то своем. Им предстоит очередной допрос, который ничем дельным не окончится — оба это понимают, но никто не произносит и слова по этому поводу. Его университетская жизнь была лишена излишеств, не то что жизнь Димы в его возрасте. Теория давалась хорошо, зато в практике были проблемы. Многие твердили, что из него выйдет великолепный следак, но Баженову было плевать. Под боком всегда был Кшиштовский — новый его неординарный, странный друг, с которым он играл в «звериные ассоциации» на скучных парах. Миша был всплеском, торнадо; удивительно, что он вообще пошел на такую скучную не творческую профессию. Бэд видел в Кшиштовском равного, позволял себе снимать маску напыщенности и отдыхал от социума в компании друга. Но с наступлением практики всё кардинально поменялось. Веселый Мишган исчез из его жизни, как только его отправили практиковаться с совершенно незнакомым ему человеком. Тлегенов был забавным чуваком — да, Баженов впервые мог по-настоящему звать кого-то так просто и по-дружески. Ануар не позволял Бэду грустить и очень быстро притерся к нему в близкое общение. Друзья? Да, пожалуй, они стали друзьями за минимальный срок — даже к Мише было труднее привыкать, нежели к этому парню. Во время патруля ребята заметили то, чего стоило не видеть вовсе — сделку полиции с мафиози. Люди мафии схватили их на перекрестке, вырубили и отвезли к самому Хованскому лично, так как он не терпел крыс. Мафиози для пущей кинематографичности заставил своих людей ударить Ануара в бок, а сам приказал встать Евгену на колени перед ним и поклясться в молчании.  — Ты сын Баженова, я так понимаю, — протянул Хованский, в небрежном жесте приподняв верхнюю губу. — Весьма интересно. А после приказал то, от чего у Бэдкомедиана по сей день мурашки ужаса по спине ползали. Отсосать, стать кем-то вроде мальчика на побегушках ради сохранения жизни друга и напарника, что корчился и стонал от боли. У Жени не было выбора, он и сам это осознавал, расстегивая ширинку мужчине. Противно, мерзко, отвратительно. После этого хотелось не только мыть язык с мылом, но и тереть его мочалкой. Тлегенов навряд ли вспомнит о сказанных словах мафии, потому что отключится спустя несколько секунд. Их кинули в какой-то тухлый подвал, провонявший трупами и кровью. Казалось, запах железа туманом осел в легких парней. Евген порвал свою рубашку, перевязав рану друга. Они особо не разговаривали, благо Бэд молча метался в истерике, дрожа от пережитого в углу. Так и получалось — раз в день за ним приходил персонал, приводил Баженова в порядок и отправлял к боссу. На третий день Ануару стало совсем худо — скорее всего было заражение. Женя знал одно — нужно бежать, не важно каким образом. Было решено напасть на персонал, а после бежать, куда глаза глядят, прихватив с собой кровоточащего Тлегенова. Они едва ли сбежали из особняка — ночью видимость куда хуже, чем днем. Именно в тот момент Баженов впервые встретился с Хованским младшим — отец попросил его натравить на них собак. Евген оторвался, пускай и с трудом — не зря же он следак, черт возьми! Бэдкомедиан в ужасе, как помнил себя, выскочил на проезжую часть, дабы остановить кого-нибудь, ибо никто не хотел подбирать двух «бомжей» — на полицейских они явно не тянули. Резко открыв дверь машины, Женя, не выдержав, вытолкнул с водительского сидения парня, а сам, закинув напарника на заднее, рванул в сторону города. Больница-больница-больница! Срочно нужна больница, но они, видимо, очень далеки от цивилизации. Первые несколько суток Бэд смог, наконец-то, заснуть, хоть и спал он тревожно. За Ануара было очень боязно — а что, если он умрет прямо так, на заднем сидении спизженного авто? От этих мыслей дрогнуло сердце, только смерти от его рук не хватало для счастья. В одно утро Евген таки сошел с ума. На утреннее «как спалось?» никто не ответил. Сопение не раздавалось по салону авто. Кровь запачкала сидения окончательно, навряд ли теперь это можно было отмыть. Тлегенов умер, о чем свидетельствовал его исчезнувший пульс. Поняв, что друг мертв, Баженов вывалился из салона на свежий воздух, задыхаясь от паники и истерики вперемешку. Почему все дорогие ему люди постоянно умирали?! Наружу вылез вчерашний сухой паек — последний засохший батончик, который оставался в бардачке. К рвоте примешались слезы отчаяния, хотелось набухаться до потери памяти, однако прежде нужно было сделать одну важную вещь. Бэдкомедиан закопал друга в лесу, где никто бы не увидел, сооружил каким-то образом слабенький крест. «Господи, помилуй его душу, » — прошептал он, глотая истерику, не проронив больше ни слезы. Не на его похоронах, пускай и таких скудных. Этот человек заслуживал большего, чем холмик между деревьями, но что Бэд мог предоставить? Здесь его беспомощность взяла верх. Заползя в машину обратно, Евген гнал по трассе, плевав на знаки. В багажнике он нашел черную обыкновенную футболку и джинсы, чуть большие ему, ну да все равно. Всяко лучше чем тряпье, напоминающее о позоре и стыде. Тем же вечером он встретил первую заправку за столь долгий путь, завалился в ту вонючую закусочную и заказал как можно больше выпивки. Забыться и не помнить этого ужаса, быстрее, больше. Спустя пятый шот он не чувствовал головы. Маленькая погрешность — и он падает на пол заживо в беспамятстве. «Спился, » — фыркнул бармен, пытаясь разбудить его, но попытки тщетны. Рус ударил его в висок, дезориентировав на неопределенное время. Баженов глотает воздух ртом, пытаясь прийти в себя. Сколько ещё Усачев будет пытаться заставить его говорить? Сколько ещё боли ему нужно перенести, чтобы от него отстали? Кто знает, ведь в этот раз удар пришелся на нос. Он очнулся на заднем сидении какого-то пикапа. Из динамиков мягко доносились Pink Floyd, в салоне авто пахло чем-то сладковатым. Евген хотел бы подпрыгнуть и закричать от странности его окружения, но голова — чугунная, не позволяет и шелохнуться. Бэд тяжело выдохнул воздух ртом сквозь стиснутые зубы — с пассажирского сидения обернулась девушка.  — Очнулся? — усмехнулась она, затягиваясь косяком. Если бы он мог, то ответил положительно, но в связи с его болезненным положением пришлось просто моргнуть. Девушка усмехнулась, подмигнув, сказала, что они поговорят позже, когда Женя очнется окончательно. Первая остановка — водитель вышел отлить, на пассажирском послышалось шуршание. Бэд сморгнул боль, со стоном принял вертикальное положение.  — Из-за чего бухал-то хоть? — спросила девушка насмешливо, сжимая губами фильтр.  — Неважно, — Евген совершенно не узнавал свой голос: хрипло прокуренный, пропитый, походивший на громкий шепот. — А вы кто?  — Я Марджера, а водитель — Кир. А ты?  — Евген, — буркнул он в ответ, желая улечься вновь. — Зачем я вам?  — Ну-у, — протянула задумчиво Марджера, насупив свои бровки, — мы спиздили из твоей машины немного барахла, а ты выглядел слишком болезненным, даже заплатили за тебя. Будешь? Она протягивала ему недокуренный косяк. Ясно и понятно, что это трава, но мозг Бэда слишком воспален, чтобы думать. Он обхватил косяк пальцами, попробовал затянуться. Терпко, он закашлялся, нахмурившись.  — Это трава?  — Нет, ну есть марки и колеса, если хочешь. Или ты любишь пожестче? Он никогда не пробовал наркотики, вот честно, за всю его жизнь не приходилось пробовать подобное. Баженов смотрит на тлеющий воняющий косяк в своей ладони. Он ведь больше не вернется назад, смысл ему чего-то придерживаться? Ведь можно навсегда забыться в дурмане, улыбках и смехе, грех отказываться от этого после пережитого ада!  — Я… В салон зашел водитель — крупный парень, напоминающий медведя со стороны. Обернувшись, он быстро взглянул на мученика и спросил что-то у девушки. Видимо, это касалось его, но Женя не расслышал. Кир закинул в рот пару таблеток, врубил музыку погромче и рванул дальше по шоссе.  — Я могу докурить? — решился Бэд, на что девушка махнула рукой, мол, глупый вопрос. Что это была за странная парочка, Женя не знал. Но он точно знал, что это было его спасением, пускай и с привкусом травы в горле.