Сладко-горькие

***

Трой листал сценарий, а Шон сидел напротив и пил холодную газировку, стараясь не чесать нарисованные татуировки. Первый день съёмок. Многие актёры уже приехали в Бостон, где должны были проходить съёмки. Дэвид Дела Рокко болтал со съёмочной командой, а Деффо внимательно изучал сценарий с карандашом, внося свои коррективы. Шон не подавал виду, что нервничает и волнуется. Нормана ещё не было, хотя он дал своё согласие на съёмки. Ридус появился неожиданно. Поднырнул под огромным пенопластовым крестом, который тащили декораторы, подошёл к Шону и усмехнулся. - Привет! - он слегка улыбнулся, а Шон на несколько секунд замер, стараясь запомнить нового Нормана. Волосы уже подстрижены и не падают на глаза, на шее красуется Мария, видимо уже успел зайти в гримерку, а серая футболка и чёрное пальто ему очень идут. - Привет, - Шон улыбнулся и протянул парню полбутылки воды, - и давно ты тут? Норман улыбнулся и взял протянутую бутылку воды. - Как видишь! - он с полуулыбкой покрутился на месте, демонстрируя одежду. - Наверное, я потом заберу себе эти шмотки. Шон рассмеялся, и кинул парню крестик, с которым им придётся ходить все время съёмок. - Сейчас начнём - Трой и еще несколько человек из съемочной группы подошли к парням. - Ридус, здорово! Как ты так проскользнул сюда, что я тебя не заметил? И уже татуировки успел нарисовать, засранец! Трой пожал руку Норману. У Троя хорошее настроение, он без умолку шутит и подкалывает парней. Норман уже почти не хмурится, что не может не радовать Шона. В суматохе и подготовке к первым съёмкам Шон опять теряет Нормана. Они уже все в церкви, готовят декорации, кругом люди из массовки, а Нормана не видно. Конечно же он находится на улице с сигаретой в зубах и нервно сжимающий голову. - Норм? - Шон быстрыми шагами пересекает расстояние до парня. - Что такое? - Аа чёрт! - он сильнее сжимает виски, нагибаясь вперёд. - Уйди... Уйди! Опять дурацкий приступ, заработанный Ридусом ещё в детстве. Неудачная драка, приведшая к сотрясению мозга и головным болям, которые накатывают так некстати. Шон, как и в тот раз, приобнимет Ридуса за плечи, и Норман готов поклясться, что боль отходит, отступает, словно испугавшись тёплых рук Флэнери. Он чувствует, как расслабляются мышцы, как боль ослабляет терновый венец вокруг головы и позволяет взглянуть на мир не через кровавую пелену, а обычно. Норман благодарен Шону, что тот не ушёл, не оставил его одного бороться с этим адом в его голове. Он поднимает глаза и встречается с тёплыми голубыми глазами напарника. - Спасибо... - ветер подхватывает слова парня и разносит их по всему Бостону, а Шон лишь на мгновение сильнее сжимает плечи Нормана и отступает. Они молчат, не зная что сказать. Шон не хочет спрашивать о приступах, боясь того, что Ридус закроется, замкнется в себе снова, а Норман наслаждается чувством того, что боль отступила. Норман уже не замыкается, открыто смеётся, лукаво улыбается и только иногда уходит в тень, скрываясь от посторонних глаз, когда чувствует, что боль может вернуться. Он её боится, как хищник боится огня. Она ослепляет, подчиняет себе, лишая всего. В такие моменты он чуть ли не рычит, задыхаясь от боли, выжигающей мозг. И только прохладные руки и тёплая улыбка Шона способны вернуть его к жизни. Каждый раз он следует за ним, не обращая внимания на ругань и проклятия в свой адрес, и протягивает руку помощи, которая так сильно необходима Номану. Они не говорят ни слова, не обсуждают это. Просто каждый раз Флэнери оказывается рядом и вытаскивает Ридуса. Отгоняет боль и рассеивает мрак. Добрый, улыбчивый волшебник, затмевающий собой солнце. За обсуждением сценария и репетициями проходят вечера, скрашенные шутками и иногда алкоголем. Они проводят все своё время на площадке, уходят последними, приходят одними из первых. Когда темнеет, они откладывают сценарии и просто болтают. Обо всем и ни о чем. В темноте так легко открывать душу, выворачивать её наизнанку. В студии холодно, и их спасают пальто, в которые они кутаются, пьют кофе или что-то покрепче и иногда просто молчат, вслушиваясь в мерное дыхание друг друга. Они уже настолько изучили друг друга, въелись под корку мозга, заглянули в сердце партнеру, стащив часть души, что, не задумываясь, делают все синхронно, не замечая этого. Порой Шон думает, что Трой не случайно тогда набрал именно номер Нормана, приглашая того на съёмки. Возможно, это провидение, судьба такими путями свела их. Он не требует большего, радуясь тому, что имеет. Шону хватает такой близости, когда он может спокойно закинуть руку на плечо Нормана, не боясь быть непонятым. Он чувствует, что Норман у него уже где-то под кожей, в крови, в мозгу, в сердце и печени. В нейтронах, нейронах. Так глубоко, что уже не вытащишь, не выжжешь каленым железом. И Шон знает, что потом это убьет его, живя внутри, шевелясь там, оно будет убивать его, заставляя кусать до соленой крови губы, не спать ночами, подчинит себе и лишит воли, забрав все. Этот яд по имени Норман будет отравлять его. Но сейчас, когда Норман рядом, лучше не думать об этом. Просто быть рядом. Шон не смеет думать о чем-то большем, он запретил себе даже вспоминать о том поцелуе. Порой он достаёт это воспоминание из недр сознания, обычно это бывает в бессонные ночи, и наслаждается им, смакует, снова и снова вспоминает вкус губ Нормана; вкус крови и этот сладко-горький вкус теперь для него символ любви.

***

Время неумолимо, и вот уже отсняты последние кадры, вот уже некоторые из актеров, покидают съёмочную площадку, обещая не теряться. Все это напоминает выпускной старших классов. Клятвы, обещания, алкоголь и посиделки до утра. А потом все разъезжаются кто куда, обрывая все связи, удаляя или забывая номера телефонов и свои клятвы. Никто не скучает, не вспоминает и не пишет. Только Норман неизменно раз в неделю звонит Шону, и сквозь треск телефона и помехи они могут наслаждаться общением и уже ставшими родными голосами друг друга. Они не говорят о том, что у Нормана скоро будет ребёнок, и они не обсуждают то, что у Шона новая девушка. Они просто наслаждаются моментом, сокращая расстояние от сотен и тысяч километров до миллиметров, до мороза по коже, до мурашек от родного голоса. Они просто радуются, что нашли друг друга. На интервью они даже осмеливаются говорить о любви, о том, что они лучшие друзья, о том, что это лучшее, что было с ними. И в такие моменты, когда они снова встречаются, Норман понимает, что Шон - это необыкновенный человек. Никто не может так улыбаться, чтобы морщинки у глаз напоминали лучики солнца, а сам он образовывал вокруг себя тепло и что-то такое, от чего хочется стиснуть его в объятьях и не отпускать. Он уютный, как та маленькая квартирка, которую Норман помнит с детства. Шон это его дом, тот самый человек, с которым хочется жить рядом, просыпаться, пить кофе и смотреть на звезды по ночам. Но жизнь не так проста. Хелена, словно издеваясь, подарит ему сына. Жизнь разбрасывает парней, закрывает все окна, перекрывает солнечный свет, отбирает воздух и насылает на них боль. Норман кричит по ночам от боли, глотает пачками лекарства и молит бога о встрече с Шоном. Хелена живёт с ним, но спит отдельно, требует внимания, не думая о Нормане. Только о себе. И Норман послушно выполняет все капризы, с пустым взглядом и прилепленной к губам улыбкой. Он обходителен, вежлив, заботлив, но внутри он пуст. Он больше не горит, словно потушенная лампа с копотью на стеклах. Её задули, но она распространяет вокруг себя ядовитый дым, заставляя всех морщиться и кашлять. Позже, когда маленький свёрток оказывается у него на руках, он забывает как дышать. Маленькое чудо с голубым глазами и волосам цвета солнца. Жизнь обретает новый смысл, словно она даёт ему второй шанс, подарив маленький лучик надежды на что-то хорошее. Кристенсен становится невыносимой, она ворчит, как только малыш начинает плакать, ругается и все чаще уезжает на съёмки, оставляя Мингуса на попечение Нормана. Она не выносит детей, их плач и крик. Она для себя - самая важная, главное выспаться, не испортить лицо и иметь цветущий вид перед съёмками. Норман не возражает, он каждый раз встаёт к сыну и каждый раз улыбается, глядя на это чудо. Ему уже все равно на Хелену, она слишком редко бывает в доме, где они живут. Все мысли Нормана только о сыне. Он не думает о себе, целью существования стал сын.

***

Шон умудряется встретиться с Девидом Делла Рокко. Рок не забыл своих друзей, он частенько звонит Шону и они болтают, а Рок выстреливает своими шутками, как очередями из пулемета. И Шон улыбается. - Ты похож на наркомана, у которого забрали дозу, - сегодня Рок задумчив, он пьёт пиво и пристально смотрит на Шона. Он всегда все замечал. Флэнери думает, что Дэвид правильно подметил, но он выдавливает улыбку и пытается отшутиться, сослаться на усталость, работу. Рок послушно кивает, словно верит, но потом добивает вопросами о Нормане. Прямо в сердце, да так, чтобы кровь фонтаном, чтобы всю боль разбудить, взорвать и чтобы Шон прочувствовал, насладился. А вечером, после разговора с Рокко, Шон садится за стол и открывает старую тетрадь, куда он записывает свои рассказы. Он выворачивает себя наизнанку, давясь воздухом и слезами. Он пытается проникнуть туда, где засела боль, он уже готов вскрыть грудную клетку и выпустить эту чёрную птицу наружу. Он пишет кровью, изливая своё окровавленное сердце и отравленную душу. Такое, что никто никогда не прочтет, что даже он не откроет. Просто выплеснуть на бумагу, и, может, станет легче. Хоть чуть-чуть. Уже слишком давно звонки стали редкостью. У Нормана своя жизнь. Сын, жена. И Шон не навязывается, зная, что там он будет лишним. Чаще звонки кончаются, как только там, среди шумов и помех, раздается детский плач. Норман извиняется и кидает трубку. Шон его не винит.

***

Звонок телефона разносится гневной трелью по квартире. Шон берет трубку, готовый услышать все что угодно, но только не это. Тихий, хриплый голос на том конце провода врывается в мозг, окутывая болью и радостью. Норман на грани истерики, Шон это понимает почти сразу. Они говорят немного, и вот уже через несколько часов Шон встречает друга в аэропорту. Потерянного, в чёрных очках и чёрной одежде, как будто они вернулись в прошлое, и только маленький мальчик, стоящий рядом, показывает всю нелепость ситуации. Хелена просто выставила вещи Ридуса за дверь, вернувшись с очередных съёмок. Она слишком устаёт, живя с ними. Не может, не хочет. Она и так сделала уже все, что могла. Небольшая сумка заполнена детскими вещами, а Мингус уже клюет носом. Норман всю дорогу до квартиры прижимает к себе сына, так, словно боится, что его заберут. Мальчик засыпает ещё на руках Ридуса, сморенный перелетом и ужасным днём. И в сумерках опускающегося вечера, пахнущего горечью алкоголя, они сидят вдвоём на диване. Норман хмур, в глазах стоит злоба, и он говорит, говорит, говорит. Бутылки пустеют, а Норман уже просто тихо матерится, уткнувшись Шону в плечо. Он знает, что тот все поймет, поэтому позволяет себе прижаться к Флэнери, почувствовать тепло, ощутить крепкую руку у себя на макушке и расслабиться, позволив Шону перебирать пряди отросших волос. Шон что-то говорит, лишь бы не опускалась давящая тяжёлая тишина, но замолкает, как только Ридус поднимает глаза. В голубых глазах боль, и Норман пытается что-то сказать, но в горле ком от невысказанных слов, от всего того, что скопилось в душе. И он просто подаётся вперёд, нежно касаясь губ Шона. Легко, пробуя на вкус. И снова они сладкие, как тогда, в тот день, когда Норман открыл свою душу этому парню. Шон неуверенно отвечает, проводит пальцами по лицу парня, пытаясь вспомнить и изучить вновь, но натыкается на дорожку из слез. Они целуются долго, вперемешку со всхлипами, вперемешку со всей той болью, что они испытывали, находясь на расстоянии. Сладко-горькие поцелуи успокаивают, приободряют, обещают, что все будет хорошо, что они не прокляты. Утро врывается тёплыми лучами в комнату, слепит глаза, скользит по лицу, заставляя проснуться. Норман просыпается первым и обнаруживает себя крепко прижатыми к груди Шона. Но хлюпает носом, и Шон улыбается, не открывая глаз. Он улыбается так, что затмевает солнце, даря надежду и веру в лучшее. Они больше не целуются, просто лежат и смотрят друг другу в глаза. Но Норман все же через какое-то время выпутывается из таких тёплых и уютных объятий. Мингус ещё спит, но Норману просто необходимо проверить сына, убедиться,что с ним все хорошо. Он думает, что теперь все будет хорошо. Небольшой дом Флэнери заливает солнце, проникая через огромные окна, и Ридусу это нравится. Мингус улыбается отцу, укутанный в огромное белое одеяло, когда тот садится на край кровати. Он помогает сыну одеться, стараясь болтать и шутить, не давая мальчику думать о плохом. На кухне уже стоят две чашки с кофе и одна - с какао. Шон улыбается Мингусу, а затем переводит взгляд на Нормана, даря мужчине солнечную улыбку, затмевающую все вокруг. Уютно-домашняя обстановка, они пьют кофе и улыбаются, слушая болтовню мальчика, который постоянно задаёт вопросы, рассматривая Шона и его кухню. Жизнь наполняется тёплым солнцем, разгоняет свинцовые тучи и даёт вздохнуть свободно. Утром они втроём сидят на кухне, после того, как Шон с Норманом готовят блинчики или ещё что-то, затем идут гулять или едут в парк аттракционов или в бассейн. Иногда Шон оставляет их вдвоём, уходя на работу. Эти дни наполнены смехом, улыбками и солнцем. Идеальная, уютна жизнь. Норман иногда уезжает на съёмки, оставляя сына с Шоном, видя, что мальчик привязался к мужчине. Шон иногда берет его в клуб, где преподаёт единоборства. И каждый раз дома Мингус после таких походов играет в ниндзю. Тихая семейная жизнь маленькой семьи. Норман спит отдельно от Шона, не позволяя себе такого поступка, но иногда в коридоре, поутру, Шон прижимает Нормана к себе и вдыхает запах любимого мужчины. И иногда они позволяют себе вольность, встречаясь глазами и целуясь. Сладко.

***

Норман уезжает в Германию, обещая вернуться через несколько дней. Шон кивает и улыбается. Мингус смеётся и просит отца привезти что-нибудь особенное, необычное, прекрасно зная, что именно такое и привезет Норман. В аэропорту Шон пожимает другу руку, задерживая её чуть дольше чем надо, а затем хлопает по плечу, глядя пронзительным взглядом в глаза. Все невысказанные слова в этом взгляде, вся нежность и любовь, и Норман широко улыбается. Он хочет произнести вслух те слова, но не решается. Смущенно он переключает внимание на сына, обнимая его, говоря о том, чтобы он был послушным и не расстраивал отца. - Удачи! - они в последний раз пожимают руки, и Норман уходит, закинув рюкзак на плечо. Мингус машет вслед, а Шон просто слегка улыбается уголками губ. Он знает, что Ридус скоро вернётся. Звонок телефона разрывает тишину ночи, Шон подскакивает, ругаясь под нос, и хватает телефон. Неизвестный номер и мужчина все таки нажимает на "ответить". На том конце женский голос с сильным акцентом говорит, быстро, спутано, так, что Шон забывает, как сделать вдох. Он садится на кровать, сжимая телефон в руке. Авария, вдребезги, реанимация, все очень серьёзно. Слёзы застилают глаза, а мужчина начинает скидывать необходимые вещи в сумку, будит Мингуса, торопливо объясняя ситуацию. Сердце невыносимо болит, сжимаясь при виде слёз на лице мальчика. Шон понимает, что сейчас он не может взять мальчика с собой, как бы не хотел. Потом, когда уже все будет известно, он привезет его к отцу, но не сейчас. В самолёте Шон позволяет себе вздремнуть, но перед глазами проносятся самые ужасные картины. Мозг играет кровью и покореженным металлом машины. Огонь, крики, жар и боль. Шон разлепляет глаза, думая о том, как отреагирует Норман, узнав, что он оставил Мингуса с няней. Он не позволяет себе думать о том, что Норман может и не отреагирует. Он не позволяет себе думать о плохом. Он на автопилоте поднимается по ступеням на крыльцо больницы и толкает дверь. Его встречает приторно-горький запах лекарств и люди в белых халатах. Он не понимает немецкого, он просто хочет увидеть Нормана. Прямо сейчас, это ему так же необходимо, как дышать. Он должен убедиться, что с ним все хорошо, что он будет жить. В голове мелькает мысль, что нет смысла жить дальше, если человек, изменивший его жизнь, погибнет. На ломанном английском ему говорят, что Нормана Ридуса сейчас оперируют, что волноваться не стоит, и что завтра он же сможет его увидеть, если не возникнет осложнений. В голове пусто, ощущение, что из Шона высосали жизнь и накачали воздухом. Пустая мертвая кукла. В гостиничном номере Шон наспех скидывает одежду и идёт в душ. Он ухмыляется, когда бросает взгляд на своё отражение. Пустой безжизненны взгляд, под глазами залегли тёмные тени, и кривая усмешка. Ледяные струи воды выжигают из внутри боль, заставляя осесть на пол и сдаться, стараясь не закричать. Шон хрипло дышит выплевывая воду, царапает ногтями кожу, пытаясь заглушить боль. Он знает, что должен быть сильным ради Нормана, ради Мингуса, но это невыносимо сложно. Как можно улыбаться, зная, что там, в палате сейчас борются за жизнь любимого человека, зная, что Мингус не находит дома себе места, плача и терроризируя няню. Вечером Шон звонит по скайпу Мингусу. Он не знает, что сказать, но старается не показывать своего состояния мальчику. Он через силу улыбается, интересуется, как прошёл день. Пустой разговор, Мингус кусает губы, совсем как отец, а Шон тяжело вздыхает. Он обещает позвонить мальчику завтра, как только узнает о состоянии Нормана. Маленький мальчик кивает, вздыхая, как взрослый. На следующий день Шону позволяют увидеть Ридуса, предупреждая, что только не долго. Норман лежит, опутанный проводами. На лице бинты и повязки, в воздухе стоит горький тошнотворный запах лекарств, а приборы монотонно пищат. Шон касается руки мужчины, садясь на кровати. Он знает, что сейчас Норман спит. Шон впервые за долгое время шепчет молитвы, сжимая безвольную руку любимого в своей. Внутри разливается боль и облегчение. Норман жив. Он дышит, но что будет дальше? Изо дня в день Шон приходит в больницу, проводит все время, что ему отводят, рядом с Норманом, сжимая его руку. Ридус уже на второй день встречает Флэнери хмурым взглядом, в котором плещется боль, заглушаемая лекарствами. Он хрипло смеётся на шутки Шона, иногда бросает фразы, что все хорошо, что он скоро уже встанет на ноги, сетует на то, что тут нельзя курить, но в глазах стоит боль. Норман не говорит, что боится взглянуть на себя в зеркало, боится узнать, что теперь, после такой аварии, он не сможет играть. И это разъедает его изнутри. Мингус приезжает через неделю, с широко распахнутыми глазами он смотрит на отца, но потом стискивает его в объятьях, вырывая из груди Нормана стон. Мингус пробудет в Германии всего несколько дней, и Шон понимает, что Норман испытывает двоякие чувства. По ночам мальчик просыпается от кошмаров, и Шону приходиться его успокаивать, обнимать и отпаивать горячим молоком. Он думает о сыне, о котором всегда мечтал, и улыбается, когда Мингус в полудреме называет его папой. Норман пытается собрать себя из осколков, привыкнуть к тому, что теперь все не так. И он уже не он, а просто изуродованный кусок мяса, со встроенными в лицо пластинами. Он стискивает зубы, борясь с болью, чаще молчит, не понимая ни слова по-немецки, и думает о том, что теперь у него нет будущего. Только бы Шон был рядом. В белых стенах палаты невыносимо хочется курить, но нельзя. Лекарства туманят мозг, и визиты Шона сливаются в что-то смазанное, но ужасно приятное и тёплое. Родное. Операции на лице уже прошли, осталось только несколько процедур. Норман уже может сам передвигаться и ему позволяют покинуть больницу. Норман, кряхтя и ругаясь, быстро покидает палату, не оборачиваясь и крепко сжимая руку Шона. Скорее бы уйти из этого белого плена, пропахщей горьким запахом лекарств. На крыльце больницы он дрожащими руками поджигает сигарету и вдыхает никотин. - Свобода... - Норман щурится от солнца и натягивает чёрные очки, улыбаясь Шону. Он замечает залегшие под глазами серые тени и новые морщинки. Он грустно улыбается, думая о том, что пережил Шон, когда ему сообщили об аварии, что думал Мингус, понимая, что его отец в больнице, а матери нет никакого дела до сына. Норман обещает себе, что впредь он не позволит людям, которых любит, страдать и переживать такое. Как только они вошли в номер, Шон протянул к себе Нормана, вдыхая горьковатый запах лекарств, которыми тот пропах. - Ты меня ужасно напугал, Норман... - в полумраке Флэнери не мог разглядеть лицо мужчины, но почувствовал, что тот улыбается. - Я не могу тебя потерять. Руки Ридуса уверенно забираются под футболку Шона. Они словно два израненных зверя, выкинутых на обочину дороги. Только они знают, где стоит коснуться другого и что сказать, чтобы не причинить боль. Они друг у друга под кожей, они друг у друга в крови. - Я тоже не могу тебя потерять... - они уже на кровати. Медленные поцелуи, ласковые поглаживания, так, чтобы не причинить боль. Шон боится коснуться любимого, он нежно проводит пальцами по белоснежной коже, очерчивает овал лица, скулы, проводит по губам, едва касаясь, чтобы не задеть ссадины, которые все ещё украшают лицо мужчины. Норман прикрывает глаза, наслаждаясь прикосновениями, откидывает голову, позволяя Шону целовать шею. Он беззащитен, открыт, он же едва ли чего-то боится. Чёрный балахон и серая футболка летят на пол, разгоряченные тела соприкасаются, вызывая измученный стон. Они, как изголодавшиеся хищники, остервенело целуются, отбрасывая в сторону ласку. Простыни смяты, а дыхание становится сбивчивым. Они целуются, наслаждаясь сладостью губ. Норман постанывает, когда руки Флэнери незаметно проникают под ремень джинс, и вскрикивает, когда они касаются возбужденой плоти. Под безудержным потоком любви Норман забывает о своих комплексах и синяках, окунается с головой в наслаждение и дарит его, открывается, выворачивает наизнанку душу, позволяя Шону проникнуть туда, зализать все раны, забрать боль. Они сплетаются телами, проникают друг другу в кровь, изучают друг друга. Перед глазами взрываются фейерверки, заглушая боль и даря наслаждение, заставляя забыть о всем плохом. Хриплые вздохи переходят в рык, ногти впиваются в кожу, оставляя кровавые борозды на смуглой коже. Они сливаются воедино, смешивая боль и наслаждение, наслаждаясь ядом, проникшим когда-то под кожу, наслаждаясь сладко-горькими поцелуями. На белоснежных простынях они познали друг друга, слились так, что теперь уже навсегда вместе. Единое целое, с одной душой. Норман довольно улыбается, прижимаясь к Шону, а тот лениво перебирает длинные отросшие прядки, вдыхая горьковатый запах лекарств, смешанный со сладким запахом Нормана. Они не говорят о будущем, но теперь они справятся с любыми трудностями. Навсегда вместе.