Тени моих мостов...

Здравствуй, любовь!

Ты опять меня курила,

Задымила, закоптила –

Как дешевый табак,

Я дымился…

Мертвые дельфины. «Минута молчания».

Тино уже давно привык, что на день его рождения мама, помимо всех родственников, приглашает еще своих друзей – «друзей семьи», так она это называет. Привык, но до сих пор не совсем понимал, для чего это, ведь обычно большую часть приглашенных он видел в первый раз. Впрочем никаких неудобств они, как правило, не доставляли, поэтому финн ни разу не воспротивился. ...Как и в этот раз. «Взрослые», как назвал их Тино в разговоре с Бервальдом, приходили на семейные посиделки (это уже выражение мамы), произносили длинные поздравления (по большей части одинаковые) и дарили различные безделушки (в хозяйстве совершенно непригодные, но весьма милые). Обычный такой день рождения в кругу «семьи». Да, взрослые неудобств не доставили, это верно. Но в этот раз мама пригласила главу семьи Сиггурдсонов. И вместе с отцом приехал сын. Мило улыбаясь благодушным старушкам – родственницам со стороны отчима – Тино старался никоим образом не выдать своего внутреннего напряжения. Он боялся Кетиля, боялся тех воспоминаний, которые норвежец будил в нем одним своим видом. И если раньше они отзывались в финне лишь прежней болью, то теперь – стыдом и чувством вины. Юноша считал тот случай изменой мужу. И пусть сам муж изменял Тино не один раз, для финна осознание собственной неверности – пусть и насильной – было тяжелым грузом. А сегодня, чувствуя на себе обжигающий холодом взгляд, Тино словно бы интуитивно понимал, что не все еще кончилось. Кетиль следил за каждым его движением. И финну порой казалось, что норвежец видит их с Бервальдом – а они, как обычно, разыгрывали счастливую пару – насквозь. Юноша, правда, не мог утверждать это со стопроцентной уверенностью – лицо Кетиля ничего не выражало. И это пугало. До нервной дрожи в пальцах. - Ты напряжен, – Тино едва заметно вздрогнул, когда теплая ладонь Бервальда опустилась на его спину и погладила вниз, почти до поясницы. – Что-то не так? Они сидели очень близко друг к другу. И финн чувствовал, как шепот склонившегося еще ближе мужа касается кожи теплым дыханием. Краем глаза юноша заметил понимающе-умильную улыбку матери и чуть потемневший взгляд Кетиля. И почувствовал, как щеки разгораются румянцем. - Нет-нет, все в порядке, – тихонько шепнул Тино, убирая руку шведа со своей спины и сжимая его пальцы. Супруги едва заметно улыбнулись друг другу дежурными улыбками – больше на публику, нежели для себя – и снова перенесли свое внимание на гостей. - Тино, милый, – мать ласково улыбнулась. – У тебя такой чудесный голос! Может быть, ты споешь нам? Традиционная просьба… Родственники согласно зашумели, и финну не осталось ничего иного, как пойти за гитарой. Петь в присутствии Кетиля не хотелось… Но от Тино ждали песни. И он постарался максимально отстраниться от окружения. Лишь бы руки не дрожали и голос не срывался. Устроившись с гитарой немного поодаль, финн на мгновение задумался. Первое, что пришло на ум, – «Poker Face» в исполнении Chris’а Daughtry. На этой песне Тино и остановил свой выбор.

Can't read my,

Can't read my,

No, you can't read my poker face…

Кетиль, до этого занятый тем, что рвал салфетку на мелкие кусочки, поднял голову, будто услышав в припеве обращение к себе. И уже больше не отрывал взгляда от лица юноши. И во взгляде этом, где-то на самом дне темных зрачков разгоралось что-то нехорошее. То, над чем нет контроля. Когда Тино поймал на себе этот взгляд, его пальцы, дрогнув, сорвались все же со струн, но это было в самом конце песни. И никто на это особого внимания не обратил, аплодируя и расточая комплименты «ангельскому голосочку». Ничего хуже финн в своей жизни еще не слышал. Где-то ближе к девяти часам взрослые единым потоком отбыли в театр, и молодежь в числе трех человек осталась для продолжения праздника. В полном молчании, которое нарушал только тихий перезвон струн под легкими пальцами Тино. Им не о чем было говорить. По сути, они были все чужие друг другу. От этого было как-то горько. И финн вдруг задумался: если бы он не любил Бервальда, мог бы он жить с Кетилем? Мог бы Кетиль его любить? Впрочем, это были лишь пустые размышления. Все случилось так, как случилось. И, наверное, уже ничего не поделаешь. Тино с горечью улыбнулся. И едва слышно, еще тише, чем в полголоса пропел, подыгрывая себе:

Прыгай вниз, прыгай вниз, не бойся, тихо шепчет мне в душу дождь,

Прыгай вниз и не беспокойся о том, куда ты попадешь.

Прыгай вниз, прыгай вниз, не бойся, твоя жизнь сплошная ложь,

Прыгай вниз и ни о чем не беспокойся – все равно когда-нибудь умрешь...

Резко зазвонивший телефон Бервальда вывел финна из состояния некого транса. И едва швед покинул комнату, в его запястья вцепились сильные ледяные пальцы. ...И снова этот запах – так близко. Легкий, неброский, но такой запоминающийся. И шальные глаза. Дыхание, тяжелое, как после долгого бега… И Тино понял – Кетиль совершенно не владеет собой. Просто не может. Быстрые, резкие поцелуи. Или все же укусы? Жадные руки, шарящие по телу. Причиняющие боль. И Тино пытается вырваться, но его швыряют на диван, наваливаются сверху… И финн, прежде чем успевает подумать о чем-то, кричит, кричит пронзительно и испуганно… - Тино. Тино! – Бервальд стучит в дверь, уже несколько минут просто стучит в дверь и зовет. А финн сидит на полу у кровати и плотнее прижимает пальцами наушники к ушам, практически вдавливая их в ушную раковину. Дрожит. Нервно. Даже не пытаясь справиться с этим. Он понимает только одно – Бервальд выгнал Кетиля. Просто выставил за дверь, ничего не спрашивая и не выясняя. Но норвежец, кажется, все же успел прошипеть что-то. Что-то о том, что он, мол, Тино трахает, тогда как швед… Финн истерически хохочет и падает на пол. Опять. Господи боже, опять. Снова истерика. И когда только до Бервальда дойдет, что дверь – не заперта. Доходит. И Тино чувствует, что сильные руки отрывают его от пола. А потом становится тепло. И финн с благодарностью прячет лицо на подставленном плече. Не плачет, нет. Просто прижимается. И Бервальд ничего не спрашивает. И понимает все, наверное. И простит. Простит ведь? - Прости меня… – едва слышно шепчет Тино. А Бервальд молчит. Простил, наверное. Через полчаса они молча сидят на кухне. И пьют обжигающий чай. Но это почему-то их устраивает. Бервальд так же молча уходит и возвращается через некоторое время с большим игрушечным муми-троллем, которого и протягивает Тино. Финн некоторое время непонимающе смотрит на игрушку, потом вспоминает – День Рождения же. Берет белого чудика, прижимает к себе, крепко обнимая. - Спасибо… И снова молчание. Еще некоторое время. - Бервальд, а давай уедем? – Тино смотрит с надеждой, отчаянной, немой. - Куда мы с тобой уедем? – тихо спрашивает швед, стараясь не смотреть в эти большие фиалковые глаза. - Куда угодно. В Хельсинки… Финн там сто лет не был. Соскучился. Родной город… На самом деле хочется уехать куда-нибудь подальше от этой тишины и воспоминаний. - Но у тебя же сессия на носу. Да и у меня работа… Понятно. Все понятно. Не продолжай. Тино молча уходит в спальню. И всю ночь обнимает подаренного муми-тролля, не выпуская его из рук.