Doppelganger

Уилл был готов ко всему — к новой встрече с Ганнибалом, к чудовищам из старых кошмаров, даже к чёрной пустоте без теней и движения. Но к чему он не был готов совершенно — так это к тому же самому кабинету, в центре которого вместо стола возвышалось странное нагромождение оленьих рогов. А на них, проткнутая насквозь, как бабочка, висела маленькая девочка в клетчатом платье, и кровь стекала по светлой ткани, по коже, медленно капала с волос, заливая лоб и щёки. Медленно, как будто он шёл по хрупкому льду, Уилл шагнул ближе, ещё ближе, пока не подошёл вплотную. Он протянул руку, чтобы коснуться её, и вдруг девочка подняла голову и посмотрела на него совершенно ясными медово-карими глазами. Уилл отпрянул, почувствовав, как по спине поползли мурашки от мерзкого необъяснимого страха. Девочка ободряюще улыбнулась ему, и это было самым жутким — невинная детская улыбка на окровавленном лице. Он попытался выйти, обернулся, ища глазами дверь, но двери не было. Ни одной — ни той, которая вела в приёмную, ни той, из которой пациенты выходили после сеанса; вместо стёкол в окне виднелась плотная кирпичная кладка. И проснуться тоже не получалось. Ощущая, как в глубине души зашевелилась клаустрофобия, Уилл попытался успокоиться. Он глубоко вздохнул и снова взглянул в глаза девочки, преодолевая собственный страх. В них маячило что-то смутно знакомое, как будто он не раз видел её, а сейчас просто не мог вспомнить. Мучительно напрягая память, он искал её лицо среди всех виденных им когда-нибудь, но безуспешно. И вдруг он понял, чьи же глаза смотрят на него с окровавленного детского личика. — Миша! — громко проговорил он, и девочка снова улыбнулась ему, открыто и доверчиво. — Ты Уилл! — проговорила она самым обычным детским голосом, слегка картавя. — Уилл Грэм! Он кивнул, отразив её улыбку. А потом подошёл вплотную, подхватил Мишу под мышки и одним рывком стащил с пронзивших её рогов. Кровь хлынула ручьями, залила его руки, рубашку, расплылась тёмным пятном на полу, но на лице девочки возникло лишь удивление, как будто она совсем не чувствовала боли. — Миша, — повторил он, ставя девочку на пол. — Я хорошо знаю твоего брата. — Ганнибал рассказывал мне, — кивнула она, машинально тонкими пальчиками вытирая кровь с подбородка. — Ты его друг. Уилл не выдержал и расхохотался, но быстро оборвал смех, который больше походил на истерику. — Я его друг. И я хочу помочь и тебе. — Хорошо, — серьёзно проговорила Миша, глядя на него тёмными глазами. Уилл почувствовал, что его страх исчез окончательно, уступив место чему-то сродни жалости. — Ты не должна оставаться здесь, Миша. — Уилл опустился на колени, и брюки его начали медленно пропитываться кровью. — Я смогу сам позаботиться о Ганнибале. Девочка слегка нахмурилась. — Брат говорил, что ты должен был сделать выбор. — Я сделал его. — То есть я ему уже не нужна? — в голосе Миши задрожали слёзы. — Ну что ты! — Уилл обнял её, ощущая, как кровь из её ран начала струиться и по его телу. — Просто ты можешь отдохнуть. — Да? А то мне надоело всё время висеть здесь. Ганнибал приходит иногда, но редко, и мне скучно. Хорошо, что ты снял меня. Уилл представил, как Ганнибал приходит сюда, в эту закрытую ото всех комнату, и беседует со своей давно умершей сестрой, которая висит распятой на оленьих рогах. О том, что же заставило его сохранить её образ именно таким, даже думать не хотелось. — Всё будет хорошо, Миша. — Он погладил её по слегка растрёпанным светлым волосам, но девочка фыркнула, задёргала плечиками, вырываясь из объятий. — Тогда я пойду. Уилл хотел было возразить, что уходить отсюда некуда, но оказалось, что кабинет снова обрёл свой привычный вид — в высокие окна лился тёплый закатный свет, а дверь в приёмную оказалась слегка приоткрытой. Он перевёл взгляд на девочку, уже отошедшую от него, и охнул от удивления — на ней не было ни следа крови или ран, и вся вдруг комната оказалась чистой, паркет сверкал, а нагромождение рогов вдруг зашевелилось, задвигалось, выпуская наружу тонкие зелёные отростки. На них медленно распускались крупные белые цветы, и от их невыносимого запаха Уилл проснулся.

***

И ничего не случилось.

***

Сожаление о принятых решениях — неизбежная часть нашей жизни. То, что в ночной тьме казалось единственно верным решением, при ярком беспощадном свете дня рассыпалось в прах, как мертвец, извлечённый из своей уютной могилы. Уилл Грэм своими руками убил Мадса Миккельсена. И это было ужасающей реальностью, в отличие от всей той сети фантастических догадок и странных снов, которая опутала его с той секунды, когда он впервые увидел Мадса в баре у Брайана. Сейчас Уилл в полной мере осознал, что же он натворил, и необратимость сделанного заставила его застонать сквозь стиснутые зубы. Сейчас, тщательно анализируя свои мотивы, как раньше он анализировал мотивы преступников, Уилл видел, что виной всему происшедшему было его неизменное притяжение к Ганнибалу Лектеру, чем бы оно ни было. Ганнибал в его голове был прав — прав, как всегда: Уилл отчаянно нуждался в нём, в том понимании, которое он ему давал, и в той жестокости, которая отзывалась внутри него и раскрывалась наружу тёмными лепестками. Ведь сны — всего лишь сны; даже самые достоверные, они не перестают быть плодом воображения, прихотливым узором из нитей реальности, сплетающихся фантастическим образом. Совпадения не перестают быть совпадениями, даже если их слишком много для одного человека. Убийство не перестаёт быть убийством, даже если оно совершено во имя любви к другому. Уилл застонал громче, не открывая глаз, ощущая всей кожей абсурд ситуации и не в силах найти из неё достойный выход. И одновременно с этим пришло осознание того, что ему некого винить, кроме себя. Ведь именно из-за него Ганнибал сдался ФБР и теперь проведёт остаток жизни за решёткой, глубоко под землёй, отделённый от всего мира пятью дверями, которые никогда не открываются одновременно. И именно он сам несколько часов назад убил единственного человека, который мог бы заменить Ганнибала в его мире, поддавшись безумному порыву. Уилл поставил всё даже не на случайность — на чудо, поверив на мгновение в его возможность. И он проиграл, оставшись в окончательном и бесповоротном одиночестве. В глубине души он уже знал, что ему следует сделать. Он подумал о собаках — кто-то должен будет позаботиться о них, сдать в приют, на худой конец. У него не было родственников, и уже давно не было друзей. Пожалуй, Алана могла бы вспомнить о нём, да Джек выпить виски в память о былых днях. Не спеша поднявшись, Уилл достал из ящика стола револьвер, положил оружие на стол в кабинете и уселся в кресло, глядя, как солнце отражается в тусклом металле. В гулкой тишине раздавалось лишь мерное тиканье часов, неумолимо отмеряющих бегущие минуты. Потом долго-долго звонил телефон, неизвестный абонент всё набирал и набирал номер Уилла, но он не брал трубку и даже не протянул руку, чтобы узнать, кто же так настойчиво добивается его внимания. Казалось, всё его внимание сосредоточено на одном — прислушиваться к звуку тонкой стрелки, раз за разом обегающей размеченный цифрами круг. Пожалуй, стоило ещё выбросить сердце Мадса, аккуратно завёрнутое в полиэтилен и лежавшее в морозильной камере холодильника, но это уже не имело особого значения. Даже если его и найдут потом, что с того? Тиканье стало почти невыносимым, и Уилл протянул руку, обхватил холодную рукоятку револьвера влажными от пота пальцами. Покачал его в руке, ощущая приятную тяжесть, и вдруг чуть не уронил — в дверь торопливо и громко постучали. Выругавшись, Уилл бросил оружие обратно на стол и вскочил. Стук повторился, и он растерялся, не зная, что ему делать. Поколебавшись мгновение, он всё-таки быстро подошёл к двери и резко рванул, распахивая её. В ярком солнечном свете на пороге его дома стоял Ганнибал Лектер. То, что это был именно Ганнибал, Уилл понял сразу. И не потому, что сердце Мадса Миккельсена лежало в его холодильнике, а всё остальное, что осталось от его тела, — в четырёх футах под землёй на его заднем дворе. Просто он теперь никогда бы не спутал Ганнибала ни с кем другим, ни с одним доппельгангером. Уилл стоял и смотрел, растеряв в мгновение ока все слова, оцепенев от неожиданности; а внутри поднималась выше и выше волна неудержимого торжества, смывая страх и боль. Случайности увязались в одну невозможную, но всё-таки реальную линию. — Уилл, — произнёс тихо Ганнибал, и Уилл вздрогнул от того, как было произнесено его имя. Голод — вот что звучало в нём. Голод сквозил в глазах Ганнибала, и его невозможно было утолить мёртвой плотью чужих людей. Голод привёл его сюда. — Уилл, — повторил он, шагая вперёд. — Ганнибал. — Уилл сделал шаг назад, пропуская его внутрь. — Ты сбежал? Ганнибал кивнул, проходя — вопрос был совершенно бессмысленным: его бы никогда не выпустили из заключения, пять дверей должны были навсегда запереть его в подвале Балтиморской клиники для невменяемых преступников. Уилл видел, что одежда на Ганнибале — с чужого плеча, на подбородке пробивается щетина, а волосы спадают неряшливыми прядями на лицо. Он рассмотрел и два шрама — один на скуле, второй под подбородком. — Счастливый случай. — Ганнибал быстро осмотрелся, снова взглянул на Уилла. — Небольшая авария на электростанции. — Как ты нашёл меня? — А как ты нашёл меня во Флоренции, Уилл? Уилл подошёл к нему вплотную. — Зачем ты пришёл ко мне? — спросил он хрипло, не отвечая на вопрос. Голод в глазах Ганнибала стал ещё отчётливей, ярче. — Я не могу больше терять время зря. — Твой Дворец Памяти тебя уже не устраивает? — Мы делим его напополам, Уилл, — напомнил Ганнибал, чуть наклоняясь вперёд. — Я не собирался ждать тебя или скучать по тебе. — И тебе удалось сдержать свои угрозы, Уилл? — Слишком много разговоров, Ганнибал, для того, кто сбежал из тюрьмы. Ганнибал улыбнулся как-то по новому, хищно. — Ты прав. Рано или поздно Джек нагрянет сюда. — И что ты собираешься делать? — спросил Уилл, глядя прямо в его тёмные глаза. — Для начала я бы принял душ. Это было так неожиданно и в то же время так по-лектеровски, что Уилл рассмеялся. — Хорошо. Расскажешь о своих планах после. Когда Ганнибал скрылся за дверью ванной, Уилл поднял телефон и взглянул на пропущенные звонки. Джек Кроуфорд набрал его номер целых восемь раз, что было само по себе из ряда вон выходящим событием. — Джек, что случилось? — Уилл, с тобой всё в порядке? — В голосе Джека слышался явный страх за него, и это было очень необычно. — Да, а что случилось? — Ганнибал сбежал. Сердце Уилла на секунду замерло, а потом забилось быстрей и быстрей. — В Балтиморе случился блэкаут, авария на электростанции, и система охраны клиники оказалась выключенной. — Давно? — Около четырёх часов назад. Его ищут. И ещё, Уилл… — Слушаю. — Будь осторожен. Я думаю, что он может направиться к тебе. Уилл уловил еле слышный шум льющейся воды за дверью ванной комнаты. — Сомневаюсь, Джек. — Он может снова попытаться тебя убить, как во Флоренции. — Я уже уплатил по всем своим счетам. А Ганнибалу надо поскорей убраться из Штатов, а не тратить время на мои поиски. Джек помолчал, и было слышно его тяжёлое дыхание, а на заднем фоне — разноголосый шум работающего на пределе своих возможностей отдела ФБР. — В любом случае, Уилл, будь осторожен. Если твоя помощь понадобится, я вызову тебя. — Конечно, Джек. Удачи вам в поисках. Уилл отложил телефон с чувством облегчения — итак, Ганнибал действительно сбежал, и он был настоящим, живым, а не бледным образом из Дворца Памяти. Но тут же изнутри кольнуло сомнение, легчайшее, но ощутимое и острое, как заноза. Уилл снова взял телефон, проверил исходящие звонки — последним, набранным только что, был номер Джека Кроуфорда. Не медля, он позвонил ему снова. — Уилл? — Я хотел ещё спросить… — Ну? Уилл прикрыл глаза. — После побега Ганнибала… Алана в порядке? На той стороне повисло молчание. — Джек? — Она решила уехать, — коротко ответил Джек. — Думаю, с её стороны это самое разумное решение. Треснувший экран телефона погас. Уилл потянулся, хрустнув суставами, и поймал себя на странном желании — увидеть Ганнибала прямо сейчас, нарушить все возможные границы приличий и посмотреть, что из этого выйдет. И у него не было ни одной причины не сделать этого. Конечно, дверь в ванную оказалась незаперта. Пар клубился вокруг, огромное зеркало успело совершенно запотеть, а Ганнибал, стоя под душем, с наслаждением растирался мочалкой. Пена стекала по его коже, и Уилл очень ясно представил, как он мылся в тюрьме: вода всегда была достаточно тёплой, чтобы ни один адвокат не смог предъявить никаких претензий, но никогда — по-настоящему горячей. И мыло там наверняка пахло какой-то химической дрянью. Пожалуй, Алана действительно поступила мудро, сбежав из Балтимора. Уилл рассматривал Ганнибала с жадным любопытством, подмечая каждую деталь — складки, мускулы, шрамы; пряди на голове слиплись от воды, как и неожиданно густые волосы на груди и лобке. Ганнибал был восхитительно реальным, живым, осязаемым, и Уилла окатило неожиданное и странное чувство обладания всем его существом — и разумом, и телом. То, что он мог легко преодолеть разделяющее их пространство и просто прикоснуться к чужой мокрой коже, казалось чем-то невероятным, но в то же время совершенно простым. Ганнибал видел, что Уилл стоит на пороге и смотрит, но нисколько не смутился, как будто это давно стало для него привычным — купаться в его присутствии. Тот на секунду отвёл глаза, когда Ганнибал провёл мочалкой по члену, но тут же взглянул вновь, лишь слегка порозовел. — Хочешь присоединиться? — вдруг спросил Ганнибал, не оборачиваясь, перекрывая шум льющейся воды. Уилл порозовел ещё сильнее — от смущения и от тепла одновременно. — Пока нет, — ответил он, выходя, но дверь за собой не прикрыл. Уилл и не думал, блуждая в лабиринтах Дворца Памяти или глядя на Мадса, что его будет так сильно тянуть к живому Ганнибалу. Он остановился, прислонившись спиной к стене и с наслаждением ощущая её прохладу. Всё было ясно без слов — и невысказанные желания, и намерения, и мотивы; они слишком хорошо понимали друг друга, чтобы сейчас увиливать от прямых ответов. Удовлетворённое желание перестаёт быть желанием — напомнил себе Уилл, глядя на обнажённого Ганнибала, выходящего из душа и вытирающего полотенцем волосы. Это могло бы стать последней проверкой. И не было никаких причин отказаться от неё. Не говоря ни слова, Уилл взял из рук Ганнибала полотенце и сам ещё раз с силой провёл по его волосам и плечам, собирая капли воды с распаренной кожи. Тот усмехнулся, встряхнул головой, убирая с глаз влажную чёлку. Это был какой-то новый Ганнибал Лектер, и требовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к нему — такому доступному и откровенному, с таким голодом в глазах и складке губ. — Я не буду принуждать тебя ни к чему, что идёт вразрез с твоими желаниями, — предупредил Ганнибал хриплым шёпотом. — Я никогда не желал ничего больше, чем тебя. Уилл думал, что Ганнибал будет грубым или чрезмерно настойчивым, но всё оказалось совсем иначе — он очень осторожно, как будто боялся одним неловким движением навредить, привлёк к себе Уилла и почти невесомо дотронулся до его губ своими губами. Невинное прикосновение, как будто верующий приложился к статуе; как мать целует ребёнка; как обещание больше не причинять боль. Это возбуждало больше, чем самые грязные фантазии. Сжав край белой футболки, Ганнибал вопросительно взглянул Уиллу в глаза. Тот кивнул, и Ганнибал потянул её вверх, снимая. Так же безмолвно спрашивая разрешения, он провёл пальцами по поясу трусов, и снова Уилл кивнул. Собственная нагота почему-то смутила его. Ганнибал прижался к нему всем телом, успокаивая, коснулся губами уха, шеи, плеча, лишь пробуя, не торопясь утолить свой голод. Уилл обнял Ганнибала в ответ, замерев на секунду от ослепительной вспышки удовольствия, и потянул его в сторону огромной кровати под балдахином. — Мне надо было решиться на это раньше, — заметил Уилл вполголоса, толкнув Ганнибала, так что тот упал навзничь на смятые после сна простыни. В роскошной кровати с вышитым балдахином он смотрелся великолепно. — Уилл... — Ганнибал потянул его на себя, снова поцеловал, долго, глубоко, царапая щетиной. — Ты прекрасен. От этих слов Уиллу вдруг стало очень жарко. Он целовал и целовал Ганнибала, спускаясь вниз, к груди, животу, наслаждаясь запахом и снова возвращаясь наверх, к губам. Ганнибал дышал тяжело, прижимался к Уиллу, но тот медлил, не решаясь на что-то серьёзней поцелуев. Запахи, звуки, шелест простыней, все мельчайшие подробности чужого тела — всего этого было так много и одновременно так мало, что Уилл никак не мог разобраться в своих ощущениях и понять, что же ему делать со своим и чужим возбуждением. Ганнибал повернулся, и Уилл соскользнул с него, оказался рядом, и на мгновение его настигло тревожное чувство дежавю, когда он близко взглянул в тёмные глаза. Словно почувствовав его неуверенность, Ганнибал сжал его бедро, а потом, чуть сдвинувшись, положил руку на член Уилла. Тому хватило пары движений, чтобы кончить, выдыхая Ганнибалу прямо в рот, с долгим низким стоном удовольствия. Ганнибал прижался к Уиллу ещё плотнее, вдвинулся так, что его возбуждённый член оказался зажат между его бёдрами. Глядя Уиллу прямо в глаза, он начал двигаться, плотно обхватив его за поясницу, опустив веки лишь на мгновение в самом конце. В голове было блаженно пусто, и Уилл, прижимаясь к Ганнибалу, который всё ещё дышал тяжело и часто, наслаждался давным-давно позабытым чувством полного покоя. — Ганнибал, — расслабленно проговорил он, поднимая его руку и целуя костяшки пальцев, — не уходи прямо сейчас. Ганнибал приподнял голову; почти высохшие волосы забавно торчали на макушке. — Хорошо. И прежде чем собраться с мыслями, Уилл снова провалился в глубокий сон.