Цена желаний

      Слез больше не было. Десять лет. Десять лет она ждала, не решаясь думать о том, чего именно ожидает. Она жила одной этой встречей, изо всех сил стараясь не предаваться размышлениям о том, что будет дальше.       Несмотря на неоднократные достойные и недостойные знаки внимания от представителей сильного пола, всю свою любовь она отдала лишь сыну. Никто не знал. Люди не ведали, что произошло тогда в море. Официальной версией исчезновения ее возлюбленного мужа была гибель в кораблекрушении, и потому слухи, перегнивающие в тавернах да кабаках, не особенно брались в расчет благородными господами, имевшими честь знать семью ныне покойного губернатора, оставившего дочери солидное наследство. Оттого, Элизабет, время от времени дававшая то вежливый отказ в куртуазных фразах, призванных не оскорбить достоинства неудачливого ухажера, то крепкий отпор распоясавшейся пьяни в традициях лучшей матросской брани, не так уж обделена была мужским вниманием. Однако ж на ухаживания никому не отвечала, не в силах предать любимого, чье сердце обещала хранить…       Но годы шли и шли, и день, которого так ждали оба, приближался. За ним не было времени. За ним не было жизни. Главное – дождаться, увидеть снова, услышать голос, прикоснуться… А дальше что-то будет обязательно… Что-то другое, отличное от этой сдавившей мертвой хваткой тоски, от этого постылого до дурноты бездействия…       Последние дни и месяцы Элизабет овладело какое-то равнодушное оцепенение. Тоска унялась, и стало казаться, что не так уж и хочет она теперь увидеть Уилла. И это пугало до дрожи. Ведь под тяжестью этой странной, кое-как скроенной жизни с чужого плеча, что она чаяла сбросить, не трудясь потому подогнать по себе, средь вороха чувств, одолженных на неумолимый, но временный срок, лишь ожидание было единственно истинным. Оно стало ее целью, смыслом, самим путем. Ее душевным якорем. Самым надёжным и постоянным из всех. Она не строила планов, не думала, как будет существовать дальше; она просто не умела жить теперь ничем другим.       Но день наступил. И закончился. Он ушел. Снова ушел в проклятое море. Увидев Уилла, она не умела понять лишь одного, как могла жить без него все это время. И жила ли вообще? Только теперь, видя солнце на его загорелой коже, она ощутила тепло и на своей.       А день прошел… И не было никакого решения. И страшнее всего было то, что никто этого решения не искал. Все станет так, как прежде. Еще на десять лет? Еще… Еще на де… Рванув ворот платья, она выпуталась из простыней и, ломая ногти, распахнула настежь дверь во двор. Воздух сиплыми порциями врывался в легкие, обдирая горло. Она не сможет. Не сумеет больше жить вот так… без него. Не сможет прийти к нему еще через десять лет. Не придет. Она должна жить для сына. Она должна… Но довод, спасавший рассудок последние десять лет, больше не подействовал. Она не сможет пройти через это снова! Она уже не та решительная пиратка, какой назвал ее когда-то Джек. Она больше не может быть сильной.       Элизабет посмотрела на горизонт, где бескрайние воды тонули в небесах. Сухие всхлипы стихли, спазм отпустил грудную клетку, оставив решительную безнадежную пустоту. Ее место не здесь. Ее место рядом с мужем. Она подошла к обрыву, вглядываясь в равнодушную вековую пучину. Море чернело неиссякаемой глубиной, и сдержанные блики его широких волн убаюкивали ноющий разум. Она не могла дальше ждать. Потому что ждать дальше было нечего. И она знала только один способ стать пассажиром "Летучего голландца"... ***       - Я принял решение, - глухо сказал Уилл. - Я остаюсь.       - Что? – крылья точеного носа Калипсо дрогнули.       - Я благодарю тебя за твой дар, но я не оставлю отца, даже если это будет стоить мне вечности.       Глаза Калипсо впились в лицо Уилла, силясь прочесть в нем попытки торговаться, однако взгляд молодого капитана был открытым и прямым. Не робкий юноша, судьбу которого богиня предсказала когда-то в своей хижине, стоял сейчас перед ней. Маленькая и хрупкая, она предстала теперь пред высоким Уиллом, наконец, расправившим плечи, ставшим во весь рост и вдохнувшим полной грудью. От него исходила сила – сила человека, принявшего решение и сделавшего свой выбор.       Из разжавшегося кулака посыпалось крошево худшего чувства из всех. В груди, по-прежнему, не заболело. Но он этого уже и не ждал.       - И ты выбираешь эту жизнь в одиночестве и добровольном заточении?       - Ну, отчего же в одиночестве? Вот с ним, - сказал Уилл, кивая на орган, - мы уже почти лучшие друзья. Полное взаимопонимание!       Уилл отвернулся, бережно стирая с поверхности давнее восковое пятно. На тыльной стороне ладони вспух болотный нарыв. Рука на мгновенье замерла, Уилл тихо вздохнул. А потом невозмутимо убрал ладонь в карман.       - И что же скажет твой сын, когда узнает, что ты по доброй воле отрекся от него? Хороший урок ты ему преподашь. Кем он, по-твоему, вырастет?       - Мой отец учил меня быть честным человеком, - ровно ответил Уилл, - тогда как сам был пиратом. И вот куда нас это завело. Такова цена желаний, и кому-то всегда придется ее платить. Я не надеюсь, что он поймет. Но он вырастет, и ему самому однажды придется сделать свой выбор, - капитан на пару секунд замолчал, словно прислушиваясь к шепоту будущего, а потом без колебаний закрыв какую-то внутреннюю дверь, продолжил. - Нам не дано решать за других, все, что мы можем – это взять бремя на себя и за свою совесть ответ держать.       - Никаких сделок с душой, - пробормотала Калипсо задумчиво и отчего-то грустно. – Я понимаю, почему ты ему так нравишься. Что ж, это хорошо… Или все, или ни ничего, так, капитан? Как море…       Она шумно выдохнула.       - Уходите оба. Я отпускаю твоего отца. Ты свободен отныне, Уильям Тернер. Ты сделал свой выбор. Я надеюсь, что ты о нем не пожалеешь.       Несколько секунд шелестела тишина. Карий взгляд скрестился с черным в безмолвном потоке невысказанных слов и не нужных более объяснений: уже не слуга и владыка, но равные… Уилл медленно благодарно склонил голову.       - Я смертен?       Тиа Дальма лишь подошла, положив руку ему на грудь, и на этот раз Уилл не отстранился. Скользнул к локтю изысканный батист рукава, тихонько звякнули браслеты. От ладони растеклось тепло, потом жар. И под тонкими пальцами, холодившими кожу, вдруг почувствовался стук… Стук его живого сердца. Уилл задохнулся. Бурное, стремительное, истовое… оно посылало волны тепла и жизни в его окоченевшее тело. Кровь ударила в виски. Голова закружилась, руки, знавшие лишь твердую уверенную силу, задрожали.       Болезненное облегчение пенной волной омыло вздыбившийся мыс тоски… Отчаянье свинцовыми тучами оглушительно грянуло над головой, но вихрь жажды свободной жизни смел ударившую молнию черной горечи – больно… больно… - и, наконец, врачующим душу хлопотливым дождем, унося остатки безысходности, забрезжил рассвет…       Тиа Дальма убирала руку, под которой медленно исчезал шрам, будто его никогда и не было. Но на полпути, ее мягко перехватила мужская ладонь, и хриплый голос едва различимо выдохнул: "Оставь..."       Уилл поднес к губам замершую руку, запечатлев на ней невесомый поцелуй. Калипсо молчала, исподлобья глядя на него блестящими черными глазами.       Шаг назад. Чувство внутренней тишины и невероятного оглушительного ощущения жизни... Отчаянно, нестерпимо хотелось лишь одного, последнего чуда – чтобы Элизабет встретила его на берегу… Но это было невозможно, и Уилл устыдился своей жадности.       - Благодарю тебя, Калипсо.       Богиня поморщилась.       - Я хочу отдать тебе кое-что…       Рука выскользнула из кармана: на протянутой ладони тускло поблескивало сердце, закованное в металл. Медальон.       Тиа Дальма вздрогнула и побледнела, на щеке ее дрогнула жилка.       - Ты думаешь, я так сентиментальна? С чего ты решил, что он нужен мне?       - Боюсь, это я неподобающе сентиментален, - покорно ответил Уилл, нимало не смутившись горячным отказом. – Я хранил его как напоминание.       - Напоминание, - вновь сердясь, воскликнула она, - напоминание о предательстве?!       - Нет, о выборе. И о вечном сожалении. И о вечной… Он хранил его до самой смерти.       Независимо расправив плечи, Тиа Дальма с пылающими щеками искоса смотрела на медальон, но руки так и не протянула.       - Уходи, Уилл!       Собираясь на сей раз сделать, как велено, и не искушать более судьбу, он собрался идти, но оставался, пожалуй, лишь один невысказанный вопрос:       - А что же будет с "Голландцем"? И командой?       - Переживаешь? – В глазах Калипсо заиграли озорные искорки.       - Хочешь задержаться? – Вновь замурлыкала она, глядя, как Уилл едва ли не пятится. - Не волнуйся. Сыщется капитан. Может, Джеку Воробью еще не успело наскучить море?       Уилл хмыкнул уголком рта, задумался, но промолчал.       Проходя мимо органа, он решительно хотел удержаться, однако, в последний момент все же надавил на клавиши. Орган испустил раздраженный вздох, коим, закатив обычно глаза, подчеркивают неисправимую глупость, и отчетливое «иди уже» прозвучало в ехидных нотах, хоть, как показалось Уиллу, уже не столь воинственных. Уилл усмехнулся и вышел из каюты, неуловимо скользнув пальцами по краю органа.       Когда шаги капитана стихли в коридорах корабля, Калипсо обернулась. На краю старинного инструмента лежало серебряное сердце. ***       Женские ножки не в изящных модных туфельках, но потертых, видавших виды сапогах, лет десять как вышедших из моды, ступили на край утеса. Из-под мыска полетел в обрыв небольшой шероховатый камень. Девушка, облаченная отчего-то в мужской костюм, уверенно стояла на гранитной тверди, и волнистые волосы, освободившиеся от опостылевших и ненужных более шпилек, вольно трепались на лихом ветру. Она запрокинула голову, втягивая полную грудь будоражащего душу влажного морского воздуха.       Свободна! Она скоро станет свободна! Осталась лишь небольшая дань – несколько мгновений, что должно отдать воспоминаниям, покидаемым на этих берегах, мысленно увидеть и назвать всех, кого когда-то любила… Вот ненаглядная мама, ушедшая так рано от тяжелого недуга. Вот отец, чьей единственной отрадой она была после скоропостижной смерти матушки, отец, не умевший отказать ни в чем любимой дочери и готовый пожертвовать всем, и самой жизнью, ради ее благополучия… Вот…       Утес под ногами с треском надломился. Не так скоро! У нее должно быть еще несколько минут! Каменное крошево полетело в отвесный обрыв, и обломок черной скалы, служивший не то пьедесталом, не то эшафотом, обвалился. Рывок в животе, вихрь, оглушительный шум…       Рухнув в пропасть, Элизабет проснулась, глотая воздух. Вытерев испарину со лба, она сделала несколько глубоких вдохов и посмотрела в окно. Солнце покамест не показалось, и легкий туман еще окутывал сонные стебли трав призрачными миражами, хотя небо, тихое и прохладное, было уже по-предрассветному прозрачным.       Элизабет невольно взглянула на сундук. И вдруг, даже сквозь толстые стенки, услышала заполошный стук… С опаской она приблизилась к коробу, снимая с шеи ключ…       Юркими змейками ожили диковинные застежки, тяжелая крышка поднялась, поддавшись объявшим ее теплым ладоням. На дне лежало сердце. Оно билось так часто и мощно, готовое вот-вот разорваться, будто во что бы то ни стало, желало вырваться из темницы... И внезапно, озарившись зеленым ослепительным светом, исчезло, словно его и не было. Однако стремительный стук не утих… В груди колотилось ее собственное сердце.       - М-м-м… - просипел подросток, глядя на маму заспанными глазами, и тут же зарываясь с головой в одеяло.       - Генри, поднимайся! Вставай, солнышко, идем!       - Куда?       - Скорее!       Мальчик, по-детски быстро оживший в предчувствии сюрприза, бежал за мамой на знакомый мыс. Шлепая по высокой изумрудной траве, на полпути он завел давнишнюю пиратскую песню, которой его научила когда-то Элизабет. Опомнившись, он искоса бросил на маму виноватый взгляд: в последние годы эта мелодия почему-то заставляла ее грустить. Но лицо ее сейчас словно изнутри лучилось молодостью, красотой и внутренним светом. Заметив изучающий взгляд, она с любовью посмотрела на сына.       - Что мы здесь делаем, мам? Элизабет счастливо улыбнулась:       - Не своди глаз с горизонта… ***       Свеча в старинном бронзовом шандале почти оплыла. Восковые слезы неспешно стекали на витой рожок, и долговязый огонек, утомленно потягиваясь, покалывал выстуженный сумрак, бросая скупую пригоршню света на диковинный музыкальный инструмент.       Дверь отворилась, и в каюту шагнул человек. Безупречная выправка и прямой взгляд выдавали в нем человека военного, а уверенная поступь утверждала в мысли, что ему не впервой бывать на этом борту. И лишь сдержанное недоумение, с которым человек оглядывал то себя, то окружение, говорило, что с фактом его присутствия на этом корабле что-то не так… Неспешно проходя мимо трехъярусного органа, он пренебрежительно впечатал пальцы в черно-белые клавиши. Орган омерзительно рявкнул, человек споткнулся, сквозь зубы выругался и недоуменно воззрился на инструмент. В тот же миг из сумрачной глубины каюты выплыла темнокожая женщина.       - Командор, - протянула Калипсо, - прошу… ...Конец...