Сказочка

Я еще с самых младых лет уразумел, что если свернуть не в ту сторону с хорошо проторенной жизненной дорожки, то скоро непременно в тупик попадаешь, с дурным запахом и скабрезными надписями на стенах. Сомнительно, что в сказках как-то от того реалии отличаются. Вот и когда пред нами камень путеводный возвысился, с инструкциями крайне запутанными, я и подрастерялся маленько. В тупик не хотелось. На плаху тоже. Хотелось домой. Сильно-сильно. — «Направо поедешь — коня потеряешь». — Ничего такие перспективки. Радужные. Ведь откуда у меня конь? У меня коня нет. Только-только за ним идем. А на нет и спроса нет. Чего думать, мозги напрягать? Аккурат для меня дороженька эта.– Давай сюда пойдем. Вот только друг мой, Гоблин, не особо доволен решением, мордой еще серее становится и непривлекательнее, так что меня мутить по новой начинает. Рядом с камнем путеводным топчется неуверенно, но направо выдвигаться не спешит: — Не торопись, друг Александр. Вдруг меня вместо коня. Боязно… Давай лучше прямо. Я посмотрел на товарища своего по несчастью повнимательнее, но даже и так на то самое парнокопытное смахивал он слабо. Но то я — не местный, а чего местным жителям страхолюдным на голову придет, мне неведомо. А друзей не бросаю (а жаль)! Даже страшных! Я на их фоне особенно привлекательно смотрюсь, даже прыщи можно не замазывать. Вот только прямо то и того хуже: «женатому быть». Нет, я не женоненавистник какой-нибудь, и Анечку свою, бабочку-мотылька бледноволосую, страсть как люблю. А попробую разлюбить, так мне за такое ее папенька (широчайший души человек) всю жениловку оторвет. А она мне дорога! Да и, кроме того, сомневаюсь, что прямо по курсу заповедник находиться, так что вряд ли жениться на женщине придется. Пусть и ведьме. — Что-то не хочется прямо. «Налево поехать — коня спасти, а себя потерять». Тоже как-то не воодушевляюще звучит. Еще и наскальная живопись эта с секир башкой сомнения навевает… Хотя «налево» направление, как правило, всегда самым интересным оказывается. И не только в сказках. Правда, только в том случае, если при возвращении «с лева» на тепленьком не попадешься… — Давай налево, — погибать, так с музыкой. Гоблин предсказуемо спорить со мной не стал. Только шею задумчиво потер и к моей присмотрелся. Намекает на что-то вестимо…

***

Долго шли мы по дороге едва протоптанной, уже и солнце успело за горизонт зацепиться, а все конца пути нашего не было видно. А как вышли к мосту чудно-кованному, так и остановился я удивленно, от восторга с места сойти сил не имеючи. — Ух ты, дракон! — стою, и глаз отвести не могу от вида туши внушительной, по самым скромным прикидкам пару тонн достигающую, наделенную сразу тремя головами. Да красивыми такими, с пушистыми ресничками, ушками на макушке, острыми зубками и удивленными глазками. Лежит себе поперек моста чудище. Не проехать, не пройти. Ошалело на нас посматривает, да зубы сразу тремя пастями скалит: — Сам ты, дракон. Змей Горыныч мы! Страж дороги местный. И как ты такой не воспитанный и до сих пор живой по белу света мыкаешься? Это если стража у Сивко-Буркиного хозяина такая диковинная, то каков персонаж главный? На цепях, небось, висит… Весь из себя мечта современного дизайнера! Муза не убиваемая (в прямом смысле слова). Аж на мгновение зависть пробрала, да отпустила скоро. Где Москва, а где это забытое Богом место? Понятно, что не конкурент, а потенциальный домкрат к мировой славе. Глядишь, опыта перенять удастся. — А что, все Змеи Горынычи о трех головах? — Ну почему все? Есть страны, где солнце такое яркое, что людям приходиться постоянно морщиться, отчего глаза узкие-узкие становятся. Так вот, у них и одноголовые есть. Они как раз драконы… Тьфу… Змеюки подколодные. Недолюбливаем мы их. Бьют себя хвостами в грудь, мол, личности мы самостоятельные, а у вас значица, Горыныч, растроение личности. Лечиться вам надо. Исподы… Хотя это ж именно они — аномалия, а мы — венец природы. Ого, загнул как. А венец это хорошо. Венцы победителям на конкурсах красоты вручают. По-нашему диадемы. Так, может, он и оборачиваться в красавца писанного способен? — А ты того… в человека можешь? — А то, — моргает Горыныч с важным видом тремя парами глаз. — Я в человека так плюнуть могу, что он вмиг ересь болтать перестанет. Причем навсегда. Хочешь, покажу? — Не-не-не. Я доверчивый, на слово вам верю, — спешу отказаться и мнусь к основному делу перейти опасаясь. Да решаю вдруг, что еще и не в такие переделки попадал, так что сомневаться мне не гоже. Да и мужики персонажи в этот раз простые попались. Свойские. Чать за спрос не заплюют: — А пропустите нас к Кощею, пожалуйста. Сделайте милость. А мы не скажем никому, мамой клянусь. — К Кощею? — задумчиво переглянулись морды страшные, слова мои обдумывая. Туша неповоротливая зашевелилась и в сторону сдвинулась, дорогу открывая. — А и идите. Он нам все равно зарплату не платит, да деревни разорять не разрешает. Совсем распоясался, с любовью своей из ума выжил хрыч старый. Мы с Гоблином Горыныча со всей вежливостью поблагодарили за проявленную тактичность и толерантность, да дальше направились. Благо за мостом уже и замок видно стало. — И запомните, что смерть его на конце иглы, та игла в яйце, то яйцо в утке, та утка в зайце, тот заяц в сундуке, а сундук стоит на высоком дубу, и то дерево Кощей как свой глаз бережет, — проинструктировал он нам вслед. Ну, никакого у Кощея авторитету, смотрю.

***

По моему разумению Кощей оказался крайне безалаберным и наивным. Иначе, почему к сокровищам своим даже охраны не приставил, окромя крайне не лояльного Горыныча? И даже изгороди двух метровой не установил. Как уж тут парню русскому, всей душой проникшемуся жизнью столичной, устоять? Потянул я руку к яблоку наливному краснобокому, да так и замер, словно молнией к месту пришибленный. Кругом все как взвыло, закрутилось, зашумело да заклубилось. Словно в пустыне оказался мигом, в период песчаных метелей. Это я потом вспомнил, что «только листья не трогай!». Вот же Черт, напомнить мне не мог вовремя. Теперь вот прощайся с жизнью своей долгой и без морщин. Что я там о Кощеях знаю? Да ничего… В тронном зале, увешанном цепями, огромными и ржавыми, восседал подбоченившись мужик, неопределенного роду-племени и возрасту (немудрено с молодильными то яблочками в саду). Я просто замер от восхищения, не в силах вымолвить ни одного слова, даже рот открыл. Это не какой-то там хоррор… жалкие плагиаторщики. Передо мной на массивном железном троне восседал не кто иной как Кощей Бессмертный. Сам Кощей! Кто еще и может похвастать, что видел живую легенду в реальности? (если не считать жителей этого мира). И вот он, прямо передо мной, с мечом, цепями на руках, короной на голове и превосходством во взгляде. Кощей, словно читая мои мысли, еще больше приосанился: — Кто посмел мой покой тревожить?! Фрукты чудесные воровать?! Выбирайте теперь смерть свою безвременную! — Как смерть? — ахаю я. На смерть я никак не согласный. — А обыкновенно. И друга мы твоего четвертуем, — кивает Кощей величаво на товарища по несчастью, за моим могучими плечами затаившегося. — Не друг он мне, — возопил, мигом сориентировавшийся Гоблин. И это он еще жаловался на отсутствие коварства? Кощей кивает на это довольно, удовлетворенный эффектом произведенным: — Правильно. Трепещите, смертные… — снова пафосно начинает он, сбиваясь на середине речи своей, и с недоумением меня разглядывая (если он хотя бы слово скажет на букву «э», то я вцеплюсь ему в шею (и не с объятиями)). — А ты, собственно, кто? И до чего же страшный. Хоть и эльф! Ну, вот опять. — Я не страшный! — Он не эльф! Я укоризненно смотрю на спутника своего. Тоже, знаете ли, не красавчик. Мог бы и промолчать. — А кто ж ты такой тогда? — подозрительно смеряет меня взглядом Кощей, цепями многозначительно поигрывая, позвякивая. — Александр я! — что человек, добавлять не стал. Начнет приставать еще: «где вилы?», «почто бороду сбрил?». А потому нейтральное выбрал: — Манекенщик. И фотомодель чуть-чуть. — И раз уж с угрозами повременить решили, то и свои наблюдения восторженные решаю вслух высказать, принявшись пересчитывать тонкие ребра, проступающие через тонкую ссохшуюся кожу: — А вы… Я вас именно таким и представлял! — Каким это? — недоверчиво посматривает грозный правитель, но неосознанно подбоченивается сразу и тяжелую корону на голове поправляет. — Ну, таким… эффектным, внушительным и безвременным. — Правда что ли? — смущается мужчина, наклоняясь в сторону и застенчиво улыбаясь. Неужели ему никто комплиментов не говорил никогда? Неудивительно, что характер от всего этого попортился. Не дополучил товарищ в детстве ласки и вот он, результат, сразу налицо. — А выглядите как богато, одна корона чего стоит! Тяжелая, наверное? Из злата и камней драгоценных? А плащ, какой чудесный… индивидуальный пошив? — Естественно. Марья Искусница в свое время ткала. Эх, знал бы, что ценитель прекрасного достойный ко мне заявится, я бы мундир парадный надел и на цепи в стене забрался. Так вообще эффектно смотрюсь. — Действительно жаль. Такой момент пропустил… Закручинился я по этому поводу непритворно, но долго предаваться унынию мне возможности как обычно не предоставили. Разговор наш важный некультурно прервали совсем не почтительно. Затарабанили грозно в ворота чугунные, так что черепа на кольях подпрыгнули, да вороны с забора слетели испуганно. — А ну выходи, смерд, на бой богатырский. Силушкой будем меряться! — раздался за околицей бас зычный, по ушам пуще колокола бьющий. Кощей разом скрючился и поскучнел, обиженно носом шмыгнул и скорбно уселся у подножия собственного трона. — Опять богатырь… Ну сколько можно то уже? Я жизнью личной своей заняться из-за них не могу! — сплевывает в сердцах и ножкой в красном сапоге, жемчугом отборным вышитом, грозно притопывает. — Неужели не перевелись богатыри до сих пор, под гнетом Вашего Величия? — С ума сошел? Если я каждого, кто ко мне приходит изводить буду, то над кем мне царствовать-государствовать предлагаешь? Я пожимаю плечами только, откуда ж мне знать душевое население его царства-государства… — К тому же любовь у меня не приемлет такого-всякого, — так горестно вздыхает правитель, что даже меня до глубины души пронимает. Страдает… От женщин оно все — страдания мужские… И кто ж его так? — Василиса Прекрасная? Кощей только расстроенно головой мотает. — Елена Премудрая? — Куда там… — Баба-Яга, что ли? — вот уж и не думал, что у Кощея предпочтения такие нестандартные. Хотя, сколько ему веков то? Надоели, поди, красавицы капризные. Захотелось бабу хозяйственную, да не истеричную. — Нет, — сплевывает Кощей досадливо и об голову свою костяную три раза стучит, наваждение отгоняя. — Иван Царевич! — немного приподнимается со ступеньки и, выуживая из заднего кармана зеркальце складное, шепчет над ним что-то. А потом любуется долго, изображение рассматривая. — До чего ж хорош, да пригож молодец. Из-за него измениться решил даже. Он злых да коварных не жалует отчего-то… Ентот, как его… пасифист. Тьфу, слово новомодное, не выговоришь. А мне любопытно стало, каков стандарт красоты в этом мире диком, так что терпежу сидеть на месте не осталось. Привстаю, да искоса заглядываю в зеркальце то, что злодей глазастый, на путь праведный становиться удумавший, сразу замечает и снова меня в недобром подозревать начинает. Скалится ехидно: — И что, говоришь, Царевич тебя совсем-совсем не интересует? — Исключительно в познавательном ключе. Никогда Царевичей живьем не видывал. — И не увидишь, — обещает Кощей, сноровисто зеркальце захлопывая и снова в карман убирая. — И что с энтими, буйнопомешанными, делать? Как заподозрили меня в доброте, так и спасу от них нет. Ходют и ходют… Так разве ж проблема это? Телевизоров у них нет, от того и буянят. Им бы сериальчик на пару сезонов по сто серий каждый, так из дому вовсе выходить перестанут. Тишь да гладь… — Кощей-Кощей, до стольких лет дожил, а элементарных вещей не знаешь. Бессменный правитель виновато сжимается на обвинение, но молчит упорно, мудрость мою великую впитывая. — Народ занять надо чем-то, тогда он дурить перестанет. — Ага… — задумчиво скребет он по черепушке да писца позвать велит. — Это можно. Кто ж знал, что так просто все? Сейчас же обложу чернь налогами непосильными. Пусть работают побольше да потяжелее. Глядишь, времени на ерунду и не останется. — Не, налогами нельзя… Революция, восстания, мор, убийства… — я передергиваюсь даже. Что за примитивные изжившие себя методы? Здесь вообще о дипломатии что-нибудь слышали? — Оно тебе надо? Кощей мечтательно вздохнул, видимо тоже представив последствия. Или вспомнив былое. Ностальгия… — Иван Царевич… — возвращаю его на землю. — Нет, конечно! Зачем нам убийства кровожадные, захватывающие, увлекательные, злобные-презлобные?! — и еще раз вздыхает мечтательно. — Я же не тиран какой, а мудрый и справедливый. И что делать тогда? — Все просто. Народ, знамо, хлеба и зрелищ всегда требует. Вот этим его и нужно обеспечить. Понятно? — Понятно. Чать не дурной… — обижается правитель. Поднимается на ноги и прикрикивает грозно: — Созвать сюда пекарей да скоморохов! А я хоть и не совсем то имел в виду, но решил справедливо, что и так тоже неплохо получится.

***

И началось веселье в городах да селах окрестных, на праздник приглашенных. Люди вилы да бороды на входе оставляли, яства вкушали, да правителя своего щедрого да умного славили. Богатыри брататься к нему подходили, да на Горыныча подозрительно посматривали, решив в случае скуки его во враги записать. Силушкой богатырской помериться. Кощей только довольно жмурится, да на молодца в красном кафтане, одобрительно ему улыбающемуся посматривает: — И что бы я без тебя делал, Александр? А хочешь, я тебя чем награжу? У меня ж богатств видимо-невидимо. — Яблочек бы мне молодильных, штуки четыре… — перехожу я к делу от пати народного гулянья отойдя на третьи сутки. — Это само собой и не обсуждается даже. Нынче год урожайный выдался, все равно ведь перепортятся. Может, каменьев самоцветных желаешь? Или молодца красного в мужья. Или… — он лихо по-молодецки мне подмигивает. — Может, на экзотику потянуло и в заповедник наведаться хочешь? Я и это могу устроить. Связи у меня… Связи! Не зря он мне папеньку напомнил… Ой-ей-ей! Только подумал мельком, а в сердечке засвербело сразу. Вспомнил сразу взгляд укоризненный, да руку жесткую, кольцами массивными усыпанную. Анечкин папочка вообще к побрякушкам всяческим не равнодушен был. Я даже поинтересовался как-то, не боязно ли такое богатство всегда при себе носить. Так он вздохнул тяжело, положил мне руку свою златоносную на плечико тонкое, модельное: — Страшно — не страшно, а деваться то некуда. Не телохранителям же такое ответственное дело доверять, как должников и не согласных уму-разуму учить. Они ж все одно, что машины безмозглые. Делают, что скажешь, а чтоб фантазию проявить, так это все сам я. А печаточкой то оно сподручнее… Нет, домой мне надо. Папенька в случае чего меня и в этой дыре сказочной достанет, да свою фантазию наглядно продемонстрирует: — Слыхал я, что есть у тебя конь златогривый, что… — Эээй, Александр, не обижай меня, — невежливо перебивает венценосный правитель. — Я же тебя серьезно наградить хочу. Проси чего нормального, а не скотину эту бестолковую, манией величия мающуюся. О, как. А у нас, в модельном бизнесе, манией величия исключительно наслаждаются. Потому и, в случае чего, падать слишком больно. В любом случае, деваться мне некуда. — А и не надо мне ничего более. Слезно прошу выручить, да в беде не оставлять, — еще и поклон поясной отвешиваю для убедительности. Кощей поворчал еще немного по поводу бестолковости современной молодежи, но спорить не стал более. Велел в конюшню меня проводить. Расцеловал на прощание, да на путь дальнейший благословил.