NoTOwn

- Зря ты думаешь о смерти. В соседнем углу, корчась и поминутно дергаясь точечной дрожью, дремлет Крыса. Воздух полон её поскуливаниями, дыханием Пасынков, стуком чашек о столы, шагами Сессо. Бармен обходит зал, подливает Вилли кипятка в чай. Возвращается, ставит чайник на место и продолжает: - Тебе же оставлен закон. Так следуй ему. Хикэн даже не хмурится, но взгляд его становится глубоким и тёмным, словно мраморные ниши. Сессо наблюдает за ним. Его коллекция не уступает гарему Мистера. Один к одному непохожи, чужды, интересны больному рассудку Пасынки. На низенькой сцене Аки обматывает изолентой контакты. Комбарь урчит, недовольно бормочет, но повинуется знакомым рукам. В движениях Аки видна ночь, он зазяб и его остаточной тягой клонит в сон. Вилли вскидывается энергично, до тошноты глупо и оживлённо. Крыса морщится от отвращения к ней. Сессо понимает, что он из всех едва ли не больший безумец. Дарры сегодня нет, и Аки предстоит петь соло. Его это, кажется, даже радует. В голосе ярче всего сквозящая тема Дарры сегодня его не собьёт. Если великую, огромную суть Дарры можно перевести в слова, в несколько предложений как минимум, чтобы хоть слегка затронуть, тему Аки не объяснить ничем. Хотя лучше всего, пожалуй, подходит слово «тоска». Ни причина, ни направление которой не ясны. Просто ужасно необъяснимая грусть, почти скорбь. О ком? О чём? Непонятно. И Медноволосый выдыхает в микрофон, как всегда нечаянно-томно, и Вилли отвечает на этот выдох своим, жарким, сладким. Фыркает Крыса. Вместе со снегом в заоконной ночи падают листья. Последние дети лета. Презревшие зимнее солнце. - Меня ожидают ночи. Холодные, печальные, тёмные. Взглядами себя обещают, этими ночами… Аки поёт так, что смотреть на него невозможно. Укрыться за веками, взглядом за стены уцепиться, в углах потеряться. Вилли тихо утирает слёзы. Крыса улыбается, мягко, грустно, нежно. От песен Аки хочется удавиться, но его голос пленяет, ворожит. Его голос прекрасен. - …я потерян в сонме чуждых огней. Аки вдыхает, прерывисто, с дрожанием горла. Услужливый Митчелл, смахивая с девичьих ресниц солёные капли, подносит ему воды. Аки пьёт, и тонкая струйка случаем пролитой воды бежит с его губ по кадыку за ворот рубашки. Вилли забывает всю принесённую песней грусть и краснеет. Медноволосый простирает руку в зал, в угол, где уже проснулась Крыса. Она мотает стриженой головой, ёжится, вздрагивает пару раз – куртку оставила на диване. Вскакивает на сцену, ногами-жердями путается в проводах, нелепая, словно кукла. Берёт гитару. Аки задаёт пяткой ритм, Крыса подхватывает его на костяшки, отбивает по деке. - О, Фортуна. Ты жестока. Мы преподносим тебе свои головы… Пальцы Крысы, сероватые, все в заусенцах, душат струны о гриф. Необъяснимой тревогой вся Крысина сущность выливается звуком в воздух. Невыполненными обязательствами. Неправедными словами. Несбывшимися мечтами. Словно пульс, общий для всех в этом зале, нарывает пунктир из кончика её хвоста. - …я слышу, Рагнарок идёт. И я считаю его шаги. Все Пасынки невольно, на уровне инстинктов, раскрывают пасти, иссушенными глотками орут, стонут, шепчут: - О, Фортуна! Ты прекрасна! О, Фортуна! Но Хикэн зверем чует: эти слова на самом-то деле звучат по-другому. «Славься, Город! Неизменный, славься Город!». Лгать, лгать, лгать. Каждый. Здесь. День за днём. Приучен, обязан. Хикэн вспоминает о Сексте, и ему становится тошно. Он помнит заветы закона. Один из них, второй, гонит его прочь от Седрика Сессо и Пасынков Города. Легенда поднимается и, не таясь, выходит, провожаемый взглядами Вилли и Митчела. Хикэн бредёт, с неба сыплются белые лани. Они пробегают стайками и поодиночке, оседая на фонарях и на коже его плаща. Эта старая ночь с уже посветлевшим небом, эти вдоль и поперёк хоженые дороги, весь этот Город с его вечной ложью – Хикэну так тяжко, будто он несёт всё это на своих плечах. Рэйфель, а после Рэйфло оставили ему этот мир. Только любимое имя не позволяет ему пренебречь этой ношей. Рассвет наступает в секунду. Наводняя дворы, испепеляя тревоги. Становится тихо, словно в руинах. И Хикэн слышит глухие, похожие на ночное дыхание, звуки: «Пахх, пахх, пахх». Так в последний раз преклоняют ветвистые головы лани Хайзена Деборы.