NoTOwn

Дни стали слабее: с полудня солнца не видно. Листья падали, вымок асфальт, птичий гвалт поредел: скоро зима. Да, скоро была зима, в неё, сообщил Медь, лёд встанет, и нигде не пройдут корабли. - Даже в море? – спросил Али, который никогда не видел моря. - А то ж, - кивнул Медь, который тоже не видел. Мила ему об этом напомнила, и они подрались. Тяжело было их оставлять: кроме Флагмана, никого взрослого не было в Топлом. Флагман собрал, что мог, в стенном шкафу, завернул в пакеты: крупу, сухари, один на всех козинак. Без особых надежд козинак спрятал подальше: всё равно за раз выжрут. Миле, как самой смышлёной, наказал приготовить кабачок, который Дайо спёрли у бабок на пригородной платформе. Только на нём, Флагман надеялся, и дотянут до его возвращения. Но потом выкинул все надежды. Снял с плеч и макушки, по голым кустам развесил – обратно нацепит, как вернётся, а пока пусть их ветер полощет, пусть снег простудит, чтоб не жгли сильно. Флагман отправился налегке, всё не взял, что только мог. Хотел – меньше, клал – больше, чтоб теплей и спокойнее было с самых первых шагов, потом вытряс рюкзак до половины, не глядя, застегнул и пошёл. То, без чего ну никак, он положил первым делом, остальное пусть в Топлом останется. - Ходш? – подкараулил у крыльца Киса, в подол куртки вцепился. – Привзи кусна… Он знал, что Флагман уходит на крупное, долгое дело: так уже было, он помнил. На какое, не понимал: ему было десять, а в Топлом он прожил меньше всех. Он ездил в Город только на уроки и обратно, а потом вовсе забросил: не понравилась школа. Медь забирал его завтрак, привозил половину, но Кисе хватало. - Вкусного, - обещал Флагман, снял с себя его руку и прыгнул со ступенек. Большой серый камень, брошенный перед входом, ушёл под воду, но Флагман наизусть помнил, где он, и как на нём устоять. Дальше через Лужу шли паллеты-мостки, брёвна и мешки с галькой, которые всем Топлым спёрли со станции. Флагман пропрыгал по ним, круги по воде пустил и свернул к перелеску. От их станции поезда ходили примерно раз в два часа, а почему до сих пор ходили – вопрос. Ни крупных сёл, ни деревенек, ни заводов не было дальше – ничего интересного. Поэтому Флагман поехал до Города, чтобы там пересесть в сторону краёв побогаче. Куда именно – он не решил. Выбирать мог, конечно, но не хотел. Без улыбки, без ожиданий Флагман шёл в руки фарту, будто говорил: «Я твой, как хочешь меня крути, куда угодно швыряй, а я уж позабочусь, чтоб отъесть кусок пожирнее». В прошлое плавание его гоняло по голым степям, где даже барбарис высох и в пальцах крошился, а Флагман всё одно вернулся с хабаром: припёр в Топлый рулон брезента, завесил им окна и двери, где из-под доскок сквозило, и сделал Крепость теплей. Флагман лучше сдохнет, чем явится с пустыми руками. Флагман старший – значит, должен мелких кормить, греть должен, чтобы не сдохли. Вырастут – легче пойдёт. Цыге уже девять, он тащит в Топлый больше, чем в его годы Флагман: значит, не пропадут. Не пропадут. Подошла электричка, постояла меньше минуты. Флагман глянул на лысый лес, кислую листву из форточки почуял. Зима, скоро зима. Нужно поскорей набрать чего потеплей и вернуться.

***

На Флагмане осталась рубашка директора, прозрачная фуфайка и куртка из бурого кожзама. На ногах - хлопковые шаровары, которые любой ветер насквозь продует, и кроссовки, белые, жмут, каши просят: от Принца достались. С вечера, впотьмах, Флагман нашёл только один носок, который он будет надевать на ноги по очереди, чтобы отогревать то одну, то другую. Носок хороший, шерстяной, двух обычных стоит, и Флагман рад, что хоть один отыскал: вторым пусть в Топлом греются, вспоминают о Флагмане. Он им и свитер оставил – перед самым выходом выложил. Холодно? Холодно, зато зорче будет, новый найдёт. Да и места в рюкзаке побольше. Что у него в рюкзаке? Флагман сел с краю скамейки – мало народа с их глуши днём ездит, весь вагон свободен, где хочешь, там и раскидывайся, перебирай хабар. Вот Флагман и достал из рюкзака всё, что было. Не слишком уж много: горсть сухарей в пакете, футболка с трусами, ком туалетки, накрученной в вокзальном сортире (поскудел, надо в Городе ещё накрутить), зубная щётка – пасту уж он по пути хоботнёт – и деревянный ящик из-под папирос. Тяжёлый, собака, втрое тяжелей всего остального, но и ценней – втрое. Там сокровище Флагмана, его хлеб и ключ к хлебу: там тату-машинка с приблудами. Флагман глянул в окошко, сбрызнутое долгим дождём, шмыгнул и открыл ящик. Укутал машинку в футболку, трусы подоткнул сбоку – чтоб меньше болталась и билась о стенки. Она ему нужна целая, никак её нельзя ни погнуть, ни разбить: без неё не видать Флагману денег. Всё, что он может, он за еду делает, за ночлег, а машинку запускает только за деньги. Пусть небольшие, но – деньги! Всё, что привёз из прошлого раза, Флагман разбил надвое: половину пустил мелким на консервы и обувь, половину заначил. На третьем этаже, в потолочной дырке: привязал к леске пакет, в пакет сунул деньги и камень, и спустил в стену, в пустоту, где сгнил утеплитель. Думал достать, когда прижмёт – как раз к зиме, накупиться жратвой и, может, шерстяной рванью на барахолках. Неделю назад сунулся – а там ни пакета, ни камня. Только леска с гайкой болтается. Видно, чтобы Флагман не искал зря. Чтобы знал: всё, искать нечего. - ГлавГорВокзал, - сказали динамики. Флагман встряхнулся, кинул рюкзак на плечо и вышел на платформу. Курить хотелось ужасно, но в Городе воздух был весь дымный, в него столькими сижками надышали, что вдохнёшь – и как пьяный становишься. Флагман помотал головой, на секунду отвлёкся от мыслей о том, куда ему теперь деваться, и потрогал себя за лицо. Щёки у него горели от ярости. Он узнает, он точно узнает, кто у своих деньги спиздил, и отмудохает гниду до кровавых соплей. Даже Милу. Даже Кису. А уж Цыгу – особенно. Но всё это потом, когда он вернётся. Он посмотрит каждому в глаза, когда в коридоре один на один столкнётся, он послушает, что скажут, приглядится, кто посытей или с обновкой. Он всё узнает – он Флагман, старший в Топлом.

***

За половину броса он взял гитару у парня на Вокзальной площади – всё равно народу в этот час было не ахти. Пробренчал минут сорок, пока не сел без того хриплый голос и не кончилось терпение парня с гитарой. Накидали немного, но куда больше, чем за два часа в любом другом месте. Флагман честно отсчитал половину бумажек парню, всю мелочь сгрёб себе в рукав незаметно, и пошёл полкилометра до прорехи в бетонной ограде. Пробрался на пути, вернулся к платформам и забрался с дальнего края. Какой-то пьяница, видно, пришедший тем же путём, предложил ему закурить, но Флагман отказался. Вместо этого с удовольствием выпил у него газировки: горло ссохлось после песен на площади. Газировка была с сивухой, но Флагману это не минус – хоть отогреется. Задубел на площади, глотка масла клянчила – и получила. Алкаш стоял-шатался: прислониться было не к чему. Минут за пять к ним поднялась парочка студентов и жилистый дачник, но они прошли дальше. Общество пьяницы и ребёнка им было не по душе. Неспешно прибыл поезд, выпустил горстку пассажиров из первых вагонов и замер. Пока не было видно из-за людей в голове, Флагман кивнул пьянице, они отжали двери и забрались внутрь. - Куда едем, дядь? – спросил Флагман. - Ывки, - ответил он, - А ты чей-ткой буш? - Хорошо, дядь, не твой. Алкаш рассмеялся. Его дыхание дало Флагману в нос вторым глотком сивухи, он подумал, припомнил время: народ на скамьях будет, значит, ему не обязательно прикидываться сопровождающим. Поэтому Флагман прошёлся до предпоследнего хвостового – там публика будет похуже, чем в центре – и уселся рядом с дремлющей провинциалкой ископаемого возраста. Бабка тоже была пропитая: других Флагман в ширму не выбирал. Судя по тому, что она не вышла и даже не собиралась, она либо катается, либо отъехала раз навсегда. Флагману подходили оба варианта. Он встал рано, не устал – но скоро начнёт. Силы лучше беречь, всегда беречь, не знаешь, когда пригодятся. Поэтому Флагман устроился на рюкзаке и продремал до самого отправления.

***

Густая, тяжёлая, неподъёмная – плечи сводит – водица у Флагмана в венах. Солёная и маслянистая – он помнил из разбитого рта. В горсти зачерпнёшь – не отцепится, вверх потянешь – не двинется с места. Флагману казалось, он столько мозолей в пузыри стоптал, столько пота со спины выжал, что из этой водицы и взялось Озеро, посреди которого тонет Топлый. Ничего, не потонет. Флагман знал: когда он вернётся, дом будет на месте. Не потому, что много в фундаментах понимал, а потому, что каждому дому на земле – свои корни, а корни Топлого, пусть и молоды, цепче некуда. Только бы в первую неделю всё не сожрали. Флагман не будет злиться: они ещё маленькие. Просто помнит: заначки нет, нечем будет выкупать Али у ментов, если он осоловеет от голода и вразнос пойдёт прежде, чем Флагман вернётся. Так же, как головной вагон обращается хвостовым, едва сменят надписи на кабине, люди становятся взрослыми. Не к себе тянут, а от себя отрывают куски. Флагман не сказать, чтоб выбирал, но по-другому не мог. Его ждут, его провожали и ждут, любят ли? Глупый вопрос. Не нужна любовь, если друг без друга вам чохом загнуться, и только.

***

Тронулись. Флагман проснулся, но голову не поднял. Так и трясся четыре остановки, в полудрёме, от которой башка ноет, как от похмелья. Потом в вагон зашла шеренга народа. Контролёры – понял Флагман. Недалече, раз публики немного: от дальних идут неспешно, шествуют с комфортом, по всем вагонам собираются. А тут, видно, уже успели побегать. Флагман не мог видеть: это всё с хвоста было, а он за вагон до головы. Но он стреляная ушастая тварь, ему приглашений не надо. Взвалив на спину рюкзак, он тронул старуху – из интереса, померла-таки или нет. Её насквозь седая голова в чепчике дёрнулась, на вяленом лице разлепились морщины-глаза. Ничего не спросив, с хрустом разогнувшись, она поперёд Флагмана вывалилась из вагона и припустила по мокрой платформе. Флагман дёрнул за ней, поглядывая в окна, где контролёры. Увидел: две тётки в сером с жёлтой зеброй переходили в их с бабкой вагон. Одна из них смотрела на Флагмана. Он фыркнул и поддал газу. Чего это она? Контролёры обычно не смотрят на зайцев – неприятно, что ничего с ними не сделаешь. А эта смотрела. Не понравился Флагману её взгляд, сразу не понравился. Все свернули в следующий вагон, а Флагман припустил через один. На всякий случай. Поезд не чихнул, не дал свисток, но Флагман уже чувствовал: скоро отправится. Рюкзак колотил его по спине, кроссовки рвались на мысках, но Флагман не тормозил и впрыгнул в вагон, когда двери уже закрывались. Лямки рюкзака прихватило дверьми, но Флагман их в два счёта выдернул: никого не было в тамбуре, и он спокойно взял ножной упор в дверцу. Ноги у Флагмана были сильные, и он верил им: длинные, жилистые, с большими ступнями. Ни разу не подводили. В прошлый поход Флагман не купил себе кроссовки – жалел об этом, случай был хороший, но деньги в Топлом нужнее – и в этот раз был намерен исправиться. Флагман прошёл в вагон, но там все были приличные. Зато в следующем отыскался идеальный кадр: спящий влёжку алкаш. Скамейка напротив была свободна – смрад стоял матёрый – поэтому Флагман разместился с комфортом. Вонь он не любил, но терпел умело, сколько угодно. К тому же, день был не жаркий: поднимала голову осень, студила по полнедели, потом отступала. Хоть в этом Флагману повезло: по жаре обонять алконавтов куда неприятней. Контролёры – санитары колёсные. После них становится чище. Судя по тому, что пьянчугу они оставили, билет у него таки-был. Тем лучше. Флагман устроился поудобней, упёр бошку в стекло и увидел сентябрь, прочесавший лесополосу злобным гребнем ночных холодов.

***

Два года – сколько это? Жизнь – не дни, а то, что мы в них встречаем, и за последние шесть сотен своих Флагман перепробовал едва не все сорта дерьма. Он вырос. Стал сильнее, выносливей, чутче. - …этот? Но недостаточно. Он бы так и дремал, пока не услышал мужской строгий голос и женский, с одышкой: - Ага! Флагман перевёл взгляд от окна в коридор и увидел двух молодых людей в форме, стоящих поперёк прохода. Обернулся – а сзади та самая тётка-контролёрша, с которой он пересёкся взглядами несколько станций назад. - Родители где? – оправдал ожидания мент, хватая Флагмана за плечо. Поймают – смерть. Не ему смерть, а тем, кто за ним. Тем, к кому он не вернётся с едой. Флагман знал: не на кого их оставлять. Флагман помнил. Когда растёшь, кости ломаются и заново строятся, это больно. Нужно много есть и вечно тянет спать, а спать невмочь от зуда. Не расчесать зуд, он внутри – ноет, ноет, не уймётся, пока не вырастешь. Флагман помнил. Когда сильно тяжёлый рюкзак на спину кинешь, ноги гнутся, хребтина трещит. Втроём поскачешь на тонкой сирени – она сложится пополам. Флагман помнил. Когда надо взять, что не по силам ребёнку, только сломаться да вырасти остаётся – больно, как больно! Сто раз больней, чем должно бы. Он не был готов. Он боялся вспоминать не (ч)то другое, до Топлого, а именно эту боль. Никому, никому Флагман такой никогда бы не пожелал. Поэтому он вернётся, чтобы в Топлом был старший, хотя бы пока мелкие не вырастут сами. В свой положенный срок. Поэтому Флагман вырвался, схватил алкаша за подол и крикнул: - Он, он батя, он!!! Батя с тяжёлым мычанием проснулся, отмахнулся от Флагмана – ему прилетело по рёбрам – и поднялся. Флагман захныкал. - Ну, ну… - растерялся первый мент. - Как зовут папу твоего? – спросил второй, недоверчивый, гнида. - Батя! Батька мой! Алкаш стоял, шатаясь, и беспомощно смотрел то на Флагмана, то на ментов, силясь понять, что тут с ним происходит. - А ну-ка, пока, отойди давай… - Не бьёт! – заревел до стекольного звона Флагман. – Не бьёт, не пьёт! Хороший батька! Путите! - Это Ваш ребёнок? – наконец додумался мент. Потянул к Флагману руки на всякий случай. - Р-б-нк… - пытался среагировать алкаш, но получалось из рук вон плохо. - Мой батя, мой! Нет мамки, ток батя! - Он на 48 километре подсел, - включилась, наконец, женщина с соседней лавки. - Сыыыыыын… - мычал алкаш, но Флагман понял: карамба. - Сюда иди, малыш, - решил парень в форме. В окно нельзя – рюкзак в форточку не протиснется. С одной стороны двое в форме, с другой пьяница и широченная тётка. - Нихачуууу! Будь Дайо здесь… - Не укусим, бродяга. Флагман вдохнул, с надрывом – чтоб не напряглись. - Успокойся, потерялся? Пойдём родителей искать! …будь здесь Дайо, хоть вполовину так же злы, как зол Флагман, пахло бы кровью. - Сыыынкаа? Но здесь стоял Флагман. Тратить силы на драку, там более, заведомо гиблую, он был не намерен. - Геморрой тебе в пизду, швабра драная, - сказал Флагман стукачке. Он развернулся, задел алкаша рюкзаком – тот накренился на мусоров и здорово их этим смутил. Флагман пробежал шаг к тётке, та расставила руки, он вскочил на сиденье и по народу пропрыгал мимо неё, рванул дверь и запустил в обратный полёт – чтобы тётке прилетело по пальцам, если следом решит. Потом он нёсся по вагонам, глядя в окно: вспоминал, где он, и скоро ли остановка. За ним хлопали двери: гонят всё-таки, сволочи. Флагман резко тормознул, по сцепке прошёл, туша дыхалку, размеренно миновал тамбур и просканировал сквозь стекло пассажиров вагона. Большинству до него дела не было, но парочка машинально отвлеклась на его появление. Матерясь про себя, Флагман прошёл этот вагон. Каждая жилка в нём горела – бежать, от страха и инерции нужно бежать, пока не поймали, пока не потерял темп. Но Флагман был взрослый. Он держался. Не зря. В следующем вагоне фортуна взяла его за руки, поцеловала – так жарко, что губы ссохлись от восторга. На противоположном конце выступала торговка носками, и все, кто не спрятался в кроссвордах, попались в её хлопко-эластановые сети. Флагман без резких движений вошёл, закинул рюкзак на багажную полку и нырнул под сиденье. Дедок, за коленями которого он спрятался и задвинулся тележкой-каталкой, задорно ему подмигнул. Понял: Флагман играет в прятки. Мало кому Флагман был так же благодарен: через полоивну минуты, которая Флагману тянулась четверть часа, не меньше, двери стукнули. По вагону прошли двое в форме и тётка. За ними – вот уж внезапность! – пёрся алкаш. Может, решил спьяну, что Флагман в самом деле его? Пусть умоется, свинья колдырная. Флагман не его, он ничей, он сам по себе с прицепом к корме, он Флагман Топлого дома. Стукнули двери в конце вагона, жёлтый пролесок за окнами сбросил ход. Флагман подождал, пока двери откроются, сдёрнул рюкзак и пулей вылетел из электрички.

***

Повезло: платформа стояла не в чистом поле с ополчением домиков-полудохликов, а во вполне жилом ПГТ. Влившись в ручеёк местных, Флагман прошатался через переезд и оказался на крохотной площади подГородка. Там были, как и везде, Восьмёрочка, песчаный ринг таксистов и ларёк с овощами. Уже начали призревать первые кабачки, тыквы и прочая радость – истомлённые бабки сидели рядком на тротуаре, выставив плоды пенсионных трудов. Им бы в Город, на Вокзальную, да там гоняют. Флагман сам видел сегодня, как ребята в погонах поднимали старух с брусчатки. Редиска и пучки зелени манили Флагмана до желудочных спазмов, до зуда в дёснах. Он напряг брюхо и прошёл мимо, вместо жратвы прихватив бабкины взгляды на холку. - Гля, Микитишна, ещё один цыган. Когда Флагман будет возвращаться в Топлый, он заедет в местечко навроде этого, но сейчас – немного возьмёт, чисто себе прокормиться. И как взятку к тем, у кого жить будет в Городе. В Городе дорого, дорого в Городе. - И не говори…говёнок… Флагман обернулся, в глаза им глянул, запомнил – и пошёл дальше. Не сказать, чтоб нужно было, но из чего ещё мир складывается – настоящий, злой, искренний мир, в который верить смерти подобно? Полдень Флагман провёл в обходе улочек. Стучался в калитки и спрашивал, есть ли работа за пару десяток. Одному деду перетаскал от колодца полбочки воды за полтинник, второго у него не нашлось, и остаток бочки Флагман оставил дождям. Потом было тухло: бабке на отшибе Флагман подёргал две грядки горчицы, но оплаты не получил, пожал плечами и вышел, подремал за углом, пока бабка не скрылась в берлоге, зашёл обратно и свистнул горсть яблок в соломенной шляпе. Яблоки были жуть кислые, но на завтрак сгодились. Вечер в ПодГородье наступал быстро, поэтому у Восьмёры на площади уже тусили местные алкаши. Тут ему повезло: слово за слово, и вот он, раскинув приблуды на поваленной шине, бьёт водконавту смерть с косой на плече. Маялся долго, но время подгадал идеально: братия ещё не успела пропиться в копейки, и за работу он получил честный аванс, а вторую часть в руках мусолил клиент, скрипя зубами от нетерпения. Не от боли: не похоже, чтобы у него хоть что-то осталось, чтоб её чувствовать. Кровил он прилично – Флагману от пухнущих линий давало брагой в лицо – но у таких здоровье крепче шпал, а уж как заживёт – не его, Флагмана, дело.

***

Когда он оставил восторженных алкашей похмелять товарища со свежей плёнкой на плече, были уже почти сумерки. Тёплые, но Флагман всё равно жуть хотел пить. Вернулся к замеченной на обходе колонке, накачал себе ледяной воды в ладони, вымыл как смог: с песком протёр, отряхнул – и напился. Нутрянку свело: яблоки уже ушли, а больше жрать было нечего. Флагман посмотрел на пять мятых соток, сложил их все и упрятал в трусы, сбоку: там был специальный карман. Рановато ему пока было тратиться. Хотелось чин-чинарём в Восьмёру зайти и взять там батон белого – недорого б вышло, совсем грошики, а так на сутки без малого хватит, а то и на больше, если не потеть сильно…но Флагман плюнул в этот голосок, желчно плюнул, чтоб заткнулся наверняка. Нельзя давать слабину, если знаешь, что справишься, пусть и немалыми силами. А если глянуть, какими, не так уж они велики. Всего-то: глянуть, когда электричка, прокемарить полчасика с рюкзаком на груди, встать в закат и по пути на платформу стянуть огурец с прилавка ОВОЩЕЙ-ФРУКТОВ. На платформе Флагмана встретил парень-цыган. Видно, о нём бабки брехали. Он метил на тот же поезд, что Флагман, а двум шакалам в одном составе не дышится. Решили на цуефа, Флагман продул – чёрт побери, всегда найдётся тот, кто лучше тебя в твоём ремесле! – и остался ждать следующей. Пекло по-летнему, остатками августа. Может, последними. Раньше Флагман забрался бы под платформу – переждать – но тогда стоял и впитывал тепло, под кожу прятал, чтобы зимой будить и греться им, когда совсем околеет. Едва загудело по рельсам, он метнулся на площадь, в открытую спёр у психоватой аборигенки кабачок – огромный, на весь рюкзак – и влетел в состав под её вопли. За ним в двери вскочил косой дождь, захмурело снаружи – так быстро, что перрон Флагман помнил ярким, как в полдень, а из окон электрички увидел сентябрь, затёрший небо под корень. Народу было немного – самую жирную электричку цыган урвал, знал, падла, что делает. Поэтому Флагман поканючил пару вагонов, нашёл тот, в котором лампы были потише, и, отыскав спящую дачницу с баррикадой баулов, завалился на соседнее с ней сиденье. Там Флагман уселся, нахохлился – по полу дуло – и стал смотреть в окно. Глаза, уставшие от работы над алкашовым плечом, отдыхали на тёмной зелени. Солнца не было видно, только серебряная рельса бежала за составом и блестела от влаги. Флагману нельзя было спать, но жутко хотелось. Он достал огурец из внутреннего кармана, протёр рукавом и сжевал, вдумчиво, изо всех сил держась: дольше жуёшь – голод сотрёшь. Огурец был с горчинкой, за что Флагман был благодарен: хоть не сплошная вода. За окном шли мелкой рябью болотца и речки, темнело минута к минуте, и в Городе, Флагман знал, дня ему было уже не застать. Но это ничего. В Городе ночь не страшна, в ней кто-то живёт, а значит, есть, что надыбать. Там и мрака хорошего не найти: фонари и витрины, и небо в пятнах от света, и не бываешь один в Городе, как в темноте там, где Он кончается. Флагман знает, Флагман так вырос. Когда-то давно ему говорили лечь спать в это время, но уже тысячу, кажется, лет Флагман не слышал такого. Хотя Флагман при желании посчитает и скажет примерно, сколько прошло дней, меньше этот срок не станет. В конце концов, ни календарями, ни сантиметрами в холке, никакими координатами времени и пространства не измерить, как мы растём.

***

Внизу дышала трава, темнея и тяжелея от ливня. Флагман к стеклу приник, холодом обжёгся и всё ж не отлип, он вдруг подумал: а если вдруг он не вернётся? Если вдруг сейчас ему скажут, что в Топлый пришёл кто-то взрослый, кто обо всём позаботится, и Флагману можно не возвращаться? Он бы стал делать – что? Что захочет? А чего он хочет, он, Флагман, сам для себя? Озноб прошиб его, Флагман соскрёб его с плеч ногтями и сколупнул из-под ногтей на пол, ноги поджал брезгливо, чтоб к щиколоткам не пристал. Волнами, ленивыми, нежными, колыхалась трава вдоль путей. В это море ступить – нырнуть с насыпи, вынырнуть на просёлоку мокрым насквозь, знать – океан этот не перейти за всю жизнь, и всё же пуститься в кругосветное плаванье. Вот, чего хотел бы Флагман. Пряжка рюкзака кольнула его в живот. Трюм, капитан, трюм пуст – никому, кроме Флагмана, его не набить. Красные огни переездов, люди с зонтиками, окна, горящие в деревянных посёлках – всё кончится через пару часов, будут улицы и урчащее брюхо, собственное Флагман перетерпит, будто его и нет, но те, которые в Топлом, так же, как он, голодны. Поэтому Флагман постарается, как и всегда, нахапать побольше. За вокзалом он не присядет – значит, пора отдохнуть. Запасти силы, всё, что можно, выжать из тряских сидений и ламп, шумящих в ушах. Флагман переложил на коленях рюкзак – чтобы и кабачок не помялся, и ящик пузо не резал. Бабка напротив пахла квашеной капустой и крахмалом. Так, наверное, пахнут все старики – подумал Флагман. А он будет? Если будет, значит, всё-таки доживёт, но эти мысли были такие прозрачные, будто и не о нём самом вовсе, они стекали по нему, как вода по стёклам снаружи, а он смотрел сквозь них и видел мокрый лес. Уже скоро небо с кромкой деревьев сольётся, затушует закатное зарево, но Флагман этого не увидит. Лампы казались ему всё тусклее, доска сидения – мягче, и он убаюкался в сон, зная, что вечерами на Город нет контролёров.

***

Во сне Флагман увидел свой гамак, оставленный в Топлом. Совсем скоро он снова станет ему мал, и придётся в длину подплетать – но это ждёт до весны. Увидел комнату в полосках обоев, побуревших от сырости. Ржавые пятна там, где в них были гвозди, где они отвалились под весом дорожных знаков, свинченных со столбов. Отпечатки жирных ладоней, царапины от ногтей вдоль всех стен – Медь развлекался – на высоте метра от пола. Столешницу на подоконнике: чтобы удобно было сидеть или спать, глядя на Лужу. Пьяные строфы Принца на стенах. Кучки хлама по углам. Рояль. Большой, чёрный рояль, Флагман помнил, как на нём играла их воспитательница, молодая женщина с чёлкой и в клетчатом платье, от него ещё пахло котом, а в карманах лежало затяжное печенье… Флагману приснилось пустое утро, которого он и не помнил. Приснилось ощущение молоточков в руках и скрежет струн в непослушных пальцах. Флагману приснилось, как он с кем-то ругается – в последний раз.

***

- Бах! – сказала форточка, захлопнувшись от встречного поезда. Флагман проснулся, подгрёб рюкзак под себя поплотней – тепло поберечь – и присмотрелся к наруже. Не узнал ничего, но и не растерялся: не самое знакомое направление. Дождался платформы, прочитал, припомнил – минут двадцать до Города. Больше часа проспал, можно было б ещё, но тогда голову затуманит, а Флагману такого не надо. Поэтому он подождал, пока утихнет посонная мерзляка, хрустнул спиной, размял ноги, прошёлся по вагону и вытащил из щели между пустым сиденьем и стенкой свёрнутый журнальчик кроссвордов. Вернулся к спящей мадаме и засел изучать печатный слог до самого вокзала. Когда они тормознули, на соседний путь прибыл скоростной поезд из аэропорта. Флагман посмотрел на его яркие вагоны, на проводниц в новенькой форме, прибился к толпе, которая из него повалила – очень деловой, богато пахнущей толпе – и вслед за дядькой в костюме зашёл обратно в поезд. Проводница спросила его, забыл ли он что, дядька ответил: да, забыл, но Флагман, не сбавив шагу, двинул сковзь состав и, увидев на одном из кресел фирменный плед ГорЖелДора, схватил его, свернул под кожанку и дал дёру. Дежурили у турникетов сегодня какие-то новички: когда он просочился за кем-то, погнали его и гнали целую станцию: от Вокзальной донеслись до Ростры, а чуть дальше, где Литейная сворачивала к Главке, Флагман затерялся в толпе. Народу шло прилично: лиловый вечер, густой и душный, брал Город в тиски и жал, жал, бежать было душно… В БакМаке у Пятака Флагман на полчаса окопался в сортире: справил все нужды, подавленные за за день, сковырнул ногтем скважину пластиковой держалки с бумагой и вынул оттуда почти полный рулон. Захлопнул держалку обратно и как следует вымыл всё, что смог, под холодной водой. Здесь она казалась теплее, чем из скважины днём, но всё равно пробирала ознобом. Флагман понял, что мёрзнет – то ли не жрал, как положено, то ли похолодало. Да, похолодало. Теперь день ко дню лето растает в воздухе, и Флагман забудет, как это: не мёрзнуть. Но потом придёт весна, и подрастут мелкие, а пока – Флагман завернулся было в плед, но опомнился, снял его и убрал к рулону в рюкзак – надо бы привыкать к холодам.