NoTOwn

Сонная Крыса промозгло замёрзла. В зале темно, Сессо не включает свет. Из-под высокой двери вьётся сквозняк, Крысе так зябко, что она даже не хочет встать, чтобы заткнуть его тряпкой. Всё её тело бьёт дрожь – холод близко к костям. Она не может унять её. Она не открывает глаз и не жмурит – перед ней полоска грязного пола цвета наружного неба: сизо-серый шифер. Она смотрит, и фиолетовые нотки пробиваются вверх в этом мутном коктейле. Крысе безумно хочется затянуться. Желанием обжигает горло, но уже не впервой – она знает, это отпустит. Куда ей курить. Здесь не в никотине жажда – в том диком, циничном токе, что заставляет её бежать мыслями дальше, не останавливаясь на раздумья. На костлявых плечах только извечная футболка да куртка из затёртой кожи. Металлические заклёпки не греют взгляд – они тусклым мерцанием отражают зиму. Ноги промёрзли так сильно, что Крыса уже их не чувствует – во мраке зала погасли красные кеды. Крыса сгорбилась и сжалась в комок. Чувствует подбородком острые свои колени. Здесь нет никого, кроме неё - Седрик ушёл, и она здесь одна. Долговязая кривая фигура сидит у стены – и на её затуманенный бредом рассудок снисходят воспоминания. Льются они медовым светлым лучом. Крыса поднимает серую морду и отдаётся им: оживают её черты под ладонью ласкового уюта детства. Она видит себя. Сколько ей лет? Её правое ухо цело, в левом нет трёх колец. Хвост тоже в порядке: Крыса улыбается, смотря на кисточку на конце. Она любила играть ей. И, как Лев Изумрудного Города, утирать ею слёзы. Щекотать шеи. Отгонять комаров. Крыса смотрит на Мышку и готова рыдать. Ей так сладостно-больно, как мало кому бывает. Это счастье прошедшего. Это горечь утерянного. Это те дни, которые она никогда не сможет ни забыть, ни пережить вновь. В тех днях не дуют сквозняки из-под двери. Только из форточек, что можно закрыть. Там её мать стоит и варит какао, такой тёплый и сладкий. О, Крыса до сих пор помнит его вкус. Изнемогая от холода, не унимая сведённые челюсти, несчастная серая крыса плачет, и слёзы замерзают на её коленях. Она чувствует запах дома. Шерсть школьной поношенной формы. Гладкость белых рубашек, отглаженных только-только, ещё хранящих на себе прикосновение утюга. Чувствует под пальцами детские книги и тетради в обложках. Слышит звон золоченой копилки. Помнит тысячи мелочей, закопанных ею в саду – стёкла зелёных бутылок, шарики, штучки. Помнит купленные ей мячики-прыгуны. Своего плюшевого зверя Энки. Цветные карандаши. Чужую одежду на вырост. Распахиваются её глаза. Застывают слёзы. Она помнит тепло её рук. Материнских ладоней. Шершавые внутри и изрезанные канатами вен снаружи. Синими, тёмными. Покрытые ровным загаром, в мозолях и шрамиках, широкие, сильные руки. Чуть не сгорает у Крысы язык, отрываясь от мяса гортани, тяжёлым, едким, натужным пламенем. Руки, что гладили по голове, мяли плечи, держали локти. Руки жёсткие и мягкие. Руки бившие и ласкавшие. Крыса не знала, что в ней осталось столько слёз. Из-за соплей ей теперь трудно дышать, она открывает рот – и оттуда выпархивает белое облачко. Она забывается сном. Зал полнится, ширится, растёт. Десятки существ приползают сюда поделиться теплом и забрать свою долю. Горят лампы, но мало – разгонять полумрак по углам едва могут они. Всё гудит равномерными волнами – нахлынет-отхлынет и снова. Людям тепло, их согревает стакан и чувство локтя. Они шумят и смеются. Они каждый по-своему прогоняют отсюда зиму. Они вместе – и немного разные. И только у самой дальней стены на дырявом диване, поджав под себя ноги-жерди, скукожилась Крыса, совсем неприметная и, может быть, мёртвая – она безумно тихо дышит. Приходит Пёс, озирается, вырывает бармена из суеты за столом – тот приносит тюк одеял и качает головой, но не останавливает парнишку. Не убивает добро, как Оонаги завещал. Пёс укрывает холодную Крысу заботой и пледами – и уходит, отозванный прочь друзьями в их круг. Мелькают весёлые-грустные тени, рождаются мысли, пенится жизнь. За стенами воет Зима – она, злобная, рвётся сюда, но под дверь кто-то всё же подоткнул половую тряпку, а холод внутри умирает в спиртованных лёгких, корчится метаморфозами и пьянится вином. Причём самым дешёвым. Крыса сидит в углу, одна-одинёшенька, так, как и кажется нужным. В её голове яркие всплески родного уюта. Сознанием она купается в них, но от тела приходят неутешительные – и противно-живые вести: холодно, и кеды надо почистить. А она, с почему-то не острой мордой, мечется внутри грёз, и испуганно плачет в себе: Мама, где ты?