оттеночное.

Кристин, пожалуй, была странной девушкой. Не странной в смысле танцев на крыше уезжающего грузовика, не странной — бегающей по главной площади города в носках и с банным веником, а… непонятной скорее, настороженной немного, будто закрытой ото всех, но одновременно с распахнутой душой, так, для маскировки — вот, смотрите, знаю, что в открытые двери никто не лезет, так что я раскрою их, позволю увидеть, что там — внутри, но зайти ты не сможешь. Тебе не захочется. Крис — сократить имя получается на удивление быстро и легко, не играла на публику, не притворялась и не увиливала, но сама она оставалась обособленной — непонятой и непонятной, противоречивой, но не двуличной, разъедающей, раздразнивающей душу контрастом улыбки и сжатых кулаков, сменяющихся за секунду. Кастиэль бесится, не понимает ее, а себя — в первую очередь, ищет выходы, а после — снова загоняет себя в ту же самую ловушку, которой так настойчиво пытался избегать. А Кристин снова шагает на грани привычного и необъяснимого, то заковываясь в стальную броню и выпуская длинные, впивающиеся в самое сердце иголки, то, будто бы поворачиваясь другим, неосвещенным боком — ранимую, поэтическую натуру. Плюшевый заяц, завернувшийся в противотанковую бронь. Спокойствие со стальными кулаками. Не двуличие — многогранная натура, сочетающая в себе язвительность и открытость, милосердие — с выносом смертного приговора. Кастиэль, сжимая кулаки, лихорадочно ищет ответ на вопрос, спрашивая даже не у Крис, а у себя — почему ты такая? А почему такой же я? Он ведь такой же — на контрастах весь, на иголках, будто бы колодой карт раскрываясь перед игроком — как повезет. Он так же влюблен в непонятную девушку, одновременно практически ненавидя ее за непонятность… или же похожесть на себя? Крис ему нравилась такой — сочетающей в себе женственность и мужественность, упрямой, но уступчивой, язвительной, но сдержанной, впечатлительной, но спокойной, будто бы сам двуликий Янус поцеловал ее в макушку и дал перенять свой дар. Это влекло, но и бесило: Кастиэль ненавидел чувствовать себя мотыльком, который летит на огонь, зная, что его ждет неминуемая погибель. Крис, кажется, думает точно так же. Думает она или нет — вопрос обесценивается сам собой, когда девушка незаметно проскальзывает ему за спину во время одиночной репетиции в подвале и кладет руки на струны. Кастиэль мгновенно поворачивается, практически прижимая ее к себе, ведет пальцами левой руки по едва заметным веснушкам, по трем шрамам, о чьих происхождении Кристин так ни разу и не обмолвилась, зарывается пальцами в волосы — так непривычно короткие и светлые, пацанские, заменившие длинные густые пряди рыжих волос, вглядывается во что-то, ищет. Девушка молчит, не дрогнув и мускулом на лице, а Кастиэль, вздыхая, крепко прижимает ее к груди, зарываясь носом в волосы — тоже контрастные, как все, что с ними происходит, и думает, что даже огонь для мотылька может стать не таким губительным, но главное — не оставить после костра пепелище с тлеющими угольками. Чтобы это выяснить, нужно как раз и полететь на огонь. Хоть раз. Неизвестность концовки пугает, но одновременно и роняет в душу семя предвкушения. У всех есть свои демоны, вот только Кас так и не смог понять, почему у его персонального демона оказались такие светлые серые глаза и красивые песни.