Звезда

      Я знал, что у него СПИД. Да это все знали. Это был общий секрет. Секрет… Как там его Тамара называла? Что-то с шинелью связано. Это когда все всё знают, но делают вид, что ничего этого нет.       Я ни разу не слышал, чтобы хоть кто-нибудь говорил об этом прямо: в курилке, например, или в крохотном закутке, где мы ели, или в приёмной, в те моменты, когда там не толкались клиенты и курьеры. Но стоило Тимохе появиться на пороге своего кабинетика, как коридор пустел – работнички тут же исчезали по срочно придуманным неотложным делам. Когда же он заходил к нам в комнату за чем-нибудь, то все, точно по команде, сразу опускали головы и делали вид, что очень сильно работают. Я же, наоборот, надолго зависал, разглядывая его – впервые близко видел спидоносца. Понимал, что пялюсь как на зверушку в зоопарке, но всё равно не мог заставить себя не смотреть. Тимоха уходил, и народ брезгливо кривился, выдыхая: я прям слышал этот выдох облегчения. И опять всё вокруг становилось нормальным, до следующего раза, который мог случиться ещё очень нескоро – бывало, мы не видели его неделями.       В целом наша контора мне нравилась. Название, правда, слишком выпендрёжное – «Звезда». Как мне объяснили, в переводе на русский это имя матери нашего шефа. Понимать я лучше не стал – зачем так называть свою фирму? – но хозяин-барин. А Тахир и впрямь вёл себя как какой-то помещик: требовал от нас стопроцентного подчинения и хотел ещё больше денег и известности. Наверное, у него получалось, потому что его боялись и старались работать по-нормальному. Зарплата была не ахти, но к ней за усердие полагались надбавки. У особо прилежных они тянули на вторую зарплату.       От настоящей типографии мы отличались лишь квадратными метрами. Брошюровка, тиражирование, календари всякие, плакаты, вырубка – столько всего, что я даже не сразу всё запомнил. А к лету в пока пустовавшем левом крыле здания Тахир собирался открыть крошечное издательство. Да по всему моё новое место работы оказалось не в пример солиднее других. Я здесь уже второй месяц и всерьёз рассчитывал задержаться подольше.       Как я выяснил, все, кто следил за техникой до меня, исчезали сразу после первой серьёзной поломки. Почему я всё ещё работал? Потому что просёк – кроме канцелярии и расходников Тахир не будет тратиться ни на что другое. Поэтому я не выносил ему мозг: тупо чинил дряхлые раритеты, пока они ещё могли чиниться, и не заикался об их замене.       Закончив училище, я только и делал, что занимался ремонтом техники, как раз по своей специальности. Однако в «Звезде» я впервые в одиночку отвечал за оборудование, а значит, в первый раз назывался красиво – менеджер. Позже, втянувшись в работу, я, конечно, понял, что я менеджер старой рухляди, а не оборудования. Тахир Саитович, великий экономист, использовал лишь старые машины. Но встречались и совсем динозавры. В один из дней, разобрав тигель чуть ни до винтика и увидев выбитые цифры года на станине, я не поверил своим глазам – надо же, какая древность! Получается, что фирмы, выпустившей его, давно не существовало. Кажется, про неё нам во время учёбы рассказывали: говорили, что надёжная была, но все равно копыта откинула. Теперь верю: полиграфические ископаемые стойко держали удар и продолжали нормально так обеспечивать нас баблом раз в месяц. Так почему бы здесь не закрепиться? По моим прикидкам, к этому всё шло, вот только этот парень…       Он здо́рово нервировал. Я не очень-то разбирался в его болезни, знал лишь, что как ни лечись, всё равно сдохнешь. Если честно, мне было плевать на него: по работе мы с ним никак не пересекались, ни с какими вопросами он не лез, и видел я его толком несколько раз. А потому не всё ли равно, что там у него в венах вместе с кровью? Если бы не одно но. Вот это точно полный пиздец! Тимоха был геем, причём явным пассивом. Ошибки быть не могло: личико, голос, повадки. Да и не нужен мне его фасад – я чуть не по запаху мог сразу срисовать своего, с которым «одной крови». Только одной крови с этим быть не хотелось, что я дурак, что ли? Он для меня вроде живого примера, как можно закончить, продолжая и дальше без разбора шпилить парней.       Я и не вспомню, от кого я впервые услышал, что он болен. И слышал ли вообще? Иногда казалось, что, придя сюда работать, я словно бы оказался в какой-то секте, будто бы нами управлял грёбаный коллективный разум: то, что знал один, без особых рассказов становилось вдруг известно всем.       Тимоха почти всё время сидел в своём кабинете. Не кабинет, так, комнатушка, и занимался разными подсчётами: заказы, зарплата. Изредка он делал на нашем ксероксе копию каких-то здоровенных таблиц или брал с Леркиной этажерки пачку бумаги. Его, понятное дело, не любили, но не любили как-то вяло. Будто бы тот самый коллективный разум сдерживал, не давал развернуться вовсю. Хотя чего уж тут, сдерживал вполне конкретный разум – Тахир. Зачем и как он это делал, я сначала не понимал: лекций про «возлюби ближнего» он нам не читал, к Тимохе относился никак и в кабинет к нему практически не заходил. Я спрашивал у наших, почему он просто не уволил спидника, сразу как узнал – ответа они не знали. Зато рассказали, как быстро Тахир вышвырнул двух Свет, что, не разобравшись в ситуации, стали при встрече тыкать в Тимоху пальцами, закатывать глаза и даже обзывать. В довершении они отправились «лечить» Тахира: вроде бы за таких больных сотрудников можно огрести какой-то огромный штраф от проверяющих. Что он им ответил – никто не узнал, но на следующий день их столы оказались пустыми. Гошка, как самый смелый, тут же позвонил одной из Свет, к которой клеился: наслушался рыданий и мата. Информации – ноль.       И с тех самых пор никто не то что косо, а вообще никак не смотрел на Тимоху – игнорили по полной программе. Будто вокруг него соорудили здоровенный забор из кольев, и никому не хотелось, чтобы его голова в один прекрасный день оказалась на очередном колу. Две башки там уже были.       С ним и раньше-то не особенно общались: на обед не звали, чтобы не заразиться, и ему приходилось есть в своей комнате, после работы не ждали, чтобы вместе со всеми дотащиться до метро. Никто и не видел, когда он уходил и каким транспортом добирался домой. Теперь же он стал пустым местом. Лишь когда Тимоха с кем-то заговаривал, приходилось отвечать – трусили, что до шефа дойдёт. Вдруг уволит?       В шесть вечера наша контора обычно пустела. Я ждал этого времени – не переваривал суету. Клиенты, заказы, поставщики, кто-то из наших ползает в высоченных стопках из коробок, приминая пустые упаковки и рассовывая их по ещё не занятым углам… Если текущий ремонт не требовался кровь из носа, то я занимался починкой, когда оставался в офисе один: никому не мешал, а главное – никто не мешал мне. Включал музыку и возился с одним из трёх ксероксов или брошюровщиком, или, если совсем не везло, то разбирал Бостич – проволокошвейный агрегат портил мне жизнь больше всех остальных. Натягивал перчатки и, пытаясь подпевать колонкам или переорать их, смотря по настроению, приступал к починке.       Сегодня из колонок надрывался Таки. Для меня его Антидот вне конкуренции уже третий день. Жаль, что громче не сделать. Значит, мне оживлять цветной ксерокс, а на десерт – Таки.       Закончив с ремонтом, я выключил технику и ещё какое-то время копался в своём телефоне – идти домой было неохота. Зависнув пальцем над Перцами и решая, удалить древнюю Калифорникейшен или оставить, я услышал шаги за спиной. С интересом повернулся на звук. Гошка постоянно стебался над какой-то уборщицей: над манерой говорить, одеваться и даже ходить. Я не видел её ни разу и с чего-то решил, что это она.       – Ой, я думал, что здесь один, – проблеял наш спидник, застыв в дверях.       Взгляд замороженный, испуганный. И если я чутка прибавлю жести, надумав что-то сказать, то он просто грохнется замертво. Но стращать парня было неохота.       – Ща ухожу, – прохрипел я севшим после подпевок Таки голосом, и встал.       За всё время моей работы здесь я разговаривал с ним впервые – непривычно как-то. Захотелось встряхнуться точно мокрой псине. Вместо этого я зачем-то снова включил ксерокс и прогнал пару листов, типа проверил, как он работает.       – Нормально? – прозвучало неожиданно из-за спины.       Я дёрнулся и воткнулся в этого недоделыша, каким-то макаром оказавшегося рядом со мной.       – Блядь! Напугал! Какого ты топчешься за спиной? – Я думал, он уже слинял.       – Извини.       У Тимохи был такой жалкий и испуганный вид, словно не он, а я подкрался к нему сзади, чтобы сожрать бедного.       – Ты чего пришёл? Хотел чего-то, так делай, я не съем тебя!       Больше от страха – вот он стоит рядом, наглядный пример того, как я могу кончить, – чем от того, что и впрямь захотел ему помочь, я чуть не вырвал из его рук стопку каких-то бумаг и заложил её в ксерокс.       – Сколько тебе надо копий?       – Мне вообще-то сброшюровать... Верни документы, – продребезжал он в ответ.       Ощущая себя придурком, я отошёл в сторону, давая ему возможность забрать бумажки. Чтобы как-то исправить ситуацию, уточнил:       – Сам сделаешь?       То, как Тимоха держал свои листки, выравнивал их, постукивая по ксероксу, мялся, продолжая стоять на месте…       – Не умеешь?       – Раньше у нас брошюратор другой стоял, а на этом я не пробовал ещё.       – Значит, остальную технику всю изучил?       Я представил, как он в опустевшем офисе осваивает все агрегаты подряд. Смешно. И главное – зачем?       – Да, – просто ответил он, – изучил. Только со скобами у меня не очень, всё время застревают. Выковыривать приходится.       – Боишься пораниться? – выпалил я.       И видя его ошарашенное лицо, понял, что ляпнул. Теперь я точно полный дебил.       – Ну да. – Он опустил голову.       От стыда я хотел оказаться подальше отсюда, но как теперь уйти? Да и как бросишь его тут одного, неумёху.       – Давай сделаю.       Через минуту, сунув небольшую брошюрку ему в руки, я был уже на улице. Сбежал, будто бы он гнался за мной, чтобы ткнуть меня в то, какой я придурок.       На следующий день в офисе я весь день вскидывал голову на звук открывающейся двери. Стрёмно. Вдруг он зайдёт, заговорит со мной и все узнают, что я вчера оставался с ним вдвоём в конторе? Но день прошёл спокойно, видно, Тимоха, сделав брошюру, выполнил программу максимум по выходу из своей каморки ещё на неделю вперёд. Но я всё-таки решил перестать задерживаться после работы.       Решить-то я решил, но забыл про Тахира и его издательство, что он планировал открыть. Снег стаял, почки-листочки вот-вот попрут, май весь в праздниках пролетит и не заметишь – только успевай просыхать. Когда там оно должно заработать, это издательство? А я в новом крыле был всего пару раз. Пора сходить, сервер погонять, тем более что шеф сегодня ненавязчиво поинтересовался у меня продвижением работ. Два раза намекать не надо – надо идти и двигать эти самые работы.       Про Тимоху я, по правде, и думать забыл. С того дня, как помог ему, прошёл почти месяц. Он заходил к нам за это время лишь однажды, что-то спросил у Гошки, нашего бессменного спеца по календарям и ламинированию, и сразу ушёл, даже не взглянув на меня. Постепенно я перестал напрягаться, видя, как открывается дверь – с Тимохой по доброй воле разговаривать не будут, сам он тоже вряд ли к кому подойдёт душу излить, а значит, никто ни о чём не узнает.       Однако сегодня, зайдя в гулкое, пахнущее побелкой помещение будущего издательства и оглядев практически пустое пространство, мне сразу вспомнился наш нелепый с Тимохой диалог: зашуганный парень и я – тупой и ещё тупее тупого. Не хотел бы я снова встречаться с ним, даже просто разговаривать не хотел! Тут ещё Тамара, любительница сочинять про всех небылицы, стала оставаться после работы: убиралась в конторе вместо заболевшей, так до сих пор и не виденной мной уборщицы. Попади мы ей на глаза… На следующий день расспросы от одних, показушный фэйспалм у других обеспечены. Гошка глумиться начнёт, деда, нашего главнюка по вёрстке, вообще кондратий хватит. А уж причитания курицы-Леры, переплётных дел мастерицы, мне хуже рвотного. Факт, напридумывают чёрт знает что!       Хотя в глубине души я знал, что убирать новое крыло Тамара не пойдёт – не требуется пока. Так что стращал я себя зря. «Да что я из-за этого придурка волнуюсь! Всё сделаю и уйду, я вообще-то тут работаю». Успокоившись, я врубил музыку и включил сервак.       Провозившись гораздо дольше, чем планировал, и собираясь сворачиваться, услышал, как музыка за моей спиной внезапно стала тише.       – Привет.       Ну конечно, кто ж это ещё может быть! Тимоха. За каким он выполз из своей каморки? Здесь и батареи не работают – дубак нормальный такой, и из техники ничего кроме компов нет, что он тут забыл? Какого хрена он вообще лезет – трогает мою музыку. Мою!       – Я тебе мешаю, что ли? – еле сдержался я.       Меня взбесило, что он вёл себя так, будто он здесь главный: припёрся без приглашения, распоряжается.       – Извини, я помешал тебе.       Он слишком быстро развернулся к колонкам, наверное, хотел звук вернуть на место, но, не рассчитав, сбил одну из них рукой. Грохнув корпусом, она, помоталась и повисла, натянув тонкий провод. Лицо у Тимохи вспыхнуло, показалось, что он сейчас слезу пустит, но рассмотреть я не успел – бедолага, суетясь, кинулся восстанавливать порушенное. По очередному грохоту и резко наступившей тишине, я понял, что провод всё-таки оборвался. Тимоха поднял колонку, поднёс к глазам и принялся тыкать концом проводка в заднюю стенку. У него не получалось. Он что-то там разглядывал и снова тыкал. Я глядел на его дрожащие руки, и меня, как ни странно, отпустило. Всё сразу показалось таким неважным: и моё «вдруг кто-то что-то узнает», и его мандраж из-за выдранных проводов. Голова стала пустой и лёгкой. Я с силой повёл плечами, распрямился. Захотелось что-то такое сказать, чтобы и Тимохе полегчало, чтобы он забил наконец на эти колонки и расслабился.       – Ты так ненавидишь Гринов? – Это я типа шутканул.       – Нет, – он вскинул на меня взгляд, – их я иногда слушаю.       – Иногда? А что не «иногда»?       Так и ждал, что он сейчас загнёт что-то блевотно-классическое.       – Тебе такое не понравится. Кабалье, например.       – Это кто? – из вежливости уточнил я, понимая, что не ошибся – муть какую-то хавает.       – Может, знаешь, она ещё с солистом Квин пела? Барселону.       Меркьюри я ещё в училище себе закачал, но чтобы с ним кто-то ещё пел?.. И Кабалье, получается, баба, что ли?       – Вроде, – соврал я. – Так ты чего громкость-то кинулся убавлять?       – Просто не хотел тебя напугать. Вдруг ты снова не услышишь, как я подхожу?       – Напугать?..       Я едва сдержал смех. Да что там смех – ржать тянуло. С его детского ответа, со своего тупого страха и какого-то мутного напряжения: он же не трахаться предлагает, человек зашёл поговорить, а я успел накрутить себя.       – А хотел чего, снова техника понадобилась?       – Нет, – он поставил умершую колонку на стол и вроде как улыбнулся. – Я тебя не поблагодарил тогда. Вот и… заглянул, на звук.       Хотелось, чтобы он перестал нести всю эту вежливую ерунду и сказал что-нибудь другое, настоящее, без всяких этих «спасибо-не хотел-извини».       – Ты уже уходишь? – Тимоха показал подбородком на затихший сервер.       – Я – всё. А ты чего сидишь на работе?       – У меня график такой, и нравится, когда никого нет.       Сам не знаю почему я вдруг ляпнул:       – Тебе очень страшно?       – Мне?.. Почему? Ты имеешь в виду – одному на работе?       – Ну, ты же... – я привычно почувствовал себя придурком, но отступать было поздно, – ты же болеешь.       – А-а... Ты про это, – он кисло улыбнулся. – Для того чтобы испытывать страх, необязательно болеть.       – Красиво загнул. Философ?       – Приходится. Меня Тим зовут. Ты – Глеб?       Он так жадно ждал ответа, что я задумался: он просто уточняет имя или знакомится? Но всё же есть в бумажках, в которых он копается у себя в кабинете, значит… знакомится. Зачем? И если я ему отвечу сейчас, то что это будет значить? Ничего не придумав, кивнул. Это ведь не совсем ответ?       С того самого якобы знакомства я только и думал о нём. Как он живёт, с кем? Что ест? Надо ли ему какое-то особое питание? Знают ли его родители, друзья, что он болен? И есть ли у него вообще друзья, остались после такого? Ему можно бриться станком? А если он порежется, что тогда?       Особенно часто я думал про то, как он обходится без секса. До конца жизни ни с кем не потрахаться! Как выдержать-то?! Купить резиновый член и долбить себя? Мерзость! Всякие там игрушечные причиндалы я не понимал и не любил. Как он в принципе собирается так жить? Хотя сколько ему осталось. Как ни крути, ни с кем нельзя – предохраняйся, не предохраняйся, всё равно заразишь кого-нибудь, это ж ясно как день! Значит, одна сплошная дрочка. Эдак себе и руку, и член в кровь сотрёшь.       Я, словно впервые, рассматривал всех, с кем я работал. Чтобы они делали, будь у них СПИД? Лера точно бы с моста сиганула, исстрадалась бы вся, изнылась и спрыгнула. Гошка?.. Ясен пень, ржать бы стал меньше. Вот Тамару было бы жалко: муж – больной задрот, детей то ли двое, то ли трое, вечно школу на уши ставят. Она продолжала бы всех тянуть, плевать, что помирать не сегодня-завтра. А уж Гаврилович вряд ли бы изменился: всё также бухтел бы про политику и ругал цены. До сорока лучше не доживать, чтобы таким не стать.       Как бы повёл себя я, прикинуть не получалось. Такого «счастья» не хотелось. И как бы Тим не старался, что бы ни надумал, типа про дружбу нашу – я готов был только разговаривать с ним, иногда. Представляя, как ему здесь – вроде среди людей, а на деле – в пустыне, жалко его становилось, ну, как уличного щенка, грязного и лишайного… Никто ни погладит, ни покормит – заразный.       А в один слишком долгий вечер я открыл первый попавшийся сайт про СПИД. Почитал, дошёл до места, где говорилось про бесполезность презерватива, и закрыл нахуй! В пизду всё!       Я орал с Горшком про мужиков с мясом и жалел, что нет сейчас у меня ни того, ни другого. Потом, решив дать отдых горлу, заполнил журнал: даты заправки и замены картриджей, все, какие смог вспомнить. На этом Тахир тоже не прочь сэкономить – требовал чуть ли не досуха выжимать у струйников контейнеры для чернил. Мне повезло, что он не успел сунуть нос в записи – голову бы оторвал.       – А это кто?       Тим снова появился внезапно, но я был готов к тому, что он придёт, и даже будто ждал его.       – КиШ, ты такого точно не знаешь.       Он с таким лицом вслушивался в слова песни, словно не верил собственным ушам.       – В рожу целовали?.. Мёртвого? – морщась, уточнил после.       – Ну да.       – Не-е, мёртвого и… – Тим замотал головой.       – И что?       – Глеб, тебе нравится эта песня?       – Нравится! – И чего припёрся? Кто его сюда звал?       – Но что именно тебе в ней нравится? – не отставал он.       – Да мало ли что?! Слишком умный? Небось, твой Кабалье лучше поёт? Это просто песня! Нормальная.       Я слишком завёлся и, отвернувшись от него резче, чем надо было, с замаха вспорол канцелярским ножом следующую коробку с картриджами. Плевать, что её можно было и так запросто открыть, без показухи, но мне надо было сделать что-то. Не, гляньте на него, чистоплюй какой! Чего доколебался? Ещё бы прицепился как в школе: «Как вы поняли прочитанное произведение?».       Почувствовав движение за спиной, не успел среагировать: Тим, коснувшись меня рукой, уже стоял сзади.       – Глеб…       – Слушай, – я кинул коробку на стол, – похороны – всегда отстой: мертвяк в ящике, все рыдают. У КиШа же не страшно, а весело. Потому и нравится. Не знаю, почему, короче.       – Я никогда не думал об этом так… Наверное, в этом есть что-то, я просто не привык к такому.       – Ладно, – я дёрнул плечом, чтобы скинуть ощущение чужой руки. – Я тебе завтра принесу то, что тебе понравится, уверен. Ты, небось, мюзиклы уважаешь?       – Ты тоже?       – Терпеть не могу! Завтра усё будет, шеуф, подождите только.       Злорадно ухмыляясь, даже чувствуя какое-то мстительное удовольствие, я скачал на найденную недавно в хламе за монитором старенькую флешку-череп горшенинского Суини Тода. В предвкушении завтрашнего лица Тима, ехидно улыбаясь, свалился спать. Утром, правда, выяснилось, что забыл выключить комп – бедняга всю ночь истошно мигал синей полоской из-под стола.       Не помню, чтобы я с таким азартом когда-нибудь ехал на работу. Я думал только о том, как охренеет Тим от такого мюзикла, и опомнился лишь, когда закрыл за собой дверь его кабинета, выйдя в коридор. Тима не было на месте, но свою каморку он никогда не закрывал, поэтому я просто положил флэшку в центр стола, отодвинув клавиатуру в сторону – чтобы он сразу её заметил. Шагнув в коридор и закрыв за собой дверь, я сразу наткнулся на Лерку: прижав к себе стопку разноцветных переплётов, она, не мигая, смотрела, как я выходил из чужого кабинета. С таким лицом, какое было у Лерки, на приведение ночью натыкаются.       Я понимал, что надо что-то сказать, пошутить как-нибудь или помочь ей дотащить до стеллажа эти заготовки, можно было бы наплести про зарплатный квиток, что суперсрочно понадобился, или ещё что в этом духе, но никакие слова не придумывались. Из головы ещё не выветрился наш предстоящий разговор с Тимом: он же наверняка откроет флэшку сразу и притащится ко мне вечером, когда все свалят домой. Так я и стоял, вытаращив глаза. Короче, просрал шанс отмазаться.       Лерка же тем временем отмерла, ещё сильнее вжала в себя обложки и припустила по коридору к приёмной. Значит, теперь и я заразный? Ругать себя за тормознутость поздно. Я ведь автоматически зашёл к нему в кабинет, словно по привычке, которой и взяться было неоткуда. Значит, в следующий раз… Какой, нахуй, «следующий раз»? Чтобы я к нему ещё раз сунулся! Хотя больше и не потребуется – уже сегодня все будут знать всё.       Я не смог себя заставить идти в нашу комнату. Завернул в туалет. Умылся, потоптался на месте, даже зачем-то поприседал и, обозвав себя ссыклом, рванул щеколду на двери.       В комнате Гошка рассказывал очередной анекдот, на сей раз про евреев, он картавил и прикладывал руку к груди. Обычно угорающий над его шутками народ, сейчас стараний не оценил: все сдержанно похихикали и умолкли. Только дед раздражённо пыхтел – он не любил евреев. Судя по обстановке вокруг, Лерка ещё ничего не рассказала, хотя я дал ей достаточно времени почесать языком и поохать. Она сразу начинала кудахтать, когда что-то не умещалось в её курином мозгу. Так зачем сейчас дело встало? И Тамара обзавидуется, что не она узнала такую шикарную новость.       Я снял ветровку и прошмыгнул к себе в угол, как всегда обогнув по дороге самый неудобно выпирающий стол – Леркин. Она так низко склонилась над каким-то листочком, что я не смог разглядеть её лица.       На обед я шёл, как на расстрел – может, она планирует сказать при всех?       Сегодня все были какие-то ненормальные: говорили, перебивая друг друга, спорили. Март, весна – обострение, не иначе. За столом я очутился между Тамарой и Лерой. Блядь! Охуеть, перспективы: одна начнёт, другая – добьёт! Но Лера отмалчивалась, опустив нос в свою чашку, захватила бы тот бланк, чтобы втыкаться в него, а то в чае и захлебнуться можно. Я, понятное дело, тоже не горел желанием подавать голос. Гаврилович, вдохновлённый моим молчанием – мы вечно спорили с ним, без помех облегчался своим словесным поносом. Тамара и Гошка, не слушая его, обсуждали что-то своё.       Когда в конце обеда я, совершенно убитый ожиданием, выползал из-за стола, то молча взял Лерку за руку и потащил за собой. Гошка кричал нам вслед что-то про сексуальный аппетит, проснувшийся после обеда, но я не обернулся.       – И что скажешь? – спросил я её, остановившись у входной двери.       Здесь, наверное, было самое удобное место для разговоров – никто не сможет незаметно подойти и что-то услышать.       – Я не скажу, – она разглядывала свои туфли.       – Что не скажешь? Ты о чём?       – Я вообще ничего не скажу, – повторила она как автомат.       – Да о чём ты не скажешь, о чём?! – я не выдержал и трясанул её за плечи.       – Не надо, больно, – она повела локтями, высвобождаясь. – Никто не узнает ничего.       – Лер, – я убрал руки, – я просто зашёл к нему. Просто. Зашёл. Здесь не́чего рассказывать, понимаешь?       Она обхватила себя руками и потёрла плечи: правда, что ли, больно? Да ладно, придуряется больше! Подняла наконец голову, воткнулась в меня застывшими глазами и зашептала:       – Глеб, я знаю, что ты гей. Слышала, как ты по телефону разговаривал однажды. Забыла перчатки, пришлось вернуться, а ты громко так разговаривал, смеялся…       Я не помнил уже, с кем я смеялся по телефону, но понимал, что придумывать такое она бы не стала, мозгов бы не хватило.       – Тогда же никто не узнал и про это тоже не скажу. Глеб, как ты можешь с ним… Он, конечно, не урод, но он же больной! Тебе что, всё равно?       Блядь, ну и дела! Час от часу не легче! Если бы в конторе все узнали, что я гей, я бы как-нибудь пережил, но теперь!.. Меня видела местная истеричка, когда я выходил из кабинета того, у кого на лбу написан и диагноз, и ориентация! Того, к кому здесь не принято ходить ни просто так, ни за делом. Я пнул ногой стену.       – Пойду я, – Лерка снова уставилась в пол.       – Почему всё так хуёво выходит, не знаешь?       Она пожала плечами и ушла. Я же выкатился на улицу, прошвырнулся по округе, сделал два круга вокруг нашего здания и вернулся. С работы меня никто не отпускал.       Разговор с Леркой вроде помог, а вроде и нет. Если в первый раз она ничего не сказала, то, может, и сейчас промолчит? Хуже другое: я почувствовал себя дерьмом, настоящим таким дерьмом, а не просто недоумком. При первом же смешке в мою сторону я был готов тут же сдать этого недопырка-Тимоху, свалить всё на него. Быть геем? Пожалуйста! Только здоровым геем. Но тусить с педиком-спидоносцем?..       Страх. Животный страх, стягивающий кишки в узел – быть одному против всех.       Сегодня я не остался после работы – не смог бы посмотреть ему в глаза. Словно своим скотством, которое никто и не заметил, кроме меня, я опустил Тима ещё больше. Хотя куда уж больше? Но я смог, герой! А что, говно вопрос! Будто бы заразил его этим блядским СПИДом второй раз.       Нет, не поэтому не остался. Ремонтировать ничего не надо было. А флешка с Горшком... Хрен с ней!