Звезда

      День, другой… Лерка слово держала, молчала. Вот только стала шарахаться от меня, и это заметили все.       – Вы не смотрите, что наши Лерочка с Глебушкой игнорят друг друга, – как будто открывая тайну, повторял Гошка всем по несколько раз на дню. – Это для отвода глаз.       Он из штанов выпрыгивал, придумывая истории о наших чувствах и секретных встречах после работы. Пересказывая их, он по-блядски играл бровями и тут же, как заботливый папашка, хлопал меня по плечу, юморист, чтоб его! Тамара, глядя на Лерку, вообще перестала со мной разговаривать. Наверное, думала, что я трахнул бедняжку и послал. На своё «послерабочее» вечернее время я окончательно забил – успевал всё за день.       К концу следующей недели Лерка, кажется, свыклась с новыми тараканами в своей башке и смогла на меня более-менее нормально реагировать. Перестала замирать, как испуганный сайгак, когда я обращался к ней, стала говорить мне больше двух слов в день, но смотрела всё равно настороженно. Я всё ждал, что когда она совсем придёт в себя, то в порыве своей куриной заботливости начнёт уговаривать бросить больного парня и найти себе здорового. И никак её не убедишь, что нет у меня ни здорового парня, ни больного, потому и бросать некого. Сашок, бывший, как свалил с родителями в Питер ещё летом, так и пропал с концами: ни тебе звонков, ни эсэмэсок, ни обещанного ночного вирта. Сгинул, видать, в пучине приключений – нашёл на свою задницу, как пить дать! А сколько он пролил слёз, когда уезжал, сколько наговорил мне этих своих сопливых словечек. Ау-у, где ты, зайчик мой, столичный? Кому ты теперь втираешь про любовь?       Иногда вдруг начинало казаться, что Лерка жалеет меня. Нахуй!       Тахир приволок диск с какой-то чудо-программой, просил установить на компы в типографии. Волей-неволей потащился в новое крыло. Сколько я сюда не заглядывал: неделю, две?       – Привет.       Пришёл, значит? Кто бы сомневался. Следил за мной, что ли? Я и музыку включать не стал, чтобы не вычислил.       – Ну да, и тебе того же, тем же самым, – я вроде пошутил, но вышло как-то не так. – Ну как, послушал оперетку?       Почему-то хотелось наехать на него. В последние дни я вдруг начал считать, что это он виноват передо мной: заговорить даже нельзя, чтобы не начали косо смотреть. Нахрена этим своим СПИДом заражался, чтобы людям жизнь портить?! Я где-то понимал, что всё выворачиваю наизнанку, но зато стало проще: я мог смотреть на него, и душу мне ничего не тянуло.       – Почти. Я пришёл вернуть. Спасибо, – он протянул мне мою гиговую черепушку.       – Зачем, себе оставь.       Он поразглядывал меня, и чёрт его знает, что такого увидел, но чётенько положил флэшку рядом со мной на стол и ушёл. Вот и поговорили, блядь!       Настроение – улёт! Может, из-за Серёги? В субботу звал на шашлык, всех наших обещал собрать – за шесть лет в первый раз увидимся. Мясо, выпивка, на улице теплынь... Гуляй, рванина! Так хорошо, что мне сейчас наплевать, есть ли в конторе Тим. Я хотел проораться, хотел на свободу. Весна взрывалась в крови. И где мне оторваться, если до субботы хуева туча времени? На работе, конечно. Дома не получится – соседи сразу ментов вызовут. Хвала картонным стенам! А в родной конторе хороший, ещё пока пустой зальчик, а потому и звук улётный, и вокруг ни души. Дверь у Тима закрыта, я дёрнулся, чтобы потом без неожиданностей. Значит, громкость – до отказа и караоке по-нашему, до одури оглушительно. Хочется переорать этого Кабелье, то есть – эту!       – Ки-и-ил... – мой последний выдох.       Придя к финишу вместе с Таки, ноздря в ноздрю, я с размаха упал на колени и даже проехал слегонца вперёд по скользкому полу. Зачётно! В груди вибрировало и гудело от низкочастотного пульса. Я всё ещё слышал его. У Адамов это самое убойное. Дра-айв… Под веками билось-стучалось, вдохнуть не получалось... Плевать, что я, кажется, сорвал себе голос, плевать, что отбил правую коленку. Ещё раз бы повторил, на бис. Адреналин в ушах булькал. Жаль, что когда здесь будет стоять техника, звук таким забойным уже не будет. Бля-я-а-адь…       С открытым ртом и вытаращенными глазами на полу у стены сидел Тим. Неслабое такое потрясение, когда ты открываешь глаза после угарного трэш-припадка.       – Ты откуда тут взялся? – прохрипел я, так и не отдышавшись нормально.       Я не видел его уже давно: он и в комнате у нас не показывался, и в те дни, что я оставался после работы, не приходил больше. Я как будто виноват перед ним… Или всё-таки нет? И вот теперь – нарисовался. Откуда он взялся? Понравилось представление? Пёрло меня неслабо, сам чувствовал. К такому зрелищу он точно не привык. Его Кабелье вряд ли так умеет. А ещё у меня слух отменный, до кучи: Сашок ласково называл меня Кобзоном. Поэтому Тима понять можно – в ауте от моей охрененной пластики и воплей раненого Кобзона-бизона.       – И давно ты здесь сидишь? – я, оберегая отбитую коленку, поднялся с пола.       – Нет, – отмер он. – То есть да.       – Понял-понял, не напрягайся. Между прочим, интересоваться надо, нужны зрители или нет. Впадлу?       – Я… Нет. Я стучал, здоровался, но ты…       – Что ты делал? Здоровался? Да здесь окна от моих воплей вылетали! – Это он типа шутит? – Ладно, забыли. И откуда ты, я ведь здесь один был. Даже Тамара убралась за полчаса и слиняла.       – Вернулся недавно. Тахир Саитович просил съездить кое-куда.       – Кстати, о Тахире. У него там юбилей, кажись? Говорят, отмечать будем. Дарить только что?       Разговор завязался – мы не делали вид, а реально разговаривали. Но рядом с ним мне было против шерсти: смотреть на него и пыжиться, изобретая, чего бы сказать правильное и не такое тупое, как обычно. Хорошо тема сама образовалась, настоящая, не из пальца высосанная – так я не чувствовал своей тупости.       – Я уже купил подарок.       – Жалко, можно скинуться и деньгами подарить – больше народу, больше денег.       – Не думаю, что это хорошая идея.       – Дарить деньги?       – Скидываться.       Только я набрал в лёгкие воздуха, чтобы начать ему, несмышлёнышу, объяснять прописные истины, как сообразил, что опять скажу глупость. Как он будет скидываться, с кем? Кому он здесь нужен вместе со своими заразными деньгами?!       – А что сам купил? – Перешёл я на безвредные вопросы.       – Ручку. Он любит эту фирму.       – Когда пьянка будет, не знаешь?       – Тахир Саитович собирался в пятницу праздновать. Я как раз сегодня заказ делал в ресторане.       – Чё заказал, кишки невинного ягнёнка? Чего у него там на родине едят?       – Ничего такого, вино, мясо, гарнир, салаты. Всё как у всех. – Тим вздохнул.       – Что, не любишь салаты? Небось, улиток уважаешь с креветками? Или может, вегетарианец?       – Почему, я мясо ем.       – Вот в пятницу и наешься!       – Вряд ли.       – Чего так?       – Я в пятницу заболею.       – Заболеешь именно в пятницу? Или у тебя по расписанию бабские дни?       – Смешно, – он, противореча сам себе, даже не улыбнулся. – Чтобы вопросов не было.       – Вопросов? – сейчас я тупил уже по привычке, потому что на большой скорости пролетел мимо своей догадки.       – Это никому не надо. Да и я не очень люблю застолье с выпивкой.       – Ну и дурак, что заболеешь. Тебе от другого надо лечиться. Болеешь своими СПИДом ну и хрен с тобой, но к людям-то надо выходить. Они ж наверняка думают, что ты чмо последнее. А ты – нормальный.       Прям, в адвокаты мне надо было пойти. Прям, красава! Но если по чесноку, то страшно стало. Это не жизнь. Все вокруг считают тебя трупом, все, кроме тебя. А потом и ты начинаешь в это верить, вон как Тим. С-сука!       – Ты не передумал? – ради этого вопроса я сам зашёл к нему в кабинет, правда, дождавшись, когда опустеет офис. – Может, пойдёшь всё-таки завтра на Тахир-махир-банкет?       – Зачем?       – Я тебе уже растолковал все твои «зачем». Не прокатило? Можно и другие «зачем». Тахир наверняка хочет, чтобы ты пришёл. Он ведь вроде… Ну, он же держит тебя здесь, значит…       Как! Ну как можно перестать вечно загонять себя в такие вот дерьмовые ситуации. А глядя на разъехавшееся лицо Тима, так вообще хотелось убиться об стену. Вот прямо здесь, вот прямо об эту.       – Забудь, я говорю хуй пойми что. Сходи, хоть похаваешь. Ерунда всё! Ты же не будешь плевать всем в салат?       Бля-я-а… Наверное, мне лучше зашить себе рот.       – Ты хочешь, чтобы я пошёл? – Тим встал из-за стола и, обойдя его, подошёл ближе.       Казалось, что он вообще не слышал меня, потому что никак не прореагировал на мой очередной, просто невьебенный косяк по поводу его болезни.       – Я?.. Не знаю. А почему я-то?       Теперь хотелось зашить себе всё: рот, глаза, уши и напоследок на лбу выбить «мудак». Тим усмехнулся дёрнувшимся ртом и отступил к столу.       – Не бойся, Глеб, я не пойду.       Теперь можно и домой. Везде, где можно было сегодня накосячить, я накосячил. Он подумал, что я его пригласил? Вроде как с собой. И как это выглядело бы в натуре? Лучше подумать о том, что дома жрать нечего.       После пельменей, которые у меня чуть из ушей не лезли, я снова открыл тот сайт. Какого опять туда сунулся? Пришлось, правда, попотеть, чтобы его найти. Начал читать сначала. Дошёл до уже знакомой строчки о гондоне, от которого толку, как от козла молока, и опять закрыл всё. Нахуй!       Я еле досидел до конца рабочего дня: так и подмывало по-тихому свалить домой. Но как уйдёшь, если днюха шефа на вечер назначена. Вздремнуть на диванчике в кухне до, так сказать, события, я не рискнул. В глаза хоть спички вставляй! И всё почему? Провалявшись без сна до часа ночи, я всё-таки засел плотно на том сайте. Потом ещё один нашёл, потом ещё. Ночь кончилась, когда я оторвался от монитора. Еба-ать, засосало!       А у них там, у спидников, всё совсем плохо. Таблетки жри всю жизнь вёдрами, кровь сдавай постоянно на какие-то там тела, и всё равно в любой момент можешь помереть от соплей. Самое главное, я вычитал, что есть два СПИДа. Один, вроде, ерундовый, у него даже название другое. И другой, настоящий СПИД, вот он-то… пиздец! Посмотрев фотографии тех, у которых настоящий СПИД и чуть не сблеванув, я решил, что у Тима, скорее всего, лёгкий вариант болезни – он не был похож ни на одну из тех тошнотных фоток. Значит, он не так быстро помрёт?       Тахир весь вечер толкал свои национальные тосты, рассказывал какие-то истории, что-то вроде басен. Уж больно поучительные. Нахрена такими на своей днюхе всем по мозгам ездить? В конце концов, мне настолько всё обрыдло, что я сидел и пил, как сок, бутылку красного – она стояла аккурат рядышком. На столе и впрямь валом: салаты, мясо в маленьких глиняных горшках, нарезка, корзинка с фруктами. Моя бабка с такой за грибами в лес ходила. Горшки с мясом – родная кухня Тахира? Хуйня какая-то. Это нельзя было есть! Спасался салатами и колбасой, чтобы разбавить градус.       И Тахир тоже, блядь, Троекуров – «ба-а-арин приехал»! Сократил бы лучше рабочий день и начал пьянку пораньше, ну хотя бы часа в три, так нет же – мы отработали, как положено. Но это не испортило настроение всем любителям пожрать на халяву. Оказалось, что Тахир позвал ещё гостей, таких же, как мы, полиграфистов из другой мелкой фирмочки. Не конкурентов. Их он бы и на порог не пустил! И всё это сборище смеялось над хозяйскими шутками, хвалило еду, вино, все по очереди говорили длинные тосты, благодарили за что-то. Я к тому времени уже просто не мог слушать всю эту дребедень: спать хотелось всё больше, от шума болела голова. Как у деда. Надо пойти закорешиться с Гаврилычем, будем вместе валидол на лавке жрать.       Мой народ «комнатный», что б их! – старались вовсю. Даже Тахир перестал лыбиться, видать, устал от облизывания своей задницы. Гошка никак не мог угомониться: пыжился переплюнуть шефа и по шуткам, и по тостам. Тамара затянула что-то заунывное про какую-то ужратую бабу, чужие тётки подхватили песню так чётко, будто хор по телеку. Гаврилович, пытаясь их перекричать, рассказывал своему соседу, такому же тёпленькому старпёру, очередные политические бредни.       Народ развлекался: смеялись, когда пора было смеяться, бегали плясать под очередной хит девяностых, топали ногами и визжали, как на деревенской дискотеке «для тех, кому за сто», опять возвращались за столы. Тамара всё рвалась поднять меня, чтобы подёргался со всеми. Я успешно отбивался.       Я то выключался из окружающего меня балагана, то находил себя за столом, или очухивался в туалете с головой под краном, или (вот потеха!) застёгивающим ширинку лишь перед входом в зал, где стояли столы. Тахир всех собрал в ещё пахнущем ремонтом левом крыле. Гадство! Словно они все ввалились в мой собственный дом без приглашения – я единственный, кто мог бывать здесь. Ну, ещё и Тим. Хреново я с ним обошёлся. И не друг он мне, вроде, а я… Нет, не предал, просто облажался. Испугался? Значит, не только плавать боюсь? Выходит, я серенький, тот, который под ёлочкой скакал – зайчик, блядь!       Вторая бутылка вина. Я обнаружил её в коридоре, в коробке – там ещё таких несколько было. Надо бы срочно отметить эту свежую серую мысль, жаль, что зима не скоро, а то сразу под новогодним деревцем и обмыл бы её, родимую. Не каждый же день труса празднуют!       В очередной раз я встрепенулся, когда все вдруг рванули к окнам: чуть не отталкивая друг друга, лапали руками стёкла. Стало настолько шумно, что я окончательно выплыл из сумрака и напряг свой мозг – уж очень хотелось знать, что происходит. Оказалось, что та самая уборщица-невидимка подарила Тахиру цветок в горшке. Цветок в горшке! Я даже потрогал его руками – настоящий. Вдруг какой-то прикол? Ну там – поющий бутон, например. Какую херь сейчас только не напридумывают, лишь бы продать. Но оказалось куда прикольнее – мухоловка. Живой монстр в виде устрицы – торчит из земли, раскрывает свои половинки и цапает всех, кто мимо пролетает: комары там, букашки всякие. Вот все и ломанулись ловить проснувшихся мух, чтобы накормить этого живоглота. Но повезло Тамаре. Я знал, что бабы самые кровожадные люди на земле, и не пошёл смотреть, как окончит свою жизнь мушиная смертница. Слишком много выпил или, наоборот, мало? Но она и не стала есть, устрица эта – сытая, наверное.       Когда я всё-таки решил подойти – когда ещё такое видишь, то цвет созрел откушать свежатинки. Все так бурно этому обрадовались, что я пожалел, что вообще встал с места – чуть не затоптали.       Чтобы я ещё хоть раз пошёл что-нибудь праздновать с начальством? Да никогда!       – Наша техника совсем не годится? – за моей спиной голос Тима.       – Жить можно.       – Скажи как есть, когда будет край? Начинать Тахира готовить к тратам или ещё терпит?       – Старички ещё поработают. Я был козлом, Тим… Перед днюхой Тахира мне… – я сдулся.       Как это говорится-то? Как извиняются? А может, не надо извиняться, может, фигня всё, ну не думал же он всерьёз, что я должен его приглашать? И не девка, в конце концов, чтобы слёзы лить, тем более из-за такого, как я?       – Проехали, – он махнул рукой и, выкатив стул из-под соседнего стола, сел на него.       – Мясо на днюхе было дерьмо, не жалей. Тим, как ты так живёшь? – меня давно мучил этот вопрос. – Постоянно, каждый день… Это ж такое дерьмо, что и не знаю как сказать!       Что я, блядь, опять несу?!       – Ты тоже как-то живёшь. У тебя ведь не всегда всё гладко? Тахир Саитович совсем тебя загонял последнюю неделю. Тоже ещё та задница.       Я был благодарен ему, что он заговорил про другое – легко как-то, незаметно. Тим сказал – «задница»?       – Привык уже: Лебедев – туда, Лебедев – сюда… Да я всегда так работал, по-другому и не знаю как.       – Тебе повезло с фамилией.       – С чего это?       – Кличку тяжело придумать.       – Тебя обзывали?       Он пожал плечами.       – А как? У нас в классе все с кличками ходили, я постарался. Знаешь, какая у тебя была бы? Как, кстати, фамилия-то?..       – Не надо.       – И имени хватит! Я умел придумывать, только так сочинял. Вот, например…       – Не надо, Глеб, пожалуйста.       Я и правда хотел блеснуть, потому как всякие такие штуки из меня вылетали на раз: речёвки, кричалки для школьных соревнований, замороченные девизы для конкурсов, заголовки для стенгазет, ну и клички. Всем нравилось. Подумал, что ему тоже может понравиться, не всё же мне придурка из себя делать? Но его напряжённое и какое-то жалкое лицо… Я уже привыкал в его присутствии выглядеть и тупым, и наглым одновременно. Сейчас же я почувствовал себя настоящим отморозком. И как исправить всё? Значит, нормально ему доставалось в школе: и за имечко несуразное, и за кудряшки эти его.       – Эй, ты куда? – я спохватился, когда заметил, что Тим не просто встал, а даже успел задвинуть стул обратно под стол.       – Мне пора, – он пошёл к двери.       Но я же ещё ничего не успел сегодня испортить?! Ладно, по хрену, пусть идёт.       – Тим, подожди, я же не сказал, какая у меня была кличка.       – Ты сам себе дал кличку? – он хоть и остановился, но я видел, что чисто из вежливости.       – Её не было сначала, ты верно просёк. И придумал её не я, ясен пень. Сама как-то появилась, я маленький был ещё, класс четвёртый-пятый, кажется. Весна, май, вроде бы…       Я говорил, говорил. Откуда это лезло – я ничего такого не помнил! Мне казалось, что пока я говорю, он не уйдёт.       – Концерт в школе какой-то был, мы пели. Может, на девятое? Короче, какая-то херь – «знаменосец». С чего это я – знаменосец? Бред, конечно, но мне понравилось.       – Ты и сейчас не знаешь?       Он уже не стоял вполоборота. Чтобы ещё такого рассказать, чтобы он сел на место?       – Хочешь узнать, почему ты – знаменосец?       – Даже если бы и хотел, где народ искать, чтобы спросить? И не вспомнит уже никто.       – Я знаю, почему.       – Ты-то откуда?       – Поэт такой был Лебедев-Кумач. Вы на том концерте наверняка песню его пели. Объявляли ваше выступление?       – Когда это бы-ыло.       – Лебедев-Кумач. Кумач – знамя. Ну и знаменосец, – он улыбнулся.       – А знамя при чём тут?       Он битый час болтал про какие-то ткани, доисторические рубашки, про войну что-то заливал. Я кивал и, кажется, задавал какие-то вопросы. Тим разошёлся: он улыбался, размахивал руками, рассказывая, изображал всадников, разъезжая на стуле. Мне было параллельно, что он там говорил – я просто смотрел на него: он совсем другой, когда разговаривает нормальным голосом, а не мямлит тусклую вежливую хрень.       Наверное, впервые я ушёл домой, не чувствуя себя дебилом.       После работы я остался заправить расходники для ксероксов. Решил освоить новый метод – шприцовку. Тахир совсем клина дал со своим скупердяйством. Впервые придётся такой херью заниматься. Как бы не засрать здесь всё краской. Работы часа на два, а потом ещё час, чтобы убраться – сдохнуть можно!       Заправив всё, что заправлялось, я решил заполнить журналы. Теперь их стало два, второй – по будущей типографии. Все машинки для неё уже заказаны, вот-вот должны привезти. Со дня на день откроется, но Тахиру вынь да положь – переписать всё, что я тут делал. Вспомнить бы.       Я встал и подошёл к окну – и сколько здесь ещё торчать? Он вообще здесь? Хотя, какое мне дело, я здесь совсем не поэтому, мне работать надо. И музыку вполне можно сделать погромче. Причины нет, просто хочется.       – Хорошо, что ты сегодня задержался.       Повезло, что я успел отойти от окна и от нечего делать стал щёлкать задней панелью бостича – обернулся только тогда, когда не торопясь закрыл корпус проволокошвейника (уже в тысячный раз). Мне нужно было время. Зачем-то было нужно.       – Скучал?       Чего ляпнул? Захотелось вроде свой напряг снять. Снял, называется!       – Да.       Вот такое же лицо, как у меня сейчас, уверен, было у Лерки, когда я на неё в натолкнулся, выходя из Тимкиного кабинета. Наверное.       – Глеб, ты гей?       Это где он нахватался? Мальчик-зайчик, а такие вопросы задаёт! Или осмелел, потому что узнал, что ему недолго осталось? Точно помрёт скоро, иначе бы и заикаться не стал на эту тему.       – А ты не охуел ли часом?       – Мне не надо было спрашивать? Или ты не хочешь отвечать? – он шумно дышал. Он пилюли-то свои пьёт или что там ему положено?       – Ты здесь кони не двинешь, Тим? Может, тебе принять что-нибудь надо, таблетки?       – Мне не нужны лекарства, всё нормально. Глеб, ответь, пожалуйста.       – А раз нормально, то иди лесом, с такими вопросами. – Послать его красиво язык не повернулся.       – Ты не думай, я молчать буду, – не отставал он.       – Я не гей, доволен? – Ещё не хватало! Мне что, перед каждым здесь исповедоваться? Сидел, как дурак, ждал его зачем-то.       – Глеб, я знаю, что ты гей.       – Ещё-о-о один. – Так и швырнул бы монитор в стену – он стоял ближе всего. – Что вам всем от меня надо? Гей, не гей… Какое вам всем дело?!       – Кто-то ещё знает? – он перешёл на шёпот и стал дышать ещё чаще. – Ты громко разговариваешь по телефону вечерами, песни свои ор… поёшь. В офисе тихо и всё хорошо слышно.       Ещё бы я громко не разговаривал?! Я же думал, что один в здании. Что я ещё, сам не зная, успел растрепать про себя? И с кем я, чёрт возьми, тогда разговаривал по телефону? Я уже перед всем городом стою с голой задницей, а ничего вспомнить не могу!       – И что теперь, что ты с этого хочешь? Я, блядь, всё равно не подойду к тебе на пушечный выстрел, с этим твоим дерьмом спидным! – Он шепчет, а меня в ор потянуло. Всегда громко разговариваю? Ну и нефиг терять квалификацию. – Даже если бы хотел, даже если бы думал!       – Ты мне нравишься, Глеб. И если бы я тоже тебе нравился, то тогда…       – Что тогда, что? Совсем рехнулся? Ничего нет. Ни. Че. Го. Понял?       – Понял.       Я ехал домой, и что-то больно грызло меня изнутри, выедало дыру. Если оно прогрызёт её насквозь, то вылезет наружу и мне полегчает, так ведь?