Звезда

      Лерка вроде пришла в себя. Хотя в её случае это означало снова стать занудной курицей. Мне бы расслабиться, что никто не лезет с расспросами и челюсть на пол не роняет, когда подхожу, да не выходило. Тянуло в груди, хоть убей.       Тим продолжал иногда заходить к нам. На меня – ноль внимания, будто я пустое место. Один раз я даже специально папку грохнул со стола, но Тим и головы не повернул. Зато остальные… Все в делах! Нацепили на свои будки зашибись какое умное выражение. Одинаково поганенькое, будто откопированное на ксероксе, на том самом, что я недавно заправлял. Каждый делал вид, что чертовски занят, лишь бы Тимка не к нему подошёл, а к кому-нибудь другому. Уроды! И я тоже урод, даже ещё больший, чем они.       В сети я уже нормально так пошарился. Наверное, скоро доктором стану: диагнозы, схемы лечения, про титры с телами почти понял. Но всё равно не отпускало – спал хреново. И заснуть сразу не мог – всё думал, крутил разные мысли то так, то эдак. На работу еле-еле вставал.       Нашёл форум для спидников, зарегался. Спать в кровати почти перестал. За компом зависал до утра, и спал там же. В итоге списался с несколькими с вич, это та болезнь, что у Тимки. С одним переписывался чаще всего, нормальный пацан, не такой, как Тимка. Отвязный, просто чумовой: походы, палатки, байдарки. Этой зимой вообще на собаках рассекал. Работает с пробирками, в какой-то лаборатории что-то там изобретает, на выхах умудряется на вписках зависать. Вот только про свою болезнь он никому не сказал. Понятное дело – тогда накроются все его тусы. Я спросил, что он делает, когда свою дурную башку, вывалившись из лодки о какой-нибудь булыжник разбивает. Ответил, что пока обходилось. Не втупляю, почему Тимка так не может? Какого он сидит целыми днями на работе, как монах?       Близились майские. Сажание картошки с родоками не радовало. Серёга опять звал к себе на дачу, на все три дня. Решил, что поеду к нему, тем более что в тот раз не срослось: он долго объяснял про проблемы с водопроводом, да я ни черта не понял.       – Глебыч, пошли, покурим? Из нашей клоаки, да на свежий воздух.       С чего-то Гошка решил позвать меня с собой, прекрасно зная, что я не курю. Но я встал и пошёл. Пока топали к выходу, вытер о штаны взмокшие ладони – курица проболталась? Сейчас мне, точняк, расскажут очередной анекдот про педиков, – он будет второй за сегодня, но теперь лично для меня.       Но переступив порог «Звезды» и выйдя на солнце, Гошка будто забыл про меня: зажмурился, потянулся и, усевшись на крыльце, закурил. Я пристроился рядом, надеясь, что больше никого не припрёт выйти «из нашей клоаки» – вставать, чтобы освободить проход, было в лом.       – Слышь, что расскажу, – начал он наконец после множества затяжек. – Это покоя мне не даёт... Ты свинтил тогда с банкета и пропустил самое интересное: приехали Тахировы родственнички, толпа целая – человек пять, не меньше. Один из братьев сел за стол около меня, ну, мы с ним коньячку накатили, разговорились…       Когда я понял, что он сейчас погонит какую-то пургу про шефа и его родню, то от накрывшей расслабухи у меня развязался язык:       – Откуда коньяк взялся, его ж не покупали?       – С собой принесли. – Гошка вопросу не удивился, наверное, и сам тогда рыскал в поисках чего покрепче. – А братец этот уже готовый приехал, просто упал к нам за стол, потом ещё догнался – коньяк хоро-ош, где берут-то, черти горбоносые. Короче, развезло его знатно. Тахир чуть не убил брательника, когда понял, что к чему.       – Гош, мне не упали ничьи родственники, не томи, что хотел сказать-то? И задница отмёрзла тут сидеть, не май.       – Короче, мать у Тахира убили в их деревне или как-там… в ауле. Родственничек совсем в дрова был, я не разобрал половину, понял только, что чуть не камнями забили. Но они лажанулись там по-серьёзному, перепутали её с кем, что ли, ни за что померла, короче. Так Тахир и оказался у нас в городе. Ему вся родня деньги собирала, чтобы он побыстрей уехал, боялись, чтобы дел не натворил там.       – Это всё его брат рассказал?       – Рассказал? – Гошка хмыкнул. – Он и говорить под конец уже не мог. Всё булькал горлом да слезу пускал. Второй братец подсел, и я окончательно запутался. Слышь, Глебыч, ты не знаешь, чего они в своих аулах детей безостановочно строгают?       Ладони давно высохли – напряжения как ни бывало, а сидеть и слушать чужие бредни... На кой это мне.       – Не, нормально, да? Камнями забить. Ты знал?       – Откуда? Ну теперь понятно, на хрена он назвал нашу контору именем матери.       – А мне понятно, почему он нашего спидозника так охраняет.       – И почему? – спросил я, радуясь, что не плюнул на сплетни и не ушёл.       – Чтобы мы его тоже камнями не забили.       – Чего?       – Тугой ты, Глебыч, ох, туго-ой… Что ж не учился-то, когда мамка заставляла? Жалко ему пацана, вот и всё.       – Ты больно умный, – я толкнул его локтем в бок. – Пошли, мне ещё оборудование сегодня для типографии принимать. Тахир новьём закупился, скупердяй.       Но Гошка не торопился: выдыхал дым, пялился под ноги и молчал. Ни одной шутки не выдал. Впервые. Ещё и умные мысли толкал. Я бы не дотумкал связать убитую Тахирову мать и Тимку. Может, так и есть? Жалко его… Твою мать, как же его жалко!       Наконец Гошка докурил, долго целился окурком в урну и в итоге позорно промазал. Он встал, подошёл к своему окурку и отшвырнул его ногой в ближайшую лужу.       – Так что скажешь, Глебыч, дурак наш шеф или блаженное чмо? Или, может, грехи замаливает?       – Ты, мудрец недоделанный, потише ори, услышат! Тахир голову за такое оторвёт.       – Испугался грозного начальства? – Гошка заржал, сразу становясь собой. – Не бои́сь, твоей башкой в боулинг не поиграешь – ухватить не за что, и на полку в качестве украшения тоже не поставишь. Если только в кунсткамеру, ей там самое место. Прогадает Тахир, ой прогадает с твоей башкой. Глебыч, а ты чего, кстати, как зек всё время стрижёшься?       – Моя черепушка – не твоя забота! Что хочу, то и делаю.       – Ты и так не красавец, а с таким причесоном так вообще на этого… который «аста ла виста бэйби» похож.       Всё-таки без подъебок Гошка долго не мог.       Солнце конкретно поджарило спину. Зря я снял футболку – успел сгореть на этой чёртовой картошке. Распрямившись, посмотрел на конец грядки – осталось досадить совсем чуть-чуть.       Вместо шашлыка пришлось поехать к родителям и всю субботу я только и делал, что задалбливался скидывать Серёгины звонки. Потом пошли вызовы с левых номеров – много, видать, наших собрал, все их телефоны перебрал, умник. Пока дошло и эти звонки стал сбрасывать. А что ему сказать – мать достала своим нытьём, подключился отец, и нервы мне делали уже вдвоем своими грядками?       Опять ломится какой-то неизвестный номер. Ну сколько можно? Не поеду я никуда. Сегодня поздно куда-то срываться, а завтра я вообще ни согнуться не смогу без мата, ни разогнуться. Надорваться на фамильной плантации – почётная смерть! Последний раз – если и сейчас не дойдёт, тогда вырублю нахуй трубу.       – Серёг, какого ты не угомонишься! Хули тебе...       – Глеб, ты?       Тимка! Он-то откуда свалился?       – А ты кому звонишь? – я вроде как сострил.       – Я телефон взял в личном деле – вдруг, неверный? Звоню, чтобы извиниться перед тобой: что полез с вопросами, что был, возможно, слишком назойливым и бестактным.       – Каким-каким ты был? Ты что городишь, чудик! Ещё на колени встань с извинениями своими.       СПИД у него до мозга, что ли дошёл? Он, значит, ебать как виноват, а я – пострадавший, блядь, херувим? Трус я и сволочь! Только извиняться перед ним... Отец вышел на крыльцо и махнул рукой – мать ужин накрыла, наверное. А я ещё не докопал.       – Тим, раз ты позвонил… Я перегнул тогда, наехал на тебя не по делу. И вообще… Забудь. Всё ерунда. Забыли?       – Я уже забыл, – сказал Тимка и отключился.       Вроде бы нормально поговорили, я даже извинился, хоть и не собирался, но почему-то спокойствия не было.       Я помылся на улице, вылив на голову кастрюлю с заботливо вскипячённой на плите водой – мать все беспокоится про здоровье, кудахчет. В бочке, стоявшей под водостоком и успевшей нагреться за целый день, поболтал сначала одной ногой, потом другой – теперь сойду за чистого. И когда родаки баню наконец достроят? До сих пор торчат у соседей: небось и попариться успели в их навороченной сауне, и дачный сезон раз сто открыть.       Посчитав, что после всех трудов заслужил право забить на остальные повинности, я свалился в горизонталь. Бля-я-а! Больно-то как! Спина – обгорелый мешок с костями. Что в городе не спится, что здесь, в тьмутаракани – один хрен, но здесь ещё и лечь не знаешь как, всё болит.       Экспонат орал мне в уши про кокаин, а я снова по привычке писал S12. Каждый вечер кидались сообщениями. Зря написал. Не думал, что, имея СПИД, можно так ужраться. И как мне, трезвому (пара пива) и убитому на жаре на грядках прикажете его понимать? Он такую херь нёс, такие буквы сыпал, что я, ни капли не знаток русского, с трудом разбирался. Докопался до меня: «как ты можешь!» «ты не понимаешь!» Что за хуета?! Он сам хоть понимал, что писал?       Только когда плюнув на эти игры в угадайку, я отключился, то, кажется, допёр, что он пытался мне натыкать своими грабками. Этот двенадцать недоделанных долларов – придумал же себе ник! – решил, что мой парень болен, и я поэтому его и послал. Ну не придурок?!       Праздники… И где они, куда девались?       Кажется, или Тимка и правда стал чаще ходить к нам? Я больше не мог смотреть на него, как раньше – в упор, разглядывая. Теперь не мог. Не из-за этих уродов, срать я на них хотел. Просто какая-то зубастая сука, что поселилась в кишках, всё глодала и глодала меня.       Вечерами после работы я не оставался – как назло чинить у нас было нечего. В левом крыле хозяйничали двое пришлых, Тахир нанял технику установить. Они возились уже вторую неделю. Балду целыми днями пинают или руки из жопы растут?!       Может, задержаться в конторе без ремонта, просто так? Я хотел увидеться с Тимкой по-нормальному, поговорить, но как сломать систему. Привык, что именно он приползал ко мне после работы. А после того звонка на дачу… Он, вообще, чего хотел от меня, когда позвонил? Зачем-то полез выяснять гей я или нет. Он же не думал всерьёз, что я буду с ним, с больным, встречаться? Бред какой-то!       Гошка доложил, что Тахир подписал все бумаги и установщики убрались, а значит, сегодня я буду один в типографии. Только проигрыватель не забыть открыть на компе. Тимка здесь сегодня. Музыку – ещё громче, чтобы услышал. Он придёт, должен прийти. На хуй песню, слишком долго ждать!       Мы столкнулись с ним в коридоре. Точняк, в типографию шёл.       – Ну и?       – Что?       Вопрос – ответ. Разговор двух дебилов. Заржали. Точно – дебилы!       Расположившись с Тимкой в уже полностью укомплектованной типографии, я, типа, начал светскую беседу: сказал, что почти все праздники с лопатой упражнялся. Тимка полез в научные дебри: вынес мозг названиями сортов картошки, яблок, ещё чего-то. И всё время, пока лекцию читал, проводил рукой по волосам. Нравятся ему эти агрономовские штуки – пусть, я тоже нашёл себе занятие – разглядывал, как он себя за мультяшные кудряшки дёргал. Так и хотелось за руку придержать, чтобы перестал.       Пока рассматривал его Тимка замолчал и уставился на меня. Наверное, спросил чего, а я не слушал.       – Ты смотришь на меня так…       – А куда надо смотреть?       Он пожал плечами и снова дотронулся до волос.       Тимка всё время промазывал, не попадал по одной своей ебучей кудряшке на самой макушке. И чего привязался: так смотрю, не так!       – Глеб, я нравлюсь тебе? Если бы, – оттолкнувшись ногами, Тимка подъехал на своём стуле к моему, – если бы у меня не было никакого СПИДА, то ты захотел бы… Стал бы со мной...       – «Если бы», да не «если бы». Весна, Маугли?       Надо ещё что-нибудь сказать, лишь бы он заткнулся или, наоборот, продолжил опять про свою картошку. Сажает он всю эту фауну, что ли?       – Глеб, послушай… – Тимка встал.       Ему точно надо причесаться, свалялось уже всё на башке. А глаза у него серые. Нет, голубые. Цвет непонятный, и сам он тоже непонятный, и чего лезет в душу? И трогать меня не надо. Хотя от этого не заражаются, кажется... Пусть, ладно. А потом что? Я тоже могу потрогать его.       – Гле-еб, – вышло у него как-то страшно – не плакать ли собрался? – У меня нет никакого СПИДа.       – Да знаю я, что нет.       – Знаешь? – Он так раскрыл глаза, что я разглядел, они – голубые. И ещё серые.       – Что я, по-твоему, дурак совсем? У тебя вич, а с ним долго прожить можно.       – Нет, – он помотал головой, – я – здоров. Как ты, как все.       – В смысле – здоров? Лекарства помогают, антитела правильные?       – Какие антитела, Глеб, – он ткнул кулаком в моё плечо, – какие лекарства? Они мне не нужны. Мне нечего лечить. Я не болен!       Всё было по-дурацки. И комната эта, вся заставленная: как я буду тут музыку теперь слушать? И этот… баран кудрявый! Съездить бы ему, здоровому, в табло, чтобы… А сейчас – синие, ресницы загибаются…       – …тебе страшно?       – Отвали!       – Глеб, тебе страшно, я знаю. Чего ты боишься? Что я сейчас вру или, что мы с тобой?.. Что ты со мной... Глеб, если хочешь, я сдам анализы. Ты тоже можешь поехать, чтобы убедиться. Я узнавал, на Соколиной горе. Ты сможешь проверить… Я не вру!       – Я пойду. Сейчас черепушка... Треснет. – Слова вылетали как воздух из лёгких при хорошем ударе «в душу».       – Глеб, пожалуйста, поговори со мной. Глеб!       Оказывается, шёл дождь. Капли захлёстывали под козырёк и падали мне на лицо. Постояв немного, я запросто умылся, проведя ладонями по лбу, щекам. Кожа всё ещё горела, и вода тут же впиталась в неё. Я ещё раз провёл по лицу, сгоняя новую дождевую воду на губы – хотелось пить.       – Ти-и-им, ты где-е? – заорал я во весь голос, зайдя обратно. Контора как вымерла.       – Тим! – Я толкнул дверь в туалет. – Я ору, ору. Оглох?       Он не отвечал. Наклонившись над раковиной, набирал в руки воду и тёр лицо.       – Ну нашёл, и что? – Тим распрямился. На подбородке у него висела капля, волосы надо лбом намокли.       – Боюсь. Ты спросил, ну и… Не знаю, кого боюсь. – Получилось с вызовом, словно бы не в трусости признался, а совсем наоборот.        Тим рукой вытирал лицо, как я только что на крыльце.       – И хорошо. – Он перестал тереть лицо и подошёл ближе.       – Да уж усраться как хорошо! Заебись! – Я не понимал, почему он так спокоен.       – Пошли? – Тим взял меня мокрой рукой за ладонь и потянул в коридор.       Я выдернул руку и пошёл в другую сторону, за своей ветровкой. Надев сумку на шею, двинул на выход. Где там возился Тим, искать не стал. Хотелось уйти, чтобы сердце перестало ухать, чтобы перестать злиться на него перестать ненавидеть себя. Тим мешал думать. Я не мог понять: если он не болен, выходит, я ещё большее дерьмо, так, что ли? Получается, что теперь я могу… Блядь! Значит, когда СПИД этот ёбаный – пошёл на хуй, а раз нет, значит, добро пожаловать на мой член?       Тим догнал меня у самой двери.       – Постой, послушай, Глеб, я хочу объяснить. – Он так крепко ухватился за мою сумку, что натянулась кожа на костяшках. – Тахир… он подошёл однажды и предложил. Я не знал, как отказать, и сдуру наплёл, что болен. Глеб, я испугался: мой начальник и… такое. Он мог меня уволить. Наверное, нас кто-то слышал. Короче, через неделю уже сам хотел уволиться – такое началось. Пока Тахир не заступился. Я до сих пор не знаю, поверил он или нет – я никогда не умел хорошо врать. Глеб, пожалуйста, я бы не стал тебя обманывать, да я никого тут не обманывал. Кроме Тахира.       Теперь я хотел врезать не Тимке, а уебать Тахира. Подкатывал, значит? Урод! Видит же, что Тимка слабак, что не сможет отказать. И потом, Тахир – гей? Не верю! Хотя, глядя на Тимку и у натурала встанет.       – Глеб, ты мне веришь?       – Слушай, давай завтра поговорим, башка трещит.       Бить сейчас мне было некого, стены крушить – Тимку напугаю... Злость давила, не давала думать. По-любому лучше сейчас свернуть все разговоры.       Он убрал руку и отступил назад. Глядя на его опустившиеся плечи, несчастное лицо, я взбесился ещё больше. Мальчик-зайчик, блядь! Всю душу из меня вынул! Что я только не передумал за последние дни, как только себя не называл. Да я как малолетний задрот гонял шкурку, вспоминая его, сидящего на полу в типографии с открытым ртом. А сейчас получается, что я…       – Тим… Вот дерьмо! Ты понимаешь, когда я думал, что ты болен, то всё было нормально. То есть не нормально, но я же... Блядь, я не это хотел сказать!       – Значит, мне потом прибегать, через год? Ну, когда вич заработаю, тогда и...       – Тим, ты сучий потрох! Какого ты пиздел, что болен?       Хотелось орать от бешенства, волосы двинулись на голове, я чувствовал. Как всё исправить? Я же не могу, взять и передумать!       – Я тебе ничего не говорил, – он снова смотрел на меня. И куда делся испуганный мальчик.       – Ты?.. Ты не говорил?! Да ты поимел меня, всех нас! Знаешь, мне своих проблем хватает, чтобы с твоими заскоками разбираться.       – Как? Скажи, как я тебя обманул, когда? – Он вдруг оказался рядом со мной. Взъерошенный, с дрожащими губами. – Да пошёл ты, Глеб!       – Спасибо за совет! Но ты опоздал, я уже давно там, куда ты меня своим правильным ротиком и послать-то не можешь!       «Ротиком»?! Да я с ума сошёл!       Ночью я во всей красе наблюдал такие сны, что покруче тех фоток, которые со СПИДом в последней стадии. Всё тело горело, словно его жарили на сковородке, я был весь покрыт теми самыми ужасными пятнами, стрёмными болячками – они чесались, ныли. Болел живот. Но я не мог пошевелить рукой, чтобы дотронуться до себя. Тимка тоже там был, плакал, просил о чём-то. Мне не было его жалко, не до него. Судя по всему, я умирал. Тим всхлипывал, хватал за руки, даже встал на колени. Что ему надо? У него опять дрожали губы. Мокрые. Слёзы стекали по лицу. Или это дождь, тот, с козырька. Тима я тоже не мог коснуться. Я хотел прекратить этот балаган и для начала поднять его с колен, но не мог двинуться. Я не слышал ни слова из того, что он говорил, смотрел на губы и пытался угадать по движению. Но он лишь облизывал губы. Мокрые губы…       Как и я, бля-я-а... Отлично, просто отлично! Кончить без рук – мечта любого молокососа!       Утром позвонил Тахиру, чтобы откосить хоть ненадолго, чтобы с Тимом не встречаться подольше. Поскулил, погундел своей недопростудой Тахиру в трубку, и, ненавидя себя, выпросил у этого уёбка два дня. Разрешил, урод.       Лоб не горячий, хотя с кровати еле встал. Мышцы ныли, голова плыла, словно грипп схватил. Я с ним с ума сойду, с этим чудиком глазастым, с кудряшками дебильными и… без СПИДа. Так наебать меня, так поиметь мой мозг. Я ведь уже успел себя возненавидеть! И все из-за него.       Жуя недоделанный омлет и макая в сковородку хлеб, я, пошевелив своим выебанным мозгом, понял, что всё правильно, я – та ещё сволочь. Есть у него СПИД или нет. Я ведь с самого начала только и делал, что притворялся: не отталкивал, разговаривал как с нормальным, но знать не хотел в принципе. «Ну, что Глебыч? Ты вежливая сволота. Доволен?» Надо решать, что теперь с этим делать.       Я заговорил с Тимкой, потому что интересно стало: какой он, тот, который уже и не жилец. Как в детстве, когда отрывал мухам крылья, делая их жуками. А что? Они должны были зажить другой жизнью, жучиной, и всё благодаря мне. Я, сраный волшебник, смотрел, как очередная осчастливленная мной муха, перебирая лапами, уползала от меня по подоконнику. Интересно же! Тогда я не думал, что с ней будет потом – живой, но уже покалеченной.       Твою мать! Чем я лучше Тахира?!       – Пошли мяса пожрём нормального?       Не слишком оригинально, но надо же было как-то начать? Особенно, когда тебе на пути попадается Тамара с ведром и шваброй. У нас опять уборщица заболела? Я даже не обернулся, чтобы посмотреть на её лицо, когда рванул на себя дверь Тимкиного кабинета.       – Мяса?       Он барабанил по клаве, когда я вошёл. Как же быстро у него получается.       – Да. Настоящего мяса, а не того говёного, в горшках, что у Тахира ели.       – Ты хочешь есть?       Почему он такой спокойный и обыкновенный? Будто не было никакого разговора два дня назад. Уж лучше бы злился на меня.       – Тим, мне насрать, веришь? Ещё раньше стало похую! Вот щёлкнуло что-то и насрать стало. Ты веришь?       Я всего лишь хотел позвать его в едальню какую-нибудь, но глядя ему в глаза, всё это сказалось само собой. Тимка молчал, потом отвернулся к окну, убрав руки с клавиатуры.       – Ну, хочешь… Хочешь плюнуть мне в салат? – Ещё раз ощутить себя придурком? Да это ж моё нормальное состояние!       – Хочу, – Тим оторвался от окна.       Кажется, это что-то означало, и это было не про салат. Я понял. Значит, можно подойти к нему. Хорошо, что он закрыл глаза. Ресницы сцепились, переплелись между собой. И я между ними, как муха в цветке Тахира: застёгнут намертво. Заманили. Или я сам залез, добровольно? Хорошо, что крылья себе не оторвал.       – Ты всерьёз предлагал… Анализы? – Я провёл по ресницам пальцем, и Тимка сразу открыл глаза. – Поехать на ту птичью гору, где можно сдать. Чтобы для меня?       – Всерьёз, – он поднялся на ноги. – Хочешь убедиться, перед тем…       Недоговорив, Тимка в секунду стал малиновым.       – Не-а, не хочу. Я передумал. – Видно, придётся смириться с моей вечной дуростью. Не исправишь уже, так чего трепыхаться?       От его лица шёл жар. Наверное, у него всё тело горячее сейчас. И губы горячие, и спина под рубашкой, и…       По тому, как Тимка охнул и замер, я догадался, что он кончил. Что я сделал-то? Ну и дела… Только взялся, а он уже заляпал себе труселя.       – Я нечаянно, – выдохнул в моё плечо. – У меня не всегда так. Сейчас, надо подождать немного...       – Ты дурак? – Я слегка трясанул его за ремень. – Ты решил, что я буду тебя трахать?       – Не знаю… – Он попятился, отцепляя от себя мои пальцы. Ещё и плакать? Бля-я-а...       Губы у него задёргались. Тимка сжимал их, сглатывал, но они тряслись ещё сильнее.       – Какого ты тут устраиваешь, Тим?       – Я просто подумал, что ты… Раз ты… – Он уже был около окна, и пытался загородиться шторой. Ну не идиот.       – Спустил и спустил. Нашёл из-за чего рыдать. Я здесь не хочу трахать тебя. Здесь!       Тимка не отвечал, всё мял в руках штору. Связался на свою голову с этим шизиком.       – Тим, подойди сюда. Чего скажу… Давай топай ко мне, тонкая душевная организация.       Он, вцепившись в штору, не двигался с места. Я стопудово закончу свои дни в дурке. Это без вариантов. Может, у нас в роду полно ненормальных? Я сам подошёл, дёрнул Тимку на себя и укусил за губу. Вгрызся так, что он взвизгнул от боли и, оттолкнув меня, прижал к губам руку. Убедившись, что выступила кровь, снова дёрнул его на себя. Ему верняк было больно – тяпнул я его от души. Он всё ещё мычал и пытался вырваться, пока я тёрся губами о его рот, чтобы точно вымазаться в крови. Я чувствовал её вкус, Тимка, наверное, тоже.       Когда я закончил свое представление, он моргал и точно джокер из Бэтмена улыбался кровавым ртом. Я как мог стёр красные разводы с Тимкиного лица. Провёл ладонью по своему рту – сам наверняка такой же красивый.       – Жив? – Я обнял его и прижал голову к своему плечу.       – Знаешь, что ты придурок? – Тимка потёрся об меня лбом и уцепился за мою футболку.       Знаю ли я? Ещё бы!