The Phoenix

В этот день восточный ветер был особенно сильным. Он жадно подхватывал то тут, то там горстки крохотных лепестков цветущей сакуры и нес их дальше, вдоль дороги, пока не наткнулся на большое, распахнутое настежь окно, в котором и распрощался с большей частью своей силы, злобно стукнул форточкой и умчался прочь по своим делам. – Тебе не дует, Джонг? А то я могу закрыть ставни, – тихий бархатистый голос эхом разнесся по комнате, достигая ушей брюнета, но тот не реагировал, продолжая упоенно наносить мазок за мазком на стоящий перед ним мольберт. Юноша тихонько вздохнул и перевел взгляд на очередной шедевр своего любимого. Море. И если Кибому не изменяла память, то в прошлом месяце тот уже рисовал что-то похожее. Впрочем, любоваться на буйство стихии, скованное лишь острыми краями бумажного листа, можно вечность. Еле заметно улыбнувшись, блондин поднял глаза под самый потолок и продолжил изучающе рассматривать висящие на стене картины. Обои в комнате были молочно-лимонного цвета и картины в широких, темно-коричневых рамах, смотрелись на ней слегка необычно. Они были развешены хаотично, кое-где почти цепляли друг друга краями, в некоторых местах зияли отчетливые пробелы, но Кибому все равно казалось это почти совершенством. Это волшебное место. Здесь лазурные морские волны встречались с темнеющими в сгустившихся сумерках развалинами древнего замка, а прямо с залитого солнцем рисового поля можно скатиться на покрытую хрустальным покрывалом снега гору Фудзияма. Блондину казалось, что стоит коснуться этой картины рукой, и можно почувствовать уколовший подушечки пальцев холод, а дыхание перехватит от свежести, пахнувшего в лицо морозного воздуха. Хоть сам Кибом и не помнил снега, но он был уверен, что тот именно такой, каким его нарисовал Джонхен. Его Джонхен. С тех пор, как он очнулся в сырой и мертвенно-бледной больничной палате, обвешанный с ног до головы датчиками и тоненькими трубками, это имя стало значить для него все. Оно стало настоящим спасением от затягивающего его в свою пучину омута отчаянья. Парень помнил тот день слишком хорошо: тянущая боль во всем теле, невозможность пошевелиться и абсолютно стерильная пустота в голове. Потом затравленный взгляд санитарки в мятом халате, хрипы, заменившие связную речь, и отключение сознания. Когда он очнулся во второй раз, издающих отвратительный писк приборов стало меньше, а стоящее напротив потрепанное кресло оказалось занято каким-то хмурым мужчиной, листающим блокнот. Разговор с врачом выдался коротким, но информативным. До того, как снова отключиться, он успел запомнить, что зовут его Ким Кибом, и он чудом выжил после того, как оказался в самый разгар дорожного движения на одном из скоростных шоссе. Водитель утверждал, что тот появился буквально из ниоткуда. Сам же парень сказать ничего по этому поводу не смог. Травматическая амнезия об этом позаботилась. И хоть универсальные знания остались нетронутыми, но с фактами из личной жизни пришлось попрощаться. А потом появился он. Просто влетел в палату, чуть не выбив дверь, и сгреб его в свои медвежьи объятья. От брюнета пахло медовой акварелью, дикой грушей и еще чем-то родным, отчего сердце забилось с бешеной скоростью, заглушая своим стуком писк стоящего у изголовья массивного агрегата. – Ты помнишь меня, Ки? Мне сказали, что нет, но это не беда, ты все вспомнишь. Главное, что ты жив! – парень чуть отстранился, не убирая горячих ладоней с острых плеч блондина, внимательно посмотрел в его глаза и теплым, чуть подрагивающим голосом произнес: – Ты – Ким Кибом, а я – Джонхен, твой парень, мы живем вместе уже много лет и любим друг друга. Я обещаю тебе, слышишь, обещаю, что мы обязательно справимся со всем этим. Ты и я. Вместе. А Кибом лишь завороженно смотрел в его глаза и видел только собственное отражение: худое, лохматое и напуганное. И понимал: любит. И верил: справятся. Но это было давно. Насколько именно давно он не мог сказать, календарей в доме не было, мобильников и компьютеров и подавно. Они просто жили в своем уютном, скрытом от чужих глаз мире. По утрам вместе принимали душ, вместе готовили завтрак. В обед был запланирован совместный поход в супермаркет, а вечером, по своему обыкновению, Кибом любил вытаскивать Джонга в ближайший парк, в котором под тенью раскидистых ветвей платана оставлял на его губах тягучий поцелуй с привкусом сладкой ваты. Как бы говоря тем самым спасибо за еще один прекрасный день. Джонхен же счастливо улыбался, сжимая крепче узкую ладошку блондина, и теснее прижимал его к себе. Иногда на обратном пути к дому они забредали в крохотный книжный магазин. И хоть ассортимент книг там был небогатым, но Ки всегда находил что-нибудь новенькое и не покидал его с пустыми руками. Самыми частыми его покупками были сборники сказок и мифов, которые он частенько читал на ночь Джонхену. Так проходил день за днем. Ким-старший никогда не оставлял его одного и постоянно был рядом. За исключением редких дней, когда художнику было необходимо отлучиться для встречи с клиентами: передать готовые картины и принять заказ на новые. И со стороны могло показаться, что в такой жизни нет ничего примечательного. И возможно, так бы и было, не спроси блондин как-то о том, почему Джонг рисует исключительно пейзажи. Объяснение повергло парня в шок, но что удивительно: ненадолго. Где-то в глубине души Ки знал, что его любимый – непростой человек. И принятие этого факта будто уже хранилось где-то в закоулках его сознания, дожидаясь лишь подходящего момента, чтобы всплыть наружу. Если не вдаваться в подробности, то Джонхен обладал уникальной силой. Да-да, он владел самым настоящим волшебством! И заключалось оно в его удивительной способности оживлять рисунки. Простому человеку это может показаться безумием, но Кибом поверил сразу. А вскоре увидел своими глазами, как художник нарисовал крохотную лазоревую бабочку. Краска медленно впиталась в холст, и через пару мгновений на бумаге остался лишь черно-белый набросок, а само насекомое исчезло, впрочем, скоро обнаружившись на кухне в горшке с фиалками. Но не все так просто, как кажется. Хоть Ки и считал эту способность фантастическим даром, сам же юноша считал ее проклятьем. Ведь это происходило помимо его желания. И что немаловажно, в каждое оживленное создание художник, в прямом смысле слова, вкладывал кусочек своей души, тем самым делясь с ним жизненной силой. Иными словами – жизнь Джонхена укорачивалась ровно настолько, насколько становилось живым сотворенное им существо. Кибом не знал всех подробностей, но больше никогда не просил любимого нарисовать ему кого-то. Он дорожил каждой секундой, проведенной вместе, и ревностно хранил эту тайну. Хоть Джонг и переживал из-за отсутствия возможности рисовать то, что просит душа, он только пару раз обмолвился об этом, после чего похоронил эту тему, и она больше никогда не поднималась в их доме. За всеми этими воспоминаниями Кибом не заметил, как уснул. И проснулся оттого, что почувствовал, как его укрывают чем-то мягким и теплым. Еще немного понежившись на диване, он лениво приоткрыл глаза и увидел Джонхена, стоящего у открытого настежь большого окна. В руках он держал чашку чая с нарисованной на керамическом боку лисичкой, Ки прекрасно помнил тот день, когда они вместе купили ее в небольшой сувенирной лавке. Воспоминание было очень теплым, и Ки, улыбнувшись, потянулся и глубоко вдохнул. Воздух в мастерской был пропитан запахом краски и лака, отчего нотки цветочный пыльцы, что принес с собой через распахнутое окно ветер, казались ему лишними и какими-то инородными. Заходящее солнце окрашивало светлые шторы лиловыми разводами, и они то чуть заметно колыхались, заставляя ажурную тень на полу подрагивать, то вздувались упругим парусом, напоминая Кибому одну из тех картин, что висит в мастерской. Блондин улыбался и чувствовал себя счастливым. Его пробуждение выдал предательский скрип дивана, после чего последовало незамедлительное: – Уже проснулся, соня? – голос Джонхена был немного уставшим, но все таким же согревающим и родным. – Надо было меня разбудить, – недовольно пробормотал Ки и демонстративно натянул на нос одеяло. Джонхен улыбнулся и, поставив кружку на подоконник, присел рядом, обняв того за плечи. – Кибом, сколько раз я просил тебя не засиживаться по ночам. Опять с книгой до рассвета не расставался? – Нет, просто что-то разморило на солнышке, – отмахнулся Ки и поплотнее прижался к боку Джонхена. Брюнет сделал вид, что поверил. В комнате на пару минут повисла уютная тишина, не обременяющая никого из присутствующих, после чего Ки неожиданно выдал: – Джонги, почему другие пары ругаются, а мы нет? И почему ты не нашел себе пару противоположного пола? – Все очень просто, – Джонг забрался на диван с ногами и устроился поудобнее, обнимая прижавшегося Кибома. – Ты создан только для меня, а я для тебя. А что касается пола, так любовь не выбирает, чьи души соединить, она просто делает это, а ты уж сам выбираешь: спокойно и счастливо жить с этим или же воевать с самим собой. Кибом довольно улыбнулся, услышав такой ответ, и улегся головой на колени своего парня. Тот, в свою очередь, не упустил возможности запустить свои пальцы в торчащие во все стороны после сна белокурые пряди Ки, отчего тот заурчал, как настоящий кот. – Бомми, мне надо будет уехать завтра утром, постарайся не натворить без меня дел. Я надеюсь, что ты помни … – Да-да, – перебил его Кибом. – Из дома не выходить, дверь никому не открывать, быть осторожным и не лазить на чердак, так как можно провалиться в дыру. Джонгхен в ответ утвердительно кивнул и взъерошил волосы на макушке блондина. Ки недовольно шикнул на него и притих. Конечно же, он помнил все правила, о соблюдении которых просил Джонг, но ведь они существуют для того, чтобы их нарушать, разве не так?