The Phoenix

Утро Кибома началось со звука хлопнувшей двери. А спустя пару минут он, стоя у окна, наблюдал, как матово-черная иномарка Джонхена неспешно покидала зону парковки. Что ж, его не будет как минимум до обеда, так что времени еще предостаточно, а пока можно без особой спешки заняться приведением в порядок себя, а заодно и дома. Первым делом Ки распахнул настежь все окна и, поймав на радио любимую волну, сделал музыку погромче. Ему редко выдавалась возможность насладиться такими простыми вещами, так как Джонхен сильно уставал, и это могло отвлекать его от работы. После этого он принял контрастный душ, сделал на скорую руку легкий завтрак и, собрав мешающиеся волосы в забавную пальмочку, принялся за уборку. Время шло крайне медленно, и Ки справился с работой быстрее, чем планировал. Стряхнув по второму разу пыль с каминной полки, он отложил тряпку и огляделся. Ему нравился этот дом, хоть он был староват, и построен, скорее, по европейскому стилю, но это совсем не мешало ему выглядеть ухоженным и уютным. Тем более, пара уже несколько месяцев планировала заняться ремонтом, но в связи с наплывом клиентов это дело откладывалось. Блондин задумался: он знал в этом доме каждый сантиметр, помнил каждую трещинку и наизусть знал, на какие половицы наступать не стоит, если не хотелось разбудить спящего Джонхена. Но каким был его родной дом? Был ли он таким же гостеприимным, или же наоборот – в нем не терпели посторонних? Была ли у него своя комната? И если да, то как она выглядела? Кибом не помнил этого. По рассказам Джонга, он был единственным ребенком в неполной семье, и жили они далеко от этого города. Закончив школу, Ки приехал сюда поступать в университет, но так и не поступил, узнав о тяжелой болезни матери. В поисках хоть какого-то дохода он раздавал листовки на улицах, убирал столики в фастфуд-кафе и клеил объявления. Но денег катастрофически не хватало, болезнь прогрессировала очень быстро, и вскоре ему позвонили из больницы, сообщив ужасную новость. Что было дальше, Джонхен не знал. Он говорил, что их свела сама судьба, и они предназначены исключительно друг для друга. Кибом соглашался, но не оставлял попыток вспомнить прошлое. Ему казалось, что воспоминания внутри его головы парят будто воздушные змеи. Казалось бы, вот она, связующая нить, протяни руку, схвати покрепче и тяни, а там уж и рисунок разглядишь. Но все его попытки заканчивались тем, что коварная лента прошлого проскальзывала сквозь пальцы, растворяясь в сумбурном потоке мыслей, а ее место занимала пульсирующая головная боль, скрывать которую от Джонхена было просто невозможно, и Кибом перестал заниматься этим. В результате чего, видеть полный грусти, укоряющий взгляд любимого ему больше не приходилось. Его жизнь будто разделена на две части: до аварии и после. И хоть сейчас все было более чем хорошо, та пустота, образовавшаяся внутри него благодаря болезни, не давала полностью расслабиться. С этим нужно было что-то делать, но только вот что? Кибому вдруг отчаянно захотелось посмотреть на себя прошлого. Были ли у него друзья? Или он был одиночкой? Как жаль, что не сохранилось ни одной детской фотографии. Хотя … Джонхен хранил весь старый хлам на чердаке, который требовал ремонта уже несколько лет. Из-за хлипких потолочных перекрытий и рассохшегося пола, вход туда был строго-настрого закрыт для Ки. Но ведь он заглянет только на секундочку, пройдет по самому краю на цыпочках. Ведь не так уж он и много весит, чтобы обрушить под собой пол. Кибом задумался: если об этом узнает Джонхен, он будет вне себя от злости, а этого ой как не хотелось. С другой стороны, время еще есть, и если ему удастся провернуть все незаметно, то все обойдется. Тем более, есть возможность найти хоть какое-то упоминание о его прошлом, что может помочь вспомнить то, что забрала у него проклятая травма. Джонг наверняка очень обрадуется этому и будет гордиться им! Поразмышляв еще немного, блондин принял решение и, краем глаза взглянув на время, поспешил наверх. Уже на подходе к заветной дверце Ки заметил, с каким трудом он преодолевает последние ступени: колени дрожали, заставляя его чуть ли не силой переставлять ноги, а ладони вспотели, не переставая без конца теребить снятый с потайного (по мнению Джонхена) гвоздя ключ, спрятанного за одной из самых неприметных картин. Кибом наткнулся на него случайно, при уборке, и не стал сообщать об этом своему парню, посчитав это незначительным. Блондин с неуверенностью остановился перед закрытой дверью и прислушался, но услышал только оглушительный звук биения собственного сердца. Его одолевали сомнения: стоит ли это делать без разрешения Джонга? Да и летучих мышей Кибом просто на дух не переносил, а их, по рассказам Кима-старшего, на чердаке было пруд пруди. Спустя минуту сомнений он уже готов был повернуть обратно, но одно его неосторожное движение заставило ключ выскользнуть из влажных пальцев и закатиться под дверь чердака. Сердце блондина ухнуло в пятки, и он благодарил Бога за то, что щель была довольно широкая, и ключ получится вытащить без проблем. Собравшись с силами, он вставил его в замочную скважину, удивляясь, насколько легко удается провернуть старый механизм, и отворив небольшую дверь, вошел в комнату. Первым, что встретило Кибома на пороге, было огромное количество смятых альбомных листов, покрытых толстым слоем пыли. Они валялись по всей комнате, слегка освещаемые теплым весенним солнцем, заглядывающим в маленькое круглое окошко, которое было занавешено старой шторой. Ки сделал пару уверенных шагов, убеждаясь, что никто не норовит наброситься на него и вцепиться в шею, и сорвал пыльный кусок ткани, открывая доступ дневному свету. Воздух в помещении был сухим и спертым, пахло старостью и древней бумагой. Оглядевшись, Ки с интересом заметил, что с полом нет особых проблем, да и крыша выглядит довольно надежной. Это показалось ему странным, потому как его убеждали в обратном. Время поджимало, и блондин счел нужным поторопиться. В ходе осмотра им было обнаружено старое кресло с дырой в сиденье, несколько стопок книг с пожелтевшими страницами, названия которых были на латыни, банный халат, весь перепачканный в краске, ящик с лысеющими кистями, остатки стройматериалов, похоже лежащих тут с прошлого века, парочка испорченных холстов, две треснувшие вазы и еще много всего по мелочи. Но самой главной находкой стала коробка с фотоальбомами Джонхена, которая впоследствии оказалась полупустой. Стряхнув пыль со старой коробки, Ки уселся прямо на нее, в предвкушении готовясь к просмотру архива. Странное предчувствие билось где-то в подкорке сознания Кибома, и он не стал медлить. Его ожидания оправдались: хоть многие фото и были испорчены так, что лиц было совершенно не разглядеть, некоторые все же сохранились отлично и были просто прекрасными. Вот улыбающийся Джонхен машет рукой, готовясь войти в автобус, а вот он в составе футбольной команды готовится к матчу. Тут он с друзьями отдыхает на пляже, а на последующих фото они вместе дурачатся в кафе. Дыхание блондина перехватило, и он не смог сдержать наступающих слез. На всех, абсолютно на всех изображениях было кое-что общее. На них не было Ки. Пересмотрев все еще по одному кругу, Кибом решил, что больше ему тут делать нечего. На плечи навалилась тяжелым весом гнетущая тоска, а с таким трудом позабытое чувство одиночества вернулось, прихватив с собой апатию. Все вокруг стало каким-то бессмысленным и ненужным. Убрав все на место, блондин в последний раз окинул взглядом помещение, задержавшись чуть дольше на стопках с книгами. На мгновение ему показалось, что среди них что-то блеснуло, и он подошел поближе, чтобы убедиться в том, что ему это на самом деле показалось. Однако это было не так. Среди груды толстых фолиантов он не сразу заметил тоненькую серую тетрадь с миниатюрным металлическим замочком. Именно он и привлек его внимание, отразив свет солнца. Тетрадь была в твердой обложке, и хоть листов в ней осталось совсем немного, открыть ее не получилось. Осмотревшись, Ки вспомнил про отвертку, покоящуюся в нагромождении других инструментов, и, не долго думая, направился к ней. Спустя пару мгновений возни замок с легким щелчком поддался, явив Кибому ставшее для него обычным зрелище. Таинственной тетрадью оказался альбом с карандашными набросками. Видимо, Джонхен очень старался что-то нарисовать, так как выдернутых листов было больше, чем оставшихся. Медленно пролистывая потускневшие страницы, Ки натыкался лишь на незаконченные и не совсем понятные зарисовки. В каких-то местах листы и вовсе были наглухо заштрихованы простым карандашом. Смирившись с тем, что ничего интересного он тут не найдет, Ки уже было думал закрыть дневник, но то, что он увидел на последней странице, заставило его обмереть. Рисунок был безупречным: тонкие, уверенные линии, четкость образов и форм, все это в совокупности давало ощущение того, будто это не рисунок, а распечатанное на принтере черно-белое фото. И, скорее всего, он бы так и подумал, если бы не приветливо улыбающееся ему со страницы изображение самого себя. Кибом глубоко вдохнул и пригляделся: ошибки быть не могло. На толстом, чуть деформированном листе был изображен он сам. Нарисованный Ки стоял на перекрестке оживленной улицы и с игривой улыбкой протягивал руку к художнику, как бы говоря ему идти за ним. Картина была прорисована до мельчайших подробностей, и блондин даже смог разглядеть на ней свою одежду, которую ему отдали при выписке из больницы. Руки, державшие тетрадь, задрожали и выпустили ее из своей хватки. Но звук падения не достиг ушей парня, продолжающего стоять с закрытыми глазами. Пыль, взмывшая в воздух, закружилась. Подхваченная волной воздуха, она тонким слоем осела на его домашнюю одежду. На то, чтобы сложить в своей голове пазл, состоящий из сотен разрозненных картинок, ушло пару минут. Внезапно стало понятно, почему он оказался один посреди дороги в день аварии, стала понятна причина отсутствия детских воспоминаний, и то, что у него не сохранилось ни одной фотографии. Ки понял, почему не нужно было ходить на чердак и покидать квартиру, все наконец-то встало на свои места. Все оказалось проще, чем можно было бы подумать. Джонхен никогда не встречал Кибома в парке, он его просто нарисовал. Осознание этого заставило Ки заплакать. Хотя нет, не заплакать, а зарыдать. Его тело мелко подрагивало от истошных всхлипов и поскуливаний, горло першило, а глупое нарисованное сердце со всей силой ломилось о грудную клетку, распространяя по всему телу легкий привкус горько-соленого предательства. Когда первая волна истерики схлынула, Кибом кое-как поднялся с колен, захватив с собой вырванный рисунок, и направился вниз. Сев в гостиной на ковер, он снова неосознанно заплакал. Худые плечи содрогались все реже, и вскоре парень относительно успокоился. Мысль о том, что он никогда не был человеком, буквально раздавила его. Джонхен ему врал, человек, который значил для него больше, чем он сам, обманывал его с самой первой минуты. Ки никогда бы не подумал, что весь мир может обрушиться в одно лишь мгновение. Но жалея себя, он упустил из виду самое главное: то, каким образом за это расплачивается любимый. Вспомнив об этом, Кибом не стал затягивать с принятием решения.

***

Первое, что отметил Джонхен, заходя в дом, была ужасная жара, причина, которой вскоре выяснилась. Не найдя Ки в мастерской, брюнет рванул в гостиную и заметил его на ковре, разжигающим камин. – Бомми, что с тобой? Тебе холодно? Тут такая жара стоит, что дышать нечем, – произнес он взволнованно. Однако тот не откликнулся, продолжая подкладывать в огонь угли. Джонхен, почувствовав неладное, бросился к нему, но был остановлен холодным: – Не подходи. – Ки, ты меня пугаешь. Посмотри на меня, – испуганный голос Джонхена повис в горячем воздухе, накаляясь до бела от повисшего молчания. – Как долго ты собирался меня обманывать? – тихо спросил Ки, обернувшись. Лицо его было бледным и распухшим, а глаза красными от слез, щеки еще сохранили следы влажных соленых дорожек, хоть и были перепачканы в золе. После этого вопроса внутри Джонхена как будто что-то умерло. Он упал рядом с парнем на колени и крепко прижал его к себе. – Прости, я хотел рассказать, прости меня, я такой идиот! – Ты был для меня всем, – слезы вновь покатились по его лицу. – Ты просто создал меня как тряпичную куклу, и решил, что можешь распоряжаться мной! – Я никогда так не думал Ки, я любил тебя всегда, ты – мое наваждение. Прости меня, мы разберемся с этим, как в старые времена, слышишь? Ты и я. Вместе, – Джонхен успокаивающе гладил по узкой спине всхлипывающего блондина, плавно переходя к покачиваниям. – Нет, Джонхен, так нельзя. В этот раз я справлюсь сам, – после этих слов Ки отстранился и, обернувшись, сделал пасс рукой в сторону камина. – Я зол на тебя Джонги, но я так люблю тебя, до беспамятства люблю. И хочу, чтобы ты жил, свободно и счастливо, – Ки встал, открывая обзор на алые языки пламени, облизывающие со всех сторон скомканный лист бумаги. Глаза Джонхена в ужасе распахнулись, и он бросился к огню, но было поздно. Пламя полностью поглотило тонкий лист, и вскоре на его месте остались лишь обуглившиеся клочки бумаги. Кибом, наблюдающий за этим действием, печально улыбнулся и протянул руку к любимому, совсем как на картинке, только в жизни. Джонг застонал, и вскочив, сгреб Ки в свои объятья. Было безумно жарко. Кожа младшего покрылась бисеринками пота, запахло масляными красками. – Что же ты натворил, Бомми, что ты натворил! – брюнет не сдерживал слез, до боли прижимая к себе худого парнишку. – Зачем мне вообще сдалась эта жизнь, если в ней не будет тебя! Кибом мягко улыбнулся, размазывая по лицу черные подтеки, и, обхватив подбородок своего парня горячими пальцами, спросил: – Ты любишь меня, Джонхен? – Ты еще спрашиваешь! Я люблю тебя, люблю, эгоист чертов! – Я всегда знал, что ты от меня без ума, – прошептав это ему почти в самые губы, Кибом подарил своему художнику последний поцелуй. Он был соленым, безумно горячим и страстно-глубоким, с едва заметным привкусом жженой бумаги, но такой же трепетный и нежный, как в их парке, под их платаном. Он был таким, что его невозможно было забыть, таким, что впору потерять сознание. Что Джонхен и сделал. Очнулся художник в пустом и холодном доме. Огонь давно погас, и только сизый пепел, развеваемый случайным сквозняком, напомнил ему о Кибоме. Спустя месяцы бесплодных попыток рисования, он поймет, что значили слова Ки о счастье. Тысячи и тысячи эскизов украсят стены мрачного, потерявшего всякий уют дома, и на каждом из них будет только он. Литры алкоголя не вернут ему потерянную силу. Не вернут ему того, кто стал большей частью его мира. Очень много времени пройдет, прежде чем он поймет, что не для этого пожертвовал собой Кибом. Теперь он может рисовать все, что угодно. Кибом забрал с собой его силу, его проклятье. И сейчас, наполняя забавную кружку с лисенком свежезаваренным чаем, он понял, что готов начать новую жизнь, стать другим человеком. Возродиться, словно феникс.