Кузина Корф и светские условности

                    Во двор имения Корфов въехала строгая чёрная карета. Простота и практичность – ничего лишнего. То, что нужно для семьи дипломата. Клара Амалия Гессхоф, урождённая фон Корф, супруга первого советника прусского посланника, прибывшего позавчера к российскому императорскому двору по неотложному делу, упросила мужа отпустить её хоть на краткий миг в Двугорское – навестить могилу троюродного дядюшки, повидать кузена. Граф Франц фон Гессхоф считал неблизкий путь из Петербурга до имения родственников жены совершеннейшей блажью, но долго противостоять натиску своей Клархен не умел никогда. И вот Клара вновь в имении дядюшки Иоганна, как на немецкий манер звал её батюшка своего кузена.       По правде сказать, графиня выбрала не самый удачный момент для визита: Корфа и Репнина арестовали за укрывательство Калиновской, и только вмешательство Цесаревича избавило друзей в очередной раз от трагических последствий. Барон вернулся домой недавно, Анна же, ничего не зная о заступничестве Его Высочества, незадолго до того уехала просить милости Государя к своим провинившимся верноподданным. Но ничего этого Клара фон Гессхоф не знала и была спокойна и благостна, как после праздничной службы.       К карете подбежал незнакомый лакей. Пять лет назад его в имении не было – графиня отличалась отменной памятью на лица.       – Доброго здоровья, барыня, – поклонился слуга. – Чего изволите?       – Господина твоего повидать изволю. – Довольно сильный акцент гостьи напугал лакея, он едва не выпустил ручку дверцы кареты. Графиня снисходительно хмыкнула и решила слегка успокоить слугу: – Так что, дома ли мой дорогой кузен Вальдемар?       Поняв, что перед ним всего лишь представительница прусской родни хозяев, лакей заметно повеселел:       – Дома, барыня, дома. Как не быть. Только сосед у него теперь с визитом, Пётр Михалыч, уж второй день подряд наезжает.       – Да? – приподняла бровь Клара, подавая лакею руку, чтобы помог покинуть карету. – Тогда не докладывай обо мне пока, обожди. Что, Варвара-то на кухне служит по-прежнему?       – Так известное дело, барыня. Как не служить. Она ж крепостная, куда ж она отсюда денется?       – И то верно, – со вздохом молвила Клара, кивком отпуская лакея и направляясь к крыльцу.       На кухне царил всегдашний Варварин уют и покой. Сыто клокотал чугунок на шестке печи, пахло свежеиспечёнными пирожками.       – Здравствуй, Варвара.       Руки кухарки, проворно лущившие горох, замерли над миской, а затем взметнулись к пышной груди.       – Ох ты ж господи… Клара Оттовна! Какими это судьбами!       – Вот, заехала. Нальёшь ли чаю мне, покуда Вальдемар занят?       – Ой да налью, конечно же налью, барыня, голубушка Вы наша! – ворковала кухарка, хлопоча у самовара. – А у Владимира-то Иваныча сосед наш, князь Долгорукий. Странно это мне, барыня. Зачастил чего-то он, второй день сподряд уж приезжает. Не случилось бы чего. Ой, что это я всё о наших-то делах! Как Вы там в Пруссиях ваших, Клара Оттовна?       – Ничего, Варвара, ничего, – милостиво кивнула графиня. – Скучаю по России, конечно. Но ничего. Вот, опять мужа в Петербург послали.       – А Вы к нам, значит, с той оказией, Клара Оттовна. Ох, радость-то какая! То-то барин обрадуется.       – Что, как Вальдемар? Здоров ли? – принимая чай, осведомилась гостья.       – Слава Богу, барыня, всё хорошо. Ох, да и радость нынче у Владимира Иваныча – женится ведь он!       Не донеся чашку до губ, рука графини замерла. Приподняв бровь, Клара внимательно взглянула на кухарку, сияющую словно новенький целковый.       – И что, нравится вам невеста Вальдемара?       – Так как же не нравиться ей, Клара Оттовна, – смеясь, всплеснула Варвара руками. – Он же нашей Аннушке предложение сделал.       Обычно спокойная и выдержанная, Клара не смогла скрыть крайнего удивления:       – Воспитанница дяди Иоганна? Так она же…       Вовремя вспомнив, что разговаривает с крепостной прислугой, графиня осеклась.       Испугавшись, не сболтнула ли чего лишнего, Варвара стала суетливо накладывать нечаянной гостье пирожки на тарелку.       – Полно, Варвара. Куда столько? Уймись. А что, дядя Иоганн освободил свою воспитанницу из крепости? Дал… это… Как называть?       – Вольную? – Варвару обдало жаром с головы до ног: как бы не сказать графине чего-нибудь во вред Аннушке. – Не успел наш касатик, Иван Иваныч-то. Помер. Молодой барин уж давал. Но, – хитро решила прибавить сметливая баба, – давненько ещё. Не, не сейчас, давно. Почти после смерти старого барона сразу, что ли.       Врать было неловко, кухарка отвела глаза. Нервозность прислуги не укрылась от внимательного взгляда Клары. Но причины настороженности при разговоре об освобождении невесты кузена она решила выяснить у него самого и переменила тему:       – И где же теперь невеста Вальдемара?       – Уехала она нынче. Ну… По делу одному. Да ничего серьёзного, так, вернётся скоро, – Варвара изо всех сил пыталась изобразить равнодушие и не знала, как благодарить Бога, что хозяина так вовремя освободили.       В кухню пришёл лакей и протянул Кларе серебряный поднос с конвертом.       – Письмо графине фон Гессхоф из Петербурга.       – Спасибо, любезный. Что господин твой, не освободился ещё?       – Нет, барыня. Ещё изволят с князем беседовать.       – Ладно, ступай.       Коротко пробежав глазами послание, графиня тотчас же поднялась.       – Франц просит скорее назад. Да простит меня ваш сосед, но я не имею более времени. Придётся прервать беседу мужчин, но у меня есть на то веская причина. Спасибо, Варвара, за чай. Пойду.       – На здоровьице Вам, Клара Оттовна.       Подойдя к двери кабинета, графиня услышала крайне взволнованный голос кузена:       – Нет. Нет, это… Это невозможно. Если Лиза готова сделать любимому человеку больно, то я нет. Я должен сам отвечать за свои ошибки.       – Тогда придётся выбирать: – последовал ответ князя, – свадьба или дуэль.       Стремительным шагом покинув кабинет, князь Долгорукий ни на миг не остановился при виде нового лица в доме Корфов, лишь метнул в неё быстрый гневный взгляд.       Графиня вошла в кабинет, только что покинутый Долгоруким.       – Кузина Клара? – Изумление Владимира быстро сменилось светлой улыбкой. Лицо барона мгновенно преобразилось, он стал более похож на того милого юношу, только начавшего офицерскую службу, каким запомнился ей в прошлый приезд в Двугорское. Сильнее всего переменились глаза кузена: они лучились радостью и легко узнаваемым светом страстно любящего человека, но где-то в самой их глубине таились отголоски надвигающейся большой беды.       Мгновение полюбовавшись своим милым мальчиком, кузина приблизилась, заключая нежно в объятия. Попросту, по-родственному.       – Вальдемар, милый.       – Это чудо, кузина Клара? Или я грежу наяву?       – Нет, дорогой, это действительно я. – Ласково улыбаясь своему молодому кузену, она совсем по-русски троекратно расцеловала ямочки на тщательно выбритых щеках.       – Видит Бог, именно тебя я рад видеть в эту минуту более всех на свете.       Немного отстранившись, но не выпуская рук кузена, Клара ещё раз пристально вгляделась в его лицо.       – У тебя большие неприятности, mein Herzchen?*       Владимир засмеялся с едва уловимой ноткой грусти.       – О, кажется, в ближайшие дни я получу превосходный урок немецкого?       – Увы, увы. Я совершенно ненадолго. Сегодня же назад, в Петербург.       – Как, кузина Клара? – по гладкому челу словно тучка пронеслась. – Ты проделала такой путь, чтобы провести в моём доме всего несколько часов?       – К сожалению, Вальдемар, это так. Я не принадлежу себе. Письмо Франца почти догнало меня в Двугорском. Я и четверти часа не провела на кухне у твоей Варвары, отогреваясь чаем и пережидая твоего сурового визитёра. Так что же у тебя случилось, милый мой мальчик? Отчего он говорил о дуэли?       Барон устало вздохнул и жестом предложил гостье кресло, сам оставшись стоять. Поглядел внимательно и серьёзно, по-корфовски.       – Даже не знаю, с чего и начать, право.       – Для начала сядь, Вальдемар. Помнишь, как раньше, в вашем с Анхен детстве, когда я, взрослая уже барышня, почти невеста на выданье, сидела с вами вечерами у камина в гостиной моего ныне давно покойного батюшки Отто. Вы с Анхен глядели на огонь, а я читала вам сказки.       – Да… Мы с Анной затихали, устав от дневных баталий и вечных ссор, объявляя негласное перемирие на время сказок нашей взрослой кузины Клары, которой неизменно было не жаль времени для нас, вечно враждующих малышей.       – Признай, Вальдемар, ведь это ты всегда задирал малышку Анхен! А она сносила твои обиды с неизменной кротостью, – погрозила графиня пальчиком.       – А ты всегда бранила меня и сажала Анну подле себя на низкую скамеечку для ног, обитую слегка потёртым от времени бордовым бархатом, а меня – в кресло напротив, – задумчиво припоминал Владимир милые сердцу картины из детства, грустно улыбаясь. – И за это я тоже постоянно сердился на Анну.       – И это снова служило поводом для очередного оскорбления милой малютки.       Владимир опустил голову в притворном покаянии, но лукавые чертенята во взгляде, брошенном исподлобья, выдали его.       – А теперь ты женишься на жертве твоих детских капризов.       С трудом подавив горестный вздох, барон воздел очи горе.       – Господи, Клара, как всё запуталось! Неужели же мне никогда не суждено стать просто счастливым?       Обведя взглядом кабинет, графиня указала на резную подставку для ног, давно стоящую без дела возле канапе.       – Давай же устроимся удобно, как когда-то в детстве, и ты расскажешь мне всё-всё. Абсолютно всё, что захочешь поведать своей старшей сестрице. Поставь ту скамейку здесь, у моих ног, садись, наконец, подле Клары, как тебе хотелось в детстве, и рассказывай.       Владимир исполнил приказание графини.       С какой-то одержимой горячностью, которая посещает сильных духом людей нечасто, но захватывает целиком, не гнушаясь возрастом, устроился у колена сестры, намереваясь покончить с рассказом о своей давней любви к Анне, её увлечении Репниным, их дуэли, вольной для своей возлюбленной, чтобы она могла уйти к его лучшему другу, визите Лизы Долгорукой и помощи Цесаревичу за четверть часа. Но стрелка часов на каминной полке совершила полный оборот, а его боль и радость, надежда и разочарование всё изливались и изливались бурным водопадом слов, изредка прерываемым вопросами графини. Поначалу он пытался лишь излагать события сообразно их порядку, но постепенно эмоции, так долго сдерживаемые нордическим воспитанием, хлынули в его рассказ неудержимым потоком. Клара с болью в сердце следила за одинокой слезой, время от времени появляющейся в уголке глаза кузена. Он не плакал, нет. Даже не замечал этой слезы. Просто чувствам, вырвавшимся на свободу из груди Корфа, было мало слов, мало скупых мужских жестов, сопровождающих его речь. Это отчаяние зверя, почти загнанного в угол, давало о себе знать неуместной на лице сильного мужчины влажной дорожкой. И оттого эта одинокая слеза вызывала у Клары больший ужас и сострадание, чем все звучащие в кабинете слова.       Окончив, наконец, свой горестный рассказ, Владимир почти без сил опустился лбом на колено кузины и затих на минуту. Две тёплые осторожные ладони коснулись тёмного шёлка элегантно постриженных волос, даря, как в далёком детстве, ощущение покоя и надёжности. И пришла в тот миг к нему осознанная уверенность – всё будет хорошо. Он выстоит. Они выстоят. У него есть его Анечка. Ради их счастья он найдёт выход. Возможно, удастся уговорить князя Долгорукого. Возможно, нужно будет повидать Михаила и рассказать то, о чём не пожелал он услышать сегодня, торопясь скорей явиться своей возлюбленной после их чудесного освобождения. Возможно, Анна поговорит с… Ах, сначала же нужно поговорить с самой Анной! Но барон ничуть не страшился этого разговора. Он был уверен – возлюбленная его поймёт. Он ведь непременно сумеет ей всё правильно объяснить. Иначе же и быть не может. Они ведь любят друг друга. Их любовь выросла и окрепла, преодолев столько испытаний. Выдержит и это. Вне всяких сомнений.       Освобождённый и успокоенный, Владимир поднялся.       – Не пора ли приказать подать обед? Ты проголодалась, кузина Клара?       Покинув уютное кресло, графиня тепло улыбнулась гостеприимному хозяину:       – Признаться по совести, очень проголодалась.       – В таком случае – прошу в столовую.       За поздним обедом родственники почти не беседовали, больше молчали – слишком много было сказано в кабинете. Сразу после второй перемены блюд в столовую ворвалась лёгким морозным вихрем Анна.       – Господи, Владимир, как же я рада, что Вас отпустили! Когда я узнала, что Вы с Мишей на свободе, я… у меня… У меня точно крылья выросли!       Поднявшись навстречу возлюбленной, Владимир на минуту заслонил собою от взора невесты присутствующую за столом графиню.       – Как, Вы уже знали? Но откуда?       – Да, я знала. Я же была у Императора и просила за Вас.       – Ничего не понимаю. Вы были у Государя? Но каким образом?       – Да, была. Но не будем об этом.       Девушке так хотелось обнять своего любимого и не отпускать более никуда. Заметив за плечом Корфа часть женского силуэта, Анна смутилась.       – Вы не один, у Вас гости? Простите.       Взяв озябшие тонкие пальчики, барон подвёл девушку к гостье. Клара учтиво встала.       – Анна, нас неожиданно посетила кузина Клара. Вы ведь помните дочь дядюшки Отто, не так ли?       Склонившись в изысканном поклоне, Анна улыбнулась.       – Здравствуйте. Добро пожаловать. Разумеется, я помню Вас, фройляйн Клара. Точнее, – ещё больше смутилась девушка, – так мы с Владимиром звали Вас в детстве.       – Рада видеть Вас, Анхен, – снисходительно улыбнулась в ответ гостья. – Да, с тех пор я немножко повзрослела, давно замужем и перестала быть фройляйн. Зовите меня кузиной Кларой, как Вальдемар, или Кларой Оттовной – как угодно, милая Анхен. Вы не обижаетесь, что я зову Вас так фамильярно?       – Что Вы, нисколько. Мне даже приятно, что Вы называете меня как близкую родственницу.       Обмен любезностями прервал хозяин.       – Дамы, предлагаю вернуться к обеду. Варвара мне не простит, если всё остынет, и попросту со свету сживёт своими попрёками, – очарованию улыбки Владимира не было предела. – Пожалейте меня, давайте отдадим должное кулинарным талантам нашей Вари.       К десерту Анна совсем освоилась в обществе графини, даже решилась пошутить.       – До меня дошли слухи, как будто Вы собираетесь жениться на Елизавете Петровне Долгорукой. Ну кому ж это в голову могло прийти, ведь правда?       – Анна, мне бы не хотелось снова расстраивать Вас. – Барон в замешательстве крутил в руках серебряную чайную ложку, не зная, как начать трудный разговор: слова девушки застали его врасплох. – Но это не совсем слухи…       Анна насторожилась:       – То есть Вы хотите сказать, что женитесь на княжне Долгорукой?       В полном недоумении Анна переводила растерянный взгляд с Владимира на Клару. На несколько секунд в столовой установилось тягостное молчание.       – Дело в том… – Корф напряжённо раздумывал, как правильно подобрать подходящие к случаю слова.       Неожиданно графиня поднялась из-за стола.       – Думаю, уместно оставить вас наедине. Не так ли, Вальдемар? Разговор вам предстоит нелёгкий и малоприятный.       – Благодарю, кузина Клара, – кивнул Владимир.       Одарив брата ободряющим взглядом, Клара покинула столовую, направившись обратно в кабинет. Первым делом внимание графини привлекло послание Франца, призывающее её незамедлительно вернуться в Петербург. Сомнения заняли лишь несколько секунд, она всё же решилась ехать. Кликнула слугу, велела подать свою карету. Одеваясь, обнаружила, что забыла свою шаль, подарок матушки, в столовой. Оставлять матушкину память в Двугорском решительно не хотелось, и гостья волей-неволей принуждена была пойти за нею, рискуя помешать важному объяснению кузена с Анной. На её удачу дверь оставалась полуоткрытой, что дало Кларе возможность несколько судить о том, как продвинулась беседа и скоро ли конец.       – Когда это было? – Прерывающийся слабый голосок Анны дрожал столь явственной смесью тоски, осуждения, разочарования и обиды, что кузине Кларе не составило никакого труда догадаться, что произошедшее между Лизой и Владимиром для неё уже не тайна.       Затаив дыхание, Клара остановилась в трёх шагах от приоткрытой двери.       – Это случилось сразу после дуэли с Репниным.       – Значит, сразу после того, как я пришла к Вам в спальню? Сразу после того, как Вы выставили меня вон…       – Анна, я не выставлял тебя вон. Я хотел, чтобы ты любила меня, а не предлагала себя в обмен на жизнь Миши.       – Да, Вы были… были слишком горды, чтобы провести ночь со мной и поэтому утешились Лизой.       – Анна, я прошу тебя! – в возгласе кузена оглушительно взметнулась смертельная тоска раненого зверя.       – Забудьте моё имя.       – Анна, я люблю тебя.       – О какой любви может идти речь после того, что Вы сделали?       – Я говорю правду. Ты единственная женщина в моей жизни и в моём сердце. Я никогда не смогу полюбить другую.       Клара так явственно услыхала горестный, надрывный вздох, что вновь сердце её тоскливо сжалось.       – Господи, ну как же ты не понимаешь!       – Понимаю. – Неприятная графине отстранённость и холодность звучала в мелодичном голосе невесты кузена, возможно, уже бывшей. – Вы любите меня, а женитесь на другой. Что ж тут непонятного.       Следом послышалось порывистое шуршание юбок: ещё мгновение – и Анна покинет столовую.       Перед взором Клары заплясали разноцветные всполохи. Ледяная корфовская невозмутимость закипела яростным комом в груди. Решительно распахнув дверь, Клара преградила собою путь оскорблённой беглянке.       – О какой любви может идти речь, спрашиваете Вы, фройляйн Анна? Почему он принял княжну после того, как отказал Вам? Нет, должна сказать я Вам, фройляйн, не после отказа Вам принял Вальдемар Лизавету Долгорукую. Он принял её после дуэли с лучшим другом из-за Вас, на которую он пошёл лишь по единственной причине: это был самый простой способ свести счёты с жизнью. Жизнью, которую он счёл бессмысленной без Вас. После того, как решил дать Вам вольную и практически собственными руками вручить любимую женщину лучшему другу.       – Клара! – В этом кратком полустоне-полувздохе всхлипнула настолько острая боль, что у кузины сердце пропустило один удар.       Белокурая красавица не шелохнулась. Лишь коротко дрогнули кукольные реснички.       – Позволь, кузен, я скажу фройляйн Анне то, что намеревалась, сию же минуту, поскольку иного случая не представится. Моя карета уже готова, Франц ожидает меня в Петербурге незамедлительно, ты ведь знаешь.       Лёгким кивком Клара обратила внимание кузена на письмо в своей руке. От волнения она уже почти целиком смяла лист похолодевшими пальцами, даже не заметив этого.       – Как посмел он предложить свои объятия расстроенной почти до помешательства Лизхен? А что мешало, скажите на милость, человеку, для которого жизнь закончилась ещё поутру того дня, который он не планировал прожить и до обеда, дать немного тепла единственному существу на всём белом свете, которое в тот миг попросило участия и помощи? Он раскрыл для Лизаветы свои объятия, возможно, даже в порыве отчаяния в то время, когда Вы, фройляйн, уже должны были Вашу благосклонность даровать Вашему тогдашнему избраннику. Ведь Вальдемар не знал, что ваш союз расстроился. И он распорядился своим человеческим участием и объятиями, которые считал абсолютно свободными от всяких обязательств, по собственному разумению в пользу той, что более всего в них нуждалась. И Вы не можете его за это упрекать. У Вас попросту нет такого права, фройляйн. А что же касаемо Вашей веры в любовь Вальдемара, то что может доказать его любовь более, чем кольцо, что приняли Вы от него вместе с предложением руки? Какие ещё доказательства нужны Вам, фройляйн Анна? Он желает сделать Вас своей женой. Законной женой. Несмотря на все последствия, которые подобный брак будет для него иметь.       – Какие… последствия? – на лице невесты барона недоумение сменило почти детскую растерянность.       – Клара, я прошу тебя!       Бросив короткий суровый взгляд на застывшего неподвижно подле кофейного столика кузена, Клара едва не растеряла всю свою решимость: нервно сжатые кулаки, заострившиеся в напряжении, будто высеченные из мрамора черты и тоска… непереносимая тоска в столь знакомом, родном взгляде чуть исподлобья. Секундная слабость – и женщина отдалась обстоятельствам, понимая свой долг помочь Владимиру разрешить то чудовищное положение, в котором он оказался лишь в силу своей добросердечности.       – Какие последствия, спрашиваете Вы, фройляйн? – покачала Клара головой, поражаясь её недальновидности. – Как Вы думаете, много ли знатных домов Петербурга пожелают принимать семью бывшей крепостной?       – Кузина, умоляю тебя, замолчи!       – Нет, Вальдемар, она обязана понимать, на что её возлюбленный пошёл, решившись жениться на бывшей крепостной. Заметьте, фройляйн, он мог бы сохранить и своё положение в обществе, и своё членство в Английском клубе, откуда ему, несомненно, тоже придётся выйти, и благорасположение Государя – стоило лишь предложить Вам вместо законного брака тайное сожительство. Он мог бы даже признавать ваших детей, они имели бы благородное происхождение, ибо их мать вольноотпущенная, уже не крепостная. Его как формально холостого принимали бы всюду. Но Корфам претит малодушие, они во всём и всегда идут до конца – и в чувствах, и в поступках. Как ещё может доказать свою любовь к Вам человек, согласный ради Вас запереть себя в имении в неполных тридцать лет до конца дней своих? Зная, что вступив с Вами в брак, ему из имения только два пути – на Кавказ или на погост. Впрочем, первый путь всегда может привести его на второй.       – Клара, ради всего святого! – Владимир едва успел подхватить медленно оседающую на колени Анну.       Красивое лицо, залитое слезами, показалось ему в этот миг ликом печальной мадонны. Девушка обратила на него свой взор снизу вверх, грациозно выскользнув из бережных мужских объятий.       – Простите меня, Владимир…       – Встаньте, Анна. Встаньте с колен немедленно!       Он взял её ледяные ладони в свои, помогая подняться, но беззвучно рыдающая красавица лишь молча отрицательно покачала головой.       – Прошу Вас, позвольте вернуть Вам кольцо. Вы не можете губить свою жизнь из-за бывшей крепостной, Владимир. – Она взялась за изящное украшение, что блистало на тонком пальчике, с намерением снять. — Я в любом случае стану Вашей. Я не могу без Вас. Но…       – Нет! – Гром и металл в голосе Корфа могли бы посоперничать с Зевсовым гневом. – Как могли Вы, как могли, Анна, подумать, что светские условности могут быть важнее для меня, чем честное имя любимой женщины?       Он опустился рядом с возлюбленной на одно колено, порывисто схватил её руки, мешая снять кольцо, прижал к груди. Анне показалось, что её пальцы, сжатые железной мужской хваткой, ощущают гулкие удары его колотящегося сердца. Потемневшие почти дочерна глаза захватили в свой плен безраздельно, безгранично. Девушка позабыла, где она находится, что с нею происходит, что они не одни – всё потерялось, растворилось в полном любви и муки взгляде единственного человека, существующего во всём мире для неё в этот миг.       – Вы. Будете. Мне. Женой. Всё иное для меня невозможно, немыслимо, – чётко и раздельно произнёс Владимир.       Приглушённый страстью, волнующий голос любимого почти возле самого уха едва не лишил Анну рассудка.       – Вы сможете мне простить когда-нибудь ту ночь с Ли…       Не дав договорить, Анна, почти не понимая, что позволяет себе, накрыла губы барона своими. С трудом выдохнув после долгого поцелуя, девушка лишь смогла пролепетать:       – Мне нечего Вам прощать… Я люблю Вас.

***

      Конечно, уезжать не попрощавшись будет не совсем правильно, думала Клара, удаляясь из столовой, где двое коленопреклонённых молодых людей не могли разомкнуть рук.       «Думаю, они не слишком на меня обидятся, – ухмыльнулась в роскошный соболий воротник отъезжающая гостья. – Надеюсь, Вальдемар простит мне излишнюю резкость в отношении его la grande passion.** Зато моими стараниями он надолго будет избавлен от её упрёков и придирок. Всё-таки супруг, обязанный вам многим, если не всем – это надёжный залог спокойствия в доме», – с лукавой улыбкой вспомнила она своего милого картёжника Франца.       По пути к тракту карета графини промчалась мимо саней, везущих семейство Долгоруких и Натали Репнину в имение Корфа. Поразмыслив не более пяти минут, она велела кучеру разворачивать обратно, как только они выедут с просёлочной дороги. Но это уже совсем другая история, ибо в голове Клары созрел хитрый, хотя и совершенно не отвечающий нормам морали благовоспитанных фрау план по спасению Владимира и Лизы от ненавистного брака…