Спасаясь бегством

25 ноября 2013 год Я слышала этот беспощадный, злорадный звук. Скрипучий визг несущихся мимо машин так пугает, что я вынуждена прижать своего ребёнка ближе к груди и дрожащими пальцами удерживать его возле своего тела. Боже, бедный мой малыш. Глаза ещё не высохли от недавних слёз, и я понимаю, что стоит мне опустить взгляд вниз — на своего недавно-родившегося младенца — и этих слёз станет больше. Бог знает, как я не хотела детей. Как я боялась этого. Но жизнь оказалась настолько безжалостной, что уже в двадцатитрёхлетнем возрасте мне приходится заботиться об этом телесном комочке жизни — таком хрупком и беспомощном. А сейчас разве у меня есть хоть какой-то выбор? Разве я могу поступить по-другому и избавить себя от заботы об этом младенце? Не могу. Наверное, и из-за этого судьба подарила мне такое испытание. Я стараюсь об этом больше не думать. Мысли, настолько сводящие с ума, уничтожают меня вновь и вновь, и именно поэтому я неуверенно дохожу до остановки и, наконец, замираю. Взгляд рассеяно смотрит вдаль, где я вижу какой-то высоченный дом, единственный во всей этой пустынной округе. Он кажется мне таким громоздким и высоченным, что внутри сердца даже разрастается страх и клянусь — этот страх учуял и мой ребёнок, так непривычно прижавшийся ко мне ещё крепче. Ничего, малыш, ничего, мой хороший. Ещё немного. Осталось пару шажков, и мы с тобой доберёмся до лучшей жизни. Когда-нибудь. Когда-нибудь мы обязательно с тобой это сделаем. На подкосившихся ногах я продолжаю брести вдаль одинокой улицы, по сухим листьям и застоявшемуся болоту, которое всё также противно прилипает к ногам. Я иду куда-то вперёд, оставшись уже безо всякой надежды, но только этот маленький ребёнок, этот совсем юный обладатель подаренной мною жизни, заставляет мои ноги продолжать двигаться вперёд. Мы должны с ним дойти. Хоть до какого-то тепла. Хотя бы до самого маленького кусочка счастья. И когда я из последних сил заставляю себя подойти к высоченной решётке, а пальцы судорожно нажимают на кнопку звонка; когда мои усталые глаза и замёрзшие руки с трепетом начинают ждать ответа, я даже и не удивляюсь, простояв в одиноком молчании почти тридцать минут. Мне никто так и не ответил. Никто так и не обратил внимания на голодную измученную девушку с дрожащим младенцем на руках. До этого богатым людям нет дела. Я впадаю в отчаяние. Ночь ещё больше сгущается над поверхностью земли, холод пронзается глубже под кожу. Сердце трепетно сжимается и я, судорожно вздыхая, бреду куда-то к высоким кустарникам без каких-либо оставшихся на это сил. Тепло. Хоть какое-то. Хоть какая-то капля уюта от этих растений. Сжимаю своего малыша крепче и даже забываю о том, как засыпаю. У меня нет больше сил. Я устала. Моё дитё, мой бедный голодный ребёнок — прости, пожалуйста, что платишь за ошибки своей матери. Ты заслуживаешь гораздо лучшей жизни. Но что сделать, если за такую жизнь порой приходится платить слишком высокую цену. — Мистер Сандерс, сэр, вы же знаете, что это того не стоит! — слышится отчаянный мужской крик. Он звучит где-то издали, но это уже служит веской причиной моему резкому пробуждению. — Мистер Сандерс, стойте! Звук приближающихся шагов начинает доноситься отчётливей. — Чёрт, Дрейк, эта девушка жива. Срочно позови на помощь! — Но мистер Сандерс! — усиленное отчаяние. Голос парня переходит на умоляющий тон. — Разве вы не понимаете, что это всего лишь какая-та затрёпанная… — Дрейк, я два раза повторять не буду. Срочно, я сказал! Такой настойчивости оказывается достаточно. Противный мужской голос перестаёт быть в зоне досягаемости, отчего становится ясно, что приказа решились послушаться. А это по некой странной причине, позволяет мне приоткрыть глаза. О, Господи! Я почти сразу покрываюсь судорогами и сожалением о том, что у меня нет возможности исчезнуть прочь с этого места. Перед глазами предстаёт чрезвычайно поразительная картина, а это полностью выбивает из сил. — Леди, вы в порядке? Ничего себе… Леди. Я даже несколько раз удивлённо моргаю от неспособности среагировать на такую непривычную для себя ситуацию. Меня давно так никто не называл. Но кроме вежливого обращения, я замечаю другое множество удивительных вещей: высокий мужчина, с таким сильным волнением смотрит прямо в мои глаза. Сразу бросается дорогой стиль его одежды — замшевое пальто с норковым мехом, явно отличающимся хорошим качеством. Я в очередной раз вздрагиваю, а затем медленно поднимаю взгляд чуть выше, теперь на его благородное лицо, которое почему-то слабо расползается в блеклой улыбке. Мужчина аккуратно протягивает ко мне ладонь. — Вы в порядке? — говорит таким хриплым голосом, выдавая этим своё искреннее волнение. — Я вызвал скорую, поэтому подмога совсем рядом, вам не за чем… Но дальше я уже не слушаю. В рассудке мгновенно мелькает страх: перед глазами проваляются ужасающие картинки, и я тут же вспоминаю о своём ребёнке. Бросаю на него свой взгляд и с облегчением замечаю, как он мирно спит у моей груди. Слава Богу. Теперь мои вздохи получаются спокойными, теперь ужас отлёг на пару секунд от сердца. Но пугающее заявление, сказанное незнакомцем, всё ещё оставляет свой ужасающий осадок. Нет… Нет-нет-нет, только не скорая! Голова начинает кружиться. Я уже ничего не понимаю: ни чувствую безумного холода, ни ощущаю явной усталости. Уже ничего нет. Только тот самый страх, из-за которого хочется провалиться сквозь землю, сделать хоть что-то, но лишь бы не находиться прямо здесь и сейчас. — Не надо скорую! — почти кричу, отчего широко-распахнутые глаза мужчины пронзаются недоумением. — Пожалуйста… Никто, никто не должен знать, где я… А потом туман. В голове. В сознании. В сердце. — Девушке нужно соблюдать постельный режим на протяжении всей этой недели, — строго заверяет врач, смотря на стоящего возле меня мужчину с полноценной серьёзностью. — Вы должны понимать, что после такого обморожения все физические нагрузки запрещаются. Ну, а про ребёнка я вообще молчу. Это просто чудо какое-то, что он остался в живых после такого случая. Конечно же, его слова сопровождают удовлетворительные кивки и чистосердечное понимание. Мне удаётся заметить, как врач наконец-то успокаивается, но продолжая ещё что-то старательно объяснять, он не спешит покинуть мою палату. Разговор этих двоих мужчин начинает стремительно сводить меня с ума. И зачем это только обсуждать прямо здесь? Возле моей постели? Как-будто бы я не понимаю, как безрассудно действовала… Но это было от отчаяния, от безвыходности, но никак не от моего легкомыслия! В конце концов, я устало закатываю глаза, жалея, что не могу испариться. Мне хочется к своему ребёнку. К своему последнему смыслу жизни, кроме которого у меня, увы, больше ничего не осталось. — Как ваше самочувствие? — произносится прямо над моей головой. От неожиданности я испуганно вздрагиваю и только потом понимаю, что врач уже успел выйти из этого помещения. Мы наконец-то с моим спасителем-незнакомцем остаёмся наедине. От таких обстоятельств проявляется значительная неловкость: затягивается молчание, мои ладони непроизвольно начинают дрожать. В голове безумное количество пугающих мыслей и всё, что мне хочется — это убедиться в их непременной ложности. — Почему вы помогаете мне? — задаю такой важный вопрос, так и не ответив на заданный мне. Но мужчину это и не очень-то расстраивает. Он ожидал этого вопроса — я это понимаю сразу, заметив плохо скрытую улыбку в его зелёных глазах. Удивительно, насколько понятливым он оказался. — Вы же скрываетесь от кого-то, не так ли? — мужчина опускается к моей кровати, позволяя мне внимательнее прислушаться к его словам. — Я почувствовал, что вам нужна помощь, а такие, как я, не отказывают нуждающимся в ней. — Как это благородно, — мой голос пропитывает сарказм. И мой собеседник это улавливает. Даже слегка усмехается, прежде чем вновь взглянуть на моё хмурое выражение лица. Не знаю почему, но мне хочется ему верить. Хочется поверить вот в такую простую сказку, что некий взрослый обеспеченный мужчина пожалел измученную ничего не представляющую собой девушку. Мне хочется. И я позволяю себе это сделать. Поэтому резко вздыхаю, когда складываю руки перед собой. Смотрю на благородного незнакомца с надеждой, наполняя свой взгляд той самой болью, от которой давно хотелось захлебнуться и уничтожить саму себя. Я стараюсь передать ему всё то, что чувствую: весь этот ужас, весь ад своих прошлых мук в таком простом затянувшемся молчании. — Вы можете доверять мне, — мужчина берёт меня за руку. Проводит пальцами по коже такими лёгкими непринуждёнными касаниями и смотрит так, как на меня ещё никто никогда не смотрел. — Я действительно хочу вам помочь. И я почему-то улыбаюсь. Слова застревают где-то в горле, не давая возможности хоть что-то сказать. Дрожь сотрясает всё тело. — Я бы погибла, если бы не вы… — единственное, что произносит мой голос. Свободной рукой я сразу прикрываю рот, помогая себе сдерживать чувственные рыдания. Удивительно, что такую женщину, как я, до слёз не доводят ни избиения, ни жестокость, ни предательство. До слёз меня доводит самая настоящая человеческая доброта. — Что с вами произошло? — решительно интересуется мужчина, игнорируя моё сентиментальное поведение. — Я готов сделать всё что угодно, но я должен знать ваше прошлое, дорогая. Расскажите, что с вами случилось: от кого вы так прячетесь? Кто так усердно пытается вас найти? Я поднимаю свой взгляд. Уже остатки боли исчезают из глубины души, оставляя одну бесстрастность и равнодушие. Наверное, это был уже мой привычный рефлекс, когда я была вынуждена отвечать на подобные вопросы. Это словно был вызов, и я всегда мечтала не принимать его. Потому что произносить ответ совсем не хочется. Эти два слова, что должны быть озвучены моим голосом, хочется просто закопать глубоко в землю и никогда, никогда не доставать их оттуда. — Мой муж, — говорю я, и моё тело пронзает судорога