В руинах Эребора

Торин Дубощит — Король-Под-Горой, как его теперь называли, — до сих пор с содроганием вспоминает прошедшую битву. Вообще, гномы более привычны к таким схваткам, к крови, смертям, к покалеченным, к смогу, грохоту орудий, рёву победителей и стонам побеждённых… Но эта битва даже его привела в трепет. И дело было вовсе не в том, что гном боялся смерти — лучше погибнуть на поле боя, героем, чем умереть от тех же голода и жажды в осаде. Нет, за себя Торин не боялся. Но вот за товарищей и племянников… Когда вражеское орудие пронеслось в опасной близости от шеи увлечённого борьбой Кили, на голове Дубощита появился первый седой волос. К счастью, племянник ловко увернулся и бросился на рычащего варга с его ездоком с утроенной яростью. Фили повезло меньше. В схватке он получил удар в бок, от боли на мгновение потерял сознание и чуть не стал жертвой уродливого гоблина. Невероятно повезло, Балин вовремя подоспел на помощь и оттащил принца в более безопасное место. Торин искренне переживал за судьбу своих товарищей. Драконья болезнь давно покинула его тело и сознание, и король ощущал стыд за то, как вёл себя. Особенно он скорбел по утраченной дружбе с Бильбо. Маленький хоббит, отважно прошедший вместе с гномьим отрядом весь путь от Шира до Эребора, не раз выручал их из самых страшных передряг. Он храбро сражался с пауками-акромантулами в Лихолесье, придумал оригинальный план побега из эльфийских темниц. Именно он первым бросился на помощь раненому Торину, когда Азог, казалось, уже почти достиг своей жуткой цели. Он не побоялся залезть в сокровищницу к Смаугу, он же первый и вспомнил, как надо открывать невидимую гномью дверь… Он честно выполнил условие договора, просьбу Гэндальфа и ни разу не подвёл своих товарищей. Чего не скажешь о самом Дубощите… «Проклятое золото! Век оно будь не ладно!» С того дня, как король пытался сбросить полурослика с бастиона, прошла неделя. Сложная неделя, полная трудов и забот. А ещё раскаяния. Торин много раз собирался попросить у Бильбо прощения, но что-то постоянно его останавливало. Сначала гнев — тогда гном считал, что он поступил правильно, изгнав предателя из своего отряда. Потом — стыд. Когда алчная пелена спала с синих глаз, Дубощит понял, что сделал. Понял, глядя на безжизненное, окровавленное тело хоббита. В пылу схватки он не сразу заметил Бэггинса, который, вынырнув откуда-то из-за скал, бросился на Азога яростно и храбро — как тогда, в горящем лесу. Маленький хоббит снова спас его — Жало пронзило икру бледного орка, на некоторое время отвлекшегося на новое препятствие на пути к цели. Этих мгновений хватило, чтобы Торин сделал рывок — и пронзил ненавистного врага, убийцу родных, холодным железом. Вот только не было после ни радости, ни триумфа. И держа в руках захлёбывающегося кровью Бильбо, король молил Махала, чтобы тот пощадил невинную жизнь, не забирал того, кто не единожды выручал его из разных передряг. Тот, видно, откликнулся на отчаянную мольбу раскаявшегося гнома — Гэндальф появился из-за холма как раз в тот миг, когда ослабевший от потери крови хоббит прикрыл глаза, проваливаясь в беспросветную темноту беспамятства. Маг вылечил самые серьёзные раны, но всё равно состояние маленького взломщика оставалось весьма тяжёлым. Торин собственноручно донёс Бильбо до наспех устроенного госпиталя. По пути он встречал друзей и с облегчением убеждался, что все они живы, более-менее здоровы. Гномы, эльфы, люди — всё смешалось в одну восторженную толпу, где не было недругов или обидчиков. Общий враг сплотил их. Все радовались победе. Пока не увидели Торина, прижимавшего к груди окровавленного Бэггинса с такой отчаянной печалью, словно бы он… К счастью, полурослик оказался намного выносливее, чем ожидалось, и уже через несколько часов пришёл в себя. В окружении товарищей по путешествию, таких родных сейчас — роднее оставленной в Шире родни! Только Торина не было среди них. Король просто боялся увидеть в голубых глазах страх или, хуже того, — разочарование, презрение. Хоть и понимал, что Бильбо имеет на это право. Больно было за утраченное доверие, хотелось подойти к хоббиту, встать возле него на колени, взять в грубые мозолистые руки такую маленькую ладошку, сжать её — и покаяться, попросить прощение за всё то унижение, что пережил Бэггинс по его воле, воле Торина, сына Трайна… Но Дубощит не мог даже сдвинуться с места. Он, храбрый воин, боялся полурослика больше, чем целую армию орков. Он боялся услышать отказ в прощении. И он ушёл, не зная, что первым вопросом пришедшего в себя Бильбо будет: — Где Торин? Он жив?

***

Тишина расползалась над Одинокой горой. Все — люди, гномы, эльфы, — днём занимающиеся повседневными делами, сейчас разошлись по палаткам, уголкам Горы, пытаясь заснуть и восстановить энергию, потерянную во время трудных будней. Битва Пяти Воинств закончилась, но и без неё всем оставалось, что делать: восстанавливать разрушенные битвой и драконом постройки, возводить новые, готовиться к морозам зимы и налаживать жизнь в пустоши. Эти повседневные заботы отнимали у местных всё время и все силы, так что ночью союзники даже часовых не выставляли — до того были измучены. Ну, почти все. Несколько мелких камешков сорвались в ручей, потревоженные чьей-то сильной ногой. На мгновение на светлом фоне бастиона промелькнула массивная тень — и высокий гном зашёл под защиту Горы, пристально всматриваясь в темноту сияющими тёмными глазами. Здесь, неподалёку от сокровищницы, расположился временный госпиталь. Драконье дыхание ещё не выветрилось, и в помещении было тепло — как раз подходящее условие для того, чтобы раненые не мёрзли. Люди, более изнеженные, чем гномы или те же эльфы, притащили в залу тёплые покрывала, куртки, немного подпаленные или порванные, но ещё идущие для того, чтобы ими укрываться, — словом, всё, что могли найти и что помогло бы защитить лежащих тут от морозных ветров, иногда проникающих сквозь полуоткрытую изломанную дверь. Эльфы, немного поломавшись, разбрелись по долине в поисках мха, трав, цветов, грибов — всего, из чего они были способны сделать отвары или лекарства. Гномы, не особо сведущие в медицине, занялись обустройством временной больницы, стараясь сделать её максимально удобной и комфортной. В общем, каждый внёс свою лепту. Осторожно обойдя двух эльфов, тихо переговаривавшихся на своём языке у высокого каменного выступа, заменявшего им стол, Торин подошёл к ширме, отделяющей «приёмную» от угла, где содержали раненых. Коротко вздохнув, он легко проник внутрь и двинулся вперёд, стараясь не шуметь. Вот и знакомая мордашка! Хоббит спал, свернувшись калачиком, у самой дальней стены. Его раны медленно, но верно заживали — всё-таки Гэндальф очень даже хорошо излечивал магией, да и эльфы по части медицины были те ещё мастера. Правда, вместе с заживляющими лекарствами они давали Бильбо ещё и снотворное — как сказал один из них, для того, чтобы полурослик смог хотя бы во сне отдохнуть. Король присел на корточки рядом с неподвижно вытянувшимся на тёплых куртках взломщиком. Тот, видно, уже успел принять полагающуюся ему дозу и теперь крепко, безмятежно спал, подложив под голову руки, изукрашенные синяками и заживающими порезами. Дубощит осторожно провёл пальцем по особо длинной и глубокой царапине — та сходила, оставляя после себя тонкий белёсый шрамик. Только сейчас гном заметил, что Бильбо Бэггинс щедро изукрашен такими вот шрамами — даже, как ни странно, больше, чем сам он. Вместе с этим пониманием душу Торина захлестнула нежность к этому маленькому существу, которое участвовало в своей первой в жизни битве и победило, победило же! — Мой милый Бильбо, — хрипло прошептал он, наклоняясь и легонько целуя хоббита в щёку. Тот шмыгнул носом, даже сквозь крепкий сон почувствовав прикосновение холодных губ к разгорячённой коже. Он глубоко вздохнул и перевернулся на спину, укутавшись в одеяло, не прерывая сна, в котором находился. В этом сновидении Торин не злился на него, не грозил сбросить в обрыв, не называл предателем или жалким крысёнышем. Нет, Дубощит был необычайно ласков и глядел на хоббита так же, как тогда, на скале, куда их принесли орлы — дружелюбно, с доверием. А ещё — он обнимал его, и эти тёплые объятья так нравились Бильбо, что он никогда не хотел бы просыпаться. Хоббит любил гномьего короля. И больно ему было от понимания того, что больше никогда тот не подойдёт к нему, никогда не обнимет. Никогда эти синие глаза не заблестят так ласково и нежно, никогда уже жёсткие губы не тронет улыбка, адресованная ему… И когда тёплые губы воображаемого Торина коснулись прохладной хоббичьей щеки, из глаз Бэггинса потекли слёзы. «Предателю не место среди нас!» Дубощит отдёрнул руку. Бильбо лежал перед ним — такой маленький, израненный, беспомощный… и беззвучно плакал, позволяя слезам стекать по щекам и впитываться в разложенные под ним куртки. У короля ёкнуло сердце, когда он увидел, как судорожно полурослик сжимает в ладонях край покрывала. Наверняка хоббиту снилась недавняя схватка, кровь и ужасы которой должны были надолго отпечататься в его памяти. Бедный, сколько он натерпелся! Нет, конечно, остальные пережили не меньше, но ведь им это хотя бы не в диковинку, а этот малыш впервые в жизни участвовал в настоящем побоище. Ведомый интуитивным порывом, король гномов лёг рядом с хоббитом, осторожно прижав его к себе, чтобы ненароком не повредить чего в этом нежном тельце. Бильбо вздрогнул, ощутив рядом постороннее присутствие, но не противился, а вскоре и сам приник к тёплому гному, греясь об него — да, в госпитале было тепло, но сквознячки по полу всё же гуляли. — Мой маленький, славный Бильбо, — прошептал Торин, касаясь растрёпанных волос полурослика. Бэггинс представлял собой зрелище настолько умилительное, что Дубощит задавался вопросом: как он мог так жёстко себя вести по отношению к этому малышу? Как мог пытаться убить его? Как, как?! Аркенстон всему виной. Торин мечтал найти этот камень, обладать им, несмотря ни на что. И это было неверное решение. В погоне за обретением драгоценности Дубощит чуть было не потерял её. Ведь дружба — это и есть та самая ценность, ради которой и умереть не жалко. И из-за алчного света алмаза король забыл это. А вспомнил слишком поздно… Или ещё есть шанс? Пока Торин занимался самобичеванием, хоббит, пригретый его телом, затих, уткнувшись носом в грудь короля. Дубощит перевёл на него свой взгляд. Такой маленький, такой пухленький и по-домашнему нежный, Бэггинс яснее других показал ему, насколько сильно он ошибался. Показал не словом — делом. И Торин был ему благодарен.