Незакрытые габариты

Мартен в упор смотрел на лежащего перед ним соперника. Строго говоря, соперников у него всегда было предостаточно, но этот был особенный. Чуть склонив голову, он разглядывал его очень тщательно, сантиметр за сантиметром, и изо всех сил пытался понять, чем этот лучше него. За что такие привилегии? Почему он может в любое время дня и ночи беспрепятственно быть рядом с Шипулиным, касаться его, обнимать, а он, Мартен, — нет? И не сказать, что он красивее… Уж Фуркад-то был явно в более выигрышном положении — даже если откинуть статус, награды, популярность — Мартен был моложе! Почему? Секунда колебаний и он стремительно приблизился к кровати, наклонился, провел рукой, погладил, сжал… а потом грубовато и резко подставил шею, заставил обнять себя, обвиться и медленно прикрыл глаза, сосредоточился на ощущениях, обостряя все чувства разом. Мартен застыл, затаив дыхание, впитывал и внимал, пока не высвободился и не откинул его обратно на постель, чертыхаясь про себя и тяжело вздыхая. Да, он был хорош, следовало это признать… Пусть чуть потрепанный, но мягкий и обволакивающий, он хранил запах Антона и по праву был любимчиком. Кроме того, Шипулин явно привык к нему, и привычка эта была самым сложным препятствием, ее так просто не перебьешь. А Мартен… Мартен промучился все межсезонье, безуспешно стараясь решить сложнейшую дилемму, но так ничего и не добился. К Шипулину тянуло по-прежнему, а на фоне ухода Мазе, даже еще сильнее. Одиночество на трассе и на пьедестале потихонечку распространилось и дальше, и от этого присутствие такого далекого-близкого Антона стало адски невыносимым. Хуже всего то, что эта тяга возникла внезапно, как будто удар в спину, и теперь Мартен жалел, что как-то не озаботился налаживанием тесного контакта раньше. А сейчас, — ну что сейчас? У Фуркада при встрече язык становился деревянным, он путал английские и французские слова и в панике соображал, что сказать. А Шипулин смотрел на него с плохо скрытым недоверием, как на душевнобольного, и бочком отодвигался подальше, прочь. В придачу к неловкости и к незнакомой доселе робости, прибавилась еще и ревность. Мартен теперь мог с невероятным энтузиазмом часами наблюдать за Шипулиным (конечно, по мере возможности), внимательно подмечая каждый взгляд и каждый жест, а также всех так или иначе приближенных. И вот теперь он наслаждался обществом, пожалуй, главного своего соперника и пережевывал невеселые мысли на тему: «Безумие и его прелести». А у Шипулина сегодня кто-то свистнул любимый шарф. Прямо в столовой. Противнее всего было то, что доступ туда был только у своих. То есть безумных фанатов можно было отмести сразу. Оставались только коллеги по сборным со своими многочисленными тренерами. И вот что странно: этот шарф был далек от произведений дизайнерских искусств. Его еще давным-давно, до рождения самого Антона, связала его мама, а Шипулину он почему-то очень понравился. Может потому что, собирая его на тренировку, мама обязательно повязывала этот шарф ему на шею, и тот теперь прочно ассоциировался с нежной заботой, а может Антон сам сделал его чем-то вроде талисмана. Конечно, в гонки он отправлялся без него, но пробежки они часто проводили вместе. Некогда пушистый, стального цвета, шарф безвозвратно вытянулся, стал тоньше, а с его кистей постоянно вылезали нитки. Луиза морщилась от одного его вида, а друзья посмеивались, но Антон не сдавался и не променял бы старого товарища даже на супер-дорогой кашемир. Поэтому сегодняшняя пропажа была по-настоящему обидной. И главное было неясно, ну кому он мог понадобиться? Нет, ну что за люди! Вот такие мысли крутились веселой каруселью в голове Антона, пока он, удобно расположившись в коридоре отеля, разбирал и чистил свою драгоценную винтовку. Место было, мягко говоря, не совсем подходящее: почти у самого лифта стояли диванчик и пара кресел, а между ними журнальный столик, на котором Шипулин и разложил свои принадлежности. От этого медитативного и (что уж скрывать) почти интимного занятия отвлекали постоянно снующие по коридору биатлонисты, но другого выбора не было. В свой номер Антон твердо решил не возвращаться до глубокого вечера. Дело в том, что у Гараничева, с которым они делили номер, первые гонки никак не клеились. Женька ходил злой, как собака, и рычал в ответ на любое, даже доброе слово в свой адрес. Сначала Антон удивлялся такой реакции: обычно Женька оставался спокоен в любой ситуации и в отличие от Шипулина, уж точно не был подвержен самоедству. И только потом нащупал возможное объяснение: Гараничев опасался, что его преследует страшный призрак этапов на Кубке IBU. По скромному мнению самого Антона, переживать было рано, хотя бы, потому что первые гонки проходили для сборной всегда тяжело и ничего не значили, да и тренеры — не дураки, знали все возможности Жени и уж точно не стали бы рубить с плеча. Но донести эти светлые мысли до Гараничева так и не получилось, — он пресекал всяческие попытки, — а потом и шарф пропал. Не до Женьки стало. После исчезновения дорогого предмета одежды, Антон перерыл весь номер. Все же оставалась слабая надежда на то, что маразм постучался раньше времени, и ему просто показалось, что шарф был на шее, когда он вошел в двери столовой, а на самом деле тот лежит себе скромненько на дне одной из сумок и в ус не дует. Но все было тщетно, как ни суетился Антон, как ни носился по номеру, создавая живописный натюрморт из брошенных вещей, результата не было. Зато был Женька, который судя по крепко сжатым кулакам с побелевшими от гнева костяшками, держал себя в руках из последних сил. И когда на риторический вопрос Антона: «Да где же мой шарф?», Гараничев, строго соблюдая рифму, рявкнул во все горло: «В …», Шипулин сразу понял, что пора уходить. Постепенно, когда поток слоняющихся туда-сюда спортсменов иссяк, и Антон успел порадоваться тишине и покою, двери лифта открылись, и оттуда показался Фуркад. Шипулин несколько удивился, ведь французская сборная обитала этажом ниже, а затем удивился еще сильнее, когда Мартен молча приблизился к креслу напротив и уселся. Правда, почти сразу же опомнился и вежливо поинтересовался: «Можно?» Антон радушно взмахнул рукой — да ради бога! И воцарилось молчание. Шипулин продолжил разбирать и смазывать винтовку, а сам бросал осторожные взгляды на своего соседа. Мартен сейчас очень сильно напоминал Женьку: точно такие же полные безнадеги глаза и опущенные плечи. Вот только у Гараничева были на то веские причины, а Фуркаду-то что не хватает? Хотя, справедливости ради, он всегда был немного не от мира сего, на своей волне. Антон давно перестал обращать на это внимание — ну что с гения возьмешь, — но в конце прошлого сезона стал вдруг ловить на себе странные пристальные взгляды. Сначала даже обрадовался — вот, наконец-то, и Фуркад стал изучать его, как соперника, но потом заметил, что с остальными топовыми биатлонистами Мартен так не церемонился и общался совершенно свободно. А недавно произошел совсем непонятный случай. Шипулин за пару дней до официальных стартов отправился на вечернюю пробежку, недалеко от гостиницы как раз был небольшой парк. На втором круге его нагнал непонятно откуда взявшийся Мартен. Антон задал ему какой-то дежурный вопрос, но тот не стал отвечать, а только опередил Шипулина на пару шагов и продолжил бег. Он не ускорялся, не оглядывался, ничего не говорил — просто бежал чуть впереди. Еще тогда у Антона возникло какое-то смутное ощущение единения: эти синхронные движения, скрип подернутого морозцем снега под ногами, дыхание по очереди… И это удивительно комфортное состояние — вроде вместе и не вместе. У дверей отеля Антон протянул Фуркаду руку и сказал что-то вроде: «Спасибо за компанию». Мартен же неуверенно отводя взгляд, молча пожал ее и ушел прочь, не оглядываясь. — Не люблю Эстерсунд, — неожиданно услышал Антон голос Фуркада. Поднял глаза. Мартен сидел нахохлившись и отрешенно теребил рукав куртки. — Почему? — все же решил поинтересоваться Шипулин, хоть и не был уверен, что то признание было адресовано ему. Ведь Мартен упорно смотрел куда угодно, но только не на Антона. — А что здесь хорошего? — француз горько скривил пухлые губы. — Только сырость и мрак… И одиночество… — Хех, — Шипулин не удержался от ехидного смешка. — Ну, уж не тебе жаловаться. Все эти пресс-конференции, интервью, куча поклонников… — он вдруг осекся, когда Мартен, наконец-то, посмотрел на него. В его глазах густым туманом клубилась тоска и смутная надежда. Антону даже стало неудобно: — Извини… Фуркад отвернулся и не произнес больше ни слова. Шипулин тут же пожалел о своем выпаде и задумался. А что он, собственно, знает о Мартене, кроме того, что тот чертовски быстр на трассе и не дергается на стрельбище, как некоторые? Да ничего. Пижонство, насмешки, критические отзывы о соперниках — мало ли какую чушь они несут в своих интервью! Ведь все бывает выхаживают павлинами вокруг заветной победы, красуясь друг перед другом, а на самом деле? Кто знает, что там на самом деле? При очередном аккуратном взгляде исподтишка на Мартена у Антона внезапно зашлось сердце. Он сначала даже не понял почему, пока не рассмотрел внимательно фигуру француза целиком и не заметил у того на плече длинную нитку. Нитку стального цвета. Осознание, конечно, нехило шарахнуло молотком по голове. И сразу же сложился великолепный, дерзкий, стратегически выверенный план. Он позволял с одной стороны внести в унылую жизнь Фуркада неплохую развлекуху, а с другой, Антон смог бы выяснить, что же могут означать те взгляды. — Представляешь, у меня сегодня в столовой украли шарф, — ровным тоном сообщил он Мартену, продолжая копаться в винтовке. — Правда? — округлил тот в изумлении глаза. — Ничего себе! — Поможешь мне найти его? Мне кажется, это кто-то из биатлонистов. А тебе я могу доверять. Мартен колебался, но Антон уже четко видел интерес в его глазах, предвкушение, и даже толику хитрости. — Хорошо, — нарочито лениво протянул Фуркад. — А есть подозрения? — Да, парочка найдется, — подмигнул Антон и широко улыбнулся.