Шалость удалась, определенно

      Темнота. Холод. Сырость.       Он настолько привык к своим вечным спутницам, что почти не замечал их. Свернувшись клубком в темном, грязном углу, Бродяга грелся собственным дыханием, засунув влажный нос под лапу. Со стороны могло показаться, что он спит, но это было не так. Пес периодически открывал глаза, рассматривая покрытую зеленой плесенью стену перед собой, и втягивал носом воздух, изучая его на наличие новых запахов, чтобы затем вновь с тоской зарыться мордой в шерсть и понять: он все еще жив, бессмысленное существование по-прежнему продолжается.       Где-то за стеной послышался стон, и Бродяга всеми силами постарался не обращать на него внимания — но, как бы пес не пытался, звук все равно проникал в его уши, заставляя содрогаться от понимания того, что где-то в соседней камере сходит с ума еще один заключенный. Он не чувствовал к тому ни жалости, ни сострадания, не задумывался над тем, заслужил ли тот такое мучение. Он давно привык к подобному. Видимо, долгие годы заключения наложили на него свой отпечаток, и теперь он и вправду стал бесчувственным. А может быть, пребывание в собачьей шкуре повлияло на его разум, и он почти перестал ощущать себя человеком.       В помещении резко похолодало и Бродяга замер, лишь перевел взгляд на решетку. За ней уже показалась длинная черная тень, медленно плывущая по воздуху мимо камеры. Существо остановилось, втянуло воздух и через несколько мгновений продолжило свой путь. Тем временем стон за стеной сменился отчаянным криком, отчего у Бродяги в буквальном смысле шерсть поднялась дыбом. Человек за стеной кричал от ужаса, видя своего жуткого стражника и еще долго плакал, когда тот ушел.       Это повторялось каждый день, раз за разом, когда дементор обходил свои владения — и даже спустя двенадцать долгих лет Бродяга не мог к этому привыкнуть. Так было почти со всеми обитателями Азкабана, что только-только в нем поселились. Отчаяние и неописуемый ужас — вот что он видел на лицах тех, кто сюда попадал.       Он и сам не раз вспоминал свой страх, когда только оказался здесь, собственный крик стоял в ушах и часто снился в кошмарах. Но еще чаще снился другой кошмар, еще более пугающий, и Бродяга просыпался отчаянно скуля, либо от боли, потому что слишком сильно сжимал собственную лапу в зубах. Но сейчас он не хотел об этом вспоминать, зная, что вскоре наступит ночь и он будет переживать все снова и снова.       Крики стихли и Бродяга наконец почувствовал, что в помещении потеплело. Дементор ушел и вернется лишь через пару часов, а это значило, что можно на время перевоплотиться обратно в человека, чтобы вконец не сойти с ума от постоянного пребывания в собачьей шкуре. Он сам не понимал, зачем это делает, ведь здесь, в Азкабане в собачьем теле ему было куда легче выжить, не чувствуя жуткого отчаяния, от которого все сходили с ума в присутствии дементоров. И все же продолжал перевоплощаться — но лишь на время: почему-то ему казалось, что это необходимо делать, и он продолжал следовать внутреннему чутью.       Сосредоточившись на своих чувствах, Бродяга замер. Уже через секунду на месте собаки лежал человек. Длинные лохматые волосы закрыли ему лицо, когда он попытался встать. Мужчина был очень худым и слабым, когда-то красивое лицо теперь было серого цвета, испещренное множеством мелких и крупных морщин. Посмотрев на него, невозможно было угадать, сколько человеку лет. В волосах угадывалась седина, а взгляд синих глаз был потухшим и не выражал ничего.       Он с трудом поднялся на ноги, отвыкшие от человеческого облика, и попытался размять затекшее тело. Когда он, наконец, привык к старому обличию, то тяжелой шаркающей походкой прошел к решетке, где на полу стояли пустые миски. Кормили в Азкабане плохо — Бродяга тут же почувствовал, как свело живот. Хотелось есть, а ужин, по его подсчетам, будет нескоро — и едва ли его хватит, чтобы наесться. Понимая, что другого выхода нет, он снова обратился в лохматого черного пса и прилег на полу, выжидая свою добычу.       Ждать пришлось долго: видимо, грызуны поняли, что в его камере их не ждет ничего, кроме скорой смерти, но торопиться Бродяге было некуда — он терпеливо притворялся спящим. Наконец, вдоль стены что-то прошмыгнуло. Пес моментально напрягся, готовый вот-вот кинуться на свою жертву, и едва грызун добежал до пустых чашек у решетки, как Бродяга в один прыжок настиг его. Сегодня ему повезло. Теплое тельце оказалось крепко зажатым острыми зубами и несколько раз дернувшись, замерло. Проглотив мышь, он снова прошел на свое место и лег. Голод немного утих, и теперь можно было на время провалиться в забытье: вновь вернуться туда, где все хорошо, где тепло и уютно, где пахнет свежей выпечкой или же влажным лесом, где светит солнце, такое яркое и не по-зимнему теплое и где есть Она. Они идут за руки вдоль берега озера, и в ее смеющихся глазах он видит свое отражение. В этот момент он совершенно счастлив.