Оnly fools...

      - Бляха, как же вкусно... - Юнги прикрывает глаза, причмокивает и подтягивает колено к груди, отчего пола белого пушистого халата съезжает, оголяя стройное, почти костлявое бедро. - Ты точно не будешь?       Намджун смотрит на него поверх очков, на секунду отрываясь от ноутбука, скользит взглядом по оголённой коже, улыбается и медленно мотает головой. А потом снова прячет глаза за экраном. Как обычно. Юнги слизывает с пальцев соус и крошки панировки, смотрит внимательно на сгорбившуюся фигуру молодого мужчины и снова чувствует укол обиды. В который раз?       Кажется, прошло чуть больше года с того времени, когда он увидел Джуна впервые в баре. Статный молодой человек не вписывался в привычную обстановку дешёвого заведения, он сидел в окружении таких же гладковыбритых, отутюженных друзей, морщился после каждого глотка виски - не самого лучшего качества - из своего стакана и внимательно разглядывал Юнги. Он помнит. Тёплый, тягучий взгляд на грани с похотью. Джун был то ли с коллегами, то ли с партнёрами по бизнесу, и хоть все они принадлежали к одной прослойке, Ким неуловимо выделялся. Не такой надменный? Не такой чужеродный, хоть и чужой однозначно в этих ароматах перегара и сигаретного дыма. Юнги танцевал свой последний танец на этот вечер, он думал только о том, что в гримёрке, а точнее в том старом чуланчике, что выделил для них с мальчиками шеф, у него припрятан пакетик с дозой, и что как только он соскользнёт в последнем па со сцены, как только доберётся до порошка - всё станет круто. Тогда он ещё не употреблял так много, только скрашивал свои гнилые, вонючие будни, когда приходилось особенно тошно. За ту смену его вызывали в "вип" дважды - первый раз это была молодящаяся женщина, что кокетливо строила глазки и пыталась милашничать как какая-то девчонка-айдол, Юнги хотелось расхохотаться в голос, но тогда он скорее всего не получил бы свои деньги, поэтому кокетничал в ответ, называл глупой малышкой, а потом блевал в сортире, потом пришлось краситься заново. Вторым клиентом был мужик, и вот после него Юнги стало совсем плохо. Дико болела задница, пусть и растраханная за столько лет трудовой деятельности, но всё же не готовая принять в себя член и дилдо без смазки. Сраные уроды. Юнги ненавидел всех своих клиентов люто и горячо, но больше всего он ненавидел себя.       Шеф накачал его энергетиками, промыл и смазал дырку мазью - пляши, сучка. И Юнги пошёл. Выбора не было. Нужны деньги, поэтому надо работать. Юнги ненавидел вспоминать, как начинал. Каким был наивным и тупым, как верил в то, что танцами всё может ограничиться. Но только не тогда, когда тебя прижимают к стене, перекрывая кислород, не тогда, когда твою мать избивают в соседней комнате, а где-то на кухне орёт в истерике младший брат. Их, ради кого он все начал, давно нет рядом. Он не смог удержать стремительно спивающуюся мать, когда брата забрал его отец, мальчишке тогда было лет десять? Когда закончились единственные похороны в его жизни, он понял, что по уши в дерьме, а ещё совсем один в этом мире, грязном и развращённом. Не было ни сил, ни желания выбираться. И он танцевал, чувствуя острый взгляд этого странно неуместного посетителя, невольно вспоминая первый свой танец, неловкий и ещё закрепощённый. Потому что начинал Юнги в заведении такого уровня, куда этот парень вписался бы идеально.       Юнги моет руки в ванной гостиничного номера и отстранённо думает о том, что Намджун и сегодня не притронется. Таскает его сюда раз в месяц, отмывает в душистой, пенной ванне, так осторожно и нежно, что Юнги хочется плакать, кормит вкусно, заказывает все, что Юнги попросит, и пока тот ест, просто сидит напротив, закопавшись в свои бумаги, изредка поглядывая и улыбаясь. Юнги чувствует себя чёртовой редкой зверушкой. Ему тошно и муторно, хоть и действительно приятно, что о нём заботятся. Хотя бы раз в месяц чьи-то руки бережно прижимают к себе во сне и почти невесомо поглаживают натруженную поясницу, бедра, тонкие предплечья. Как будто он правда чего-то стоит, как будто он обычный парень, у которого есть любимый человек и семья. Как будто Юнги настоящий и целый, а не то месиво кишок, обречённой тоски и ярости в тонкой оболочке из бледной кожи.       Джун заказал его тогда в первый раз. И всё было точно так же. В ванной он водил длинными пальцами по давно не самой гладкой коже, испещрённой то тут, то там, маленькими шрамиками, целовал худые, стёртые коленки, и шептал, что Юнги прекрасен. А Юнги чувствовал себя обманутым, не верил, ни в слова, ни в дорогую обстановку шикарного люкса, ни в своего нового клиента, и уже когда его накормили, подумал, что нарвался на психа. Подумал отстранённо, без страха, даже с лёгкой радостью - возможно, его убьют сегодня, может, немного перед тем помучают, но Юнги, после съёмки в том порно для извращенцев, уже ничего не боялся. Но его не убили и не мучили. Намджун дождался пока он доест и отмоет руки, а потом осторожно стянул с плеч халат и голым уложил в огромную мягкую постель, лёг рядом, накрыл их обоих одеялом, прижался, положив большую горячую ладонь на плоский живот, и коротко прошептал: "Спи". И Юнги спал. Спал так сладко, как, кажется, никогда, разве что в детстве, когда он был нормальным и "настоящим", и когда всё было хорошо, даже если на самом деле - плохо. Просто хорошо по ощущениям. Когда младший сопел под боком, а утро встречало вкусными запахами завтрака, и мама целовала в щёку перед уходом. Когда было хорошо внутри. С Намджуном, в эти ночи, всегда так же.       Юнги знает, что это неправда, что это не про него. И у него хорошо уже никогда не будет. И поэтому он начал злиться на Джуна. Тот пришёл и выдернул его из привычной каши. Юнги давно не чувствовал ничего, кроме усталости и злости, которая выдирала его из аморфного состояния и гнала зарабатывать. Иногда он чувствовал пустоту, и она была прекрасной, для этого были кокаин и водка, или что-нибудь ещё. Он не гнушался палёнки и неочищенного порошка - это такие мелочи, ведь они дарили ему ничто внутри и тёмную пустоту в голове. И он мог спать, мог улыбаться - так было круто. А Намджун пришёл и напомнил, что может быть спокойно и тепло, что может быть безопасно.       - Если бы мы встретились на десять лет раньше, всё могло бы быть по-другому? - Намджун смотрит внутрь него, ведёт пальцами по лицу, очерчивая тёмные круги под глазами.       - Нет, - Юнги улыбается даже. Улыбается этой наивности. Десять лет назад он уже работал, года два или три, уже торговал своей дыркой или членом - как повезёт, а Намджун был в каком-нибудь престижном университете и тщательно писал свои конспекты. - Когда бы мы ни встретились, Джун, в этой жизни, ничего не могло бы быть по-другому.       Намджун больше не спрашивал, они вообще мало говорили. И Юнги стало казаться, что он - проект для богатого, чистого и красивого мужика. Такой себе благотворительный проект. Просто парню стало скучно, у парня есть всё и даже больше. Почему бы не пожалеть тридцатилетнюю, вышедшую в тираж шлюху? Показать, как может быть, если тебе повезло родиться в нужном месте, в нужное время. Не со зла, конечно. Но Юнги не хочет быть чьей-то игрушкой для очистки совести, это так глупо и жестоко, потому что не будь его, был бы кто-нибудь другой. Он знает с десяток таких же никчёмных дешёвок - на любой вкус и цвет.       Джун вытерпел пару его истерик, он всегда молчал, Юнги мочил брендовую рубашку, которая наверняка стоила больше него самого, пачкал дорогие брюки. А Намджун молча прижимал к себе, бьющегося, вздрагивавшего, вынимал из ванны и нёс в постель, чтобы там гладить и говорить мягко, успокаивающе. Юнги его ненавидел ещё сильней. Он не мог рассказать того, что чувствует, и не мог обвинить ни в чём - глупо, его купили, какие могут быть претензии?       В последние разы, после этих ночей, он врывался в привычную рутину так быстро, словно пытался бежать от чего-то. Юнги знал от чего. От обиды, от боли - они не могут быть "вместе" и ему уже никогда не будет хорошо. От чувства несправедливости. До Намджуна всё было отлично. Юнги просто существовал. Юнги пил больше, он даже узнавал про героин, но ненавидел уколы с детства, когда приходилось держать за руку младшего брата в бесконечных кабинетах больниц. Он не помнит уже, чем болел мелкий, а потом его забрали, все фото и документы сгорели в их квартирке, когда погибла мать. Юнги оставил все свои воспоминания там же, чтобы не болело. А потом появился Намджун, и болеть стало снова. И Юнги ненавидит его за это тоже.       Он уходит ночью, когда его ненормальный клиент спит. В зеркале грязной ванной комнаты, такой контрастной по сравнению с той, в которой он был ещё несколько часов назад, отражается почти нормальный, но замученный мужчина. Круги не пропадут за одну ночь, а кости не обрастут новым слоем жира, чтобы сухая кожа не казалась бумагой натянутой на раму. Но Юнги видит больше, глубже, видит вывороченное наизнанку нутро, сочащееся гноем и сукровицей. Уродливое отражение ухмыляется криво, а потом опускает голову. В пальцах зажат новенький смартфон, экран загорается голубым. Когда-то давно Намджун дал ему свой номер, но у Юнги никогда не было собственного мобильного - без надобности.       Кран подтекает, капли стучат об рыжую эмаль, так размеренно, так привычно. Внутри Юнги тоже что-то протекает, что-то сумасшедшее. Вчера ему принесли новые таблетки - что-то крышесносное, как обещал дилер, пакет с дорогим, качественным коксом валяется на щербатом журнальном столике, рядом с бутылкой элитной водки. Он хотел виски, но в ближайшем магазине не было ничего достойного.       Пальцы с трудом справляются с сенсорной клавиатурой. Его рвёт изнутри какой-то тупой грустью в неотправленное смс, а потом выворачивает натурально - вечерней курочкой. И становится ещё больней от воспоминаний. Нестерпимо. Юнги смотрит на влажные пальцы, которыми только что провёл по щекам и не верит - слёзы.       - Мин Юнги, ты плачешь? Ты не можешь плакать, потому что ты - ненастоящий, - говорит мама и тянется к нему через старый столик с ополовиненной бутылкой и пустыми пакетиками из-под наркотиков. - Настоящим ты будешь там, в детстве, помнишь? Там всё будет хорошо.       Юнги улыбается счастливо и кивает, протягивая руку в ответ.