Оnly fools...

      Намджуну совсем чуть-чуть до отчаяния. Не успел, опоздал, не справился… Если бы не задержался на том переходе, если бы не зашёл в магазин, если бы не ждал, когда кончится дождь… Асфальт совершенно по-дурацки сверкает слепящими бликами, сигарета зажатая между пальцев обжигает – он отломал фильтр, потому что никак не накурится, потому что…       В пачке пусто, а ведь он купил эти чёртовы сигареты чуть больше часа назад, когда не знал, что опаздывает, когда не видел ещё поражающе алого на тёмно-сером, когда всё вокруг не казалось мерзко-сюрреалистичным, размытым, скомканным.       Память предательски выдаёт мучительные кадры, нелепые и неуместные… Светлые волосы, рассыпанные по асфальту, драгоценные волосы, самые любимые, на висках потемневшие и слипшиеся. Рука с тонкими, узловатыми пальцами – любимыми пальчиками – на фоне зелени травы. Узкая ступня в сдёрнутом почти до конца белом носке с красными точками. Намджуну показалось это нелепым, ведь он не мог уйти босым из дома. Но на второй ноге, неестественно выгнутой, был кед, из той самой пары, которую они покупали вместе. Намджун смотрел на него и несколько минут не мог думать не о чем, кроме того, что второго нет нигде поблизости.       На лицо не глядел. Он и так узнал, выучил каждую линию в теле, и любимую толстовку вычислит из тысячи. Это он. А ещё, подсознательно, Намджун надеялся на обратное. Может это мальчик с такой же хрупкой фигурой, с такими же, выжженными краской волосами, стройными ногами и ладонями, в которые Намджуну хотелось уткнуться как щенку, всякий раз, когда они расставались.       В конце, последнее, что он помнит, Джун сорвался, он бухнулся рядом на колени, так что они хрустнули, и прижался щекой к животу, он орал что-то глупое, неуместное, он ругал его. Ругал за наушники, за невнимательность, за то что не дождался и пошёл навстречу, за то что бросил его, а им ведь чуть-чуть до мечты осталось… А на фоне шумела толпа зевак, разрывали воздух серены, кто-то плакал, Намджун слышал, как кто-то плакал тоненько и просил прощения, а потом всё исчезло, резко, на него обрушилась темнота. Больница сверкает хайтечным стеклом, Джун сминает пустую пачку и кидает в урну. На экране телефона мигает непрочитанное от банка. Два часа назад их общий счёт был пополнен на сто тысяч вон. Ещё вчера они оба ждали этого, говорили в который раз о том, как будут брать билеты, как устроят прощальную вечеринку для друзей – чемоданы давно собраны. Такие важные для обоих сто тысяч, последняя крупица в их копилке на счастливую, новую жизнь, которой никогда не будет. И ничего теперь не будет, кроме прощания.       Намджун снова проклинает себя и сигареты, проклинает ливень, проклинает магазины и пешеходные переходы.       Солнце слепит, отражаясь в лужах, на грудь больно давит, понимание ещё не пришло, но всё вокруг, такое чистое и сверкающее – раздражает. Намджун пытается вдохнуть и не может, давится воздухом, сползает по стене на асфальт.       Он больше не придёт, не заберётся на колени, не будет пьяно, хрипло рассуждать о музыке. Не проведёт пальцами по щеке, не скажет, что ждёт, не пришлёт идиотское селфи в три ночи.       И как жить без него, Намджун тоже не знает.       Мир сжимает до размеров точки, и Намджун в нём сжимается тоже, кислорода больше нет, и мечты больше тоже нет, нет ничего, что было бы значимо, потому что… Джун захлёбывается…             Его нет.