Black Butler: Book of the eternal death

       В длинном, залитом солнечным светом коридоре эхом раздался неприятный скрип ботинок. Их обладательница, не так давно сбавив обороты для восстановления дыхания, снова ускорилась, когда до заветной двери оставалось меньше десятка метров. Ещё немного и, казалось, у неё случится приступ, громкая отдышка последним хрипом разлетится по коридору, и девчонка замертво упадёт. Но этот момент, к её личному сожалению, наставать не спешил, лишь только сердце стучало громче и, по ощущениям, вот-вот готовилось выпрыгнуть из грудной клетки, что само по себе мало пугало то существо, в которое Ребекка превратилась после самоубийства. Поэтому приходилось бежать дальше, поглядывая на часы и смахивая падающие на глаза рыжие пряди. Перед тем как миновать очередное окно, являющееся в данном временном промежутке основным источником света в коридоре, девица ненароком замедлилась, совсем уж выбившись из сил, и глянула сквозь усердно натёртое стекло: конец осени, потрескивающие от холода, почти сбросившие всю листву деревья, примороженные лужицы, отблески от которых так и норовили попасть прямо в глаза. На залитом румянцем по нехватке воздуха лице появилась улыбка, но едва ли её можно было назвать счастливой. Скорее нервной, волнительной, ведь Ребекка нутром чувствовала: день обещал быть большим на происшествия. В ушах всё ещё стучала кровь, где-то на фоне слышался скрип её собственной обуви по старой напольной древесине, но всё внимание отвлекали совсем не звуки, а люди, толпившиеся у главного входа, мимо которых она минутами ранее пронеслась подобно подстреленной лани, торопясь успеть к началу занятия.       Прищуривая слезившиеся от морозного воздуха глаза, девушка за несколько мгновений тогда пересекла аллею, совершенно не обращая внимания ни на то, что неуважительно бежит по увядшим газонам, ни на людей в чёрном, которые по началу зачем-то принялись здороваться с ней, смущая и отвлекая этим. Она, лишь только поспевая кивать им, влетела в кем-то, спасибо ему большое, открытую дверь, кинула гардеробщице стянутую на ходу куртку и, не сбавляя темпа, принялась подниматься по лестнице, иной раз переступая через одну-две ступеньки. — Ууу, кажется, кто-то сейчас получит, — со сладостным чувством злорадства над бедной студенткой протянул один из стоявших и, постучав пальцем по сигарете дабы смахнуть с неё наросший пепел, снова обернулся ко входу. Непривычно тёмный по сравнению с утренней солнечной улицей холл был уже пуст, поэтому он продолжил безнаказанно кидаться в товарищей остроумными, как ему непременно казалось, шутками. — Девчонка кажись шило из задницы вытащить не смогла, за помощью побежала. Искрометную остроту тут же подхватили, начали подкидывать к ней свои, не менее "смешные" версии. — Как бы вам, мистер Ховард, в своей чего-нибудь не обнаружить по окончанию предэкзамена, — раздался из толпы голос, очевидно, кого-то постарше званием, отчего мистер Ховард тут же принялся недоумëнно выискивать его хозяина, который, тем не менее, сам поспешил показаться. — Будучи представителем Второго Департамента, вы знатно добавляете ему отрицательной репутации. Или у вас там каждый жнец без чувства такта? Говоривший стрельнул в него презрительным взглядом, попутно выбрасывая в урну окурок, взглянул на наручные часы и, не дождавшись ответа от обескураженного отчитыванием за простую шутку, выдохнул оставшийся в лёгких дым со словами: — Закругляемся.       Тем временем, распахнув дверь в аудиторию, девушка сделала один огромный шаг к ступеньке, когда её окрикнули, заставив споткнуться на почти ровном месте: — Нокс! Будучи явно не в духе от нервного предвкушения встречи с бывшими выпускниками, преподаватель Абрахан вскочил со своего места, раздражённо осмотрел вошедшую и, отметив, что та наконец-то явилась в требуемой форме, малость смягчился. — Извините, — будто совершенно не чувствуя за собой вины, а на деле испытывая жуткий стыд, буркнула опаздавшая. Ощущать на себе взгляды одновременно всех присутствующих в аудитории угнетало и заставляло чувствовать себя некомфортно, посему румянец на её веснушчатом лице сменился с послебегового на раздражительный. — Если ты будешь опаздывать подобно твоему брату, чудом окончившему это заведение, то, боюсь, такими темпами не сдашь экзамен. Попросту опоздаешь и на него, — по классной комнате тут же, вслед за его словами, прокатилась волна смешков, отчего в её голове, в потребность успокоиться, возникла картинка, как Ребекка самолично вешает каждого хихикающего на растущем в аллее дубе. Там бы, если прикинуть, места хватило для всех. — Рональд окончил академию как хорошист, — она демонстративно встала посреди свободного от ученических столов места и сложила руки на груди, готовясь к словесной конфронтации. — И экзамен сдал с первого раза и без проблем. — Хочешь поссориться со мной перед аттестацией, Нокс? — не умалял напора старик. Аудитория тем временем притихла, с нескрываемым интересом наблюдая за ведущими "беседу". — А мы и не мирились, мистер Абрахан. — Иди на своё место, несуразица, — время поджимало, и продолжать спор становилось больше опасно, чем неуместно и непедагогично. Послушавшись его, в этот раз без ответа, Ребекка направилась к своему столу в крайнем ряду у стены, как получила в спину ещё одну колкость: — ещё небось и мимо наших сегодняшних гостей пронеслась как лошадь ломовая, позорище! Он метафорично сплюнул и, дождавшись, пока она усядется, а остальные студенты вернутся к своим делам — тихому обсуждению предстоящей встречи, оглядел пол, на котором остались лужи от грязной обуви, скрежетнул зубами: — Нет, ну мало того, что опоздала, так ещё и натоптала! Останешься после и намоешь полы, Нокс. Прямо на глазах у своего будущего куратора, — поймав её полный ненависти и презрения взгляд, преподаватель, подпитав от него силы, сменил гнев на милость и обратился уже к остальным: — Как вы все уже знаете, нашими сегодняшними гостями я назвал квалифицированных специалистов из разных отделов обоих департаментов. Они придут сюда, дабы провести с вами контрольную тренировку и оценить ваши навыки перед экзаменом. Не упустите свой шанс и попробуйте понравиться им… Он отвлёкся и тут же шлёпнул тетрадью начавшего паясничать Джонатана, который, словно глупый мальчишка, а не тридцатилетний лоб, уже успел состроить губы бантиком и завертелся на месте, поднимая хохот с ближайших столов: — Не в плане дружбы или любовных интересов, Хокинг! Вы должны показать всë, чему научились, чтобы они составили о вас положительное мнение и дали "пометочку" экзаменационному комитету. Ребекка приземлилась на стул и принялась вытаскивать из рюкзака свою канцелярию под учительские россказни и наставления, когда её в бок легонько толкнули локтем: — Клянусь, я тебя будила! — шикнула на неё Нина Крамер — подруга и соседка. — Верю, — кивнула рыжая, прикрывая зевок. — Я ворочалась почти всю ночь и только под утро начала засыпать. Надо же было ему все уши прожужжать насчёт этой сраной встречи. Едва глава выпуска оговорил план действий, как его голос сменился стуком в дверь, и мистер Абрахан волнительно кинулся ко входу, брезгливо обходя грязные лужи. Но не успел он пройти и нескольких футов, как вход открылся сам, и из проёма выглянула мужская голова: — Можно? — нетерпеливо поинтересовался один из квалифицированных специалистов. — Конечно-конечно, проходите! Не прошло и пяти секунд, как аудитория наполнилась незнакомцами, тем не менее, не горящими желанием приближаться к бывшему преподавателю. Должно быть, первые столы около входа даже успели насладиться табачной вонью от проходящих мимо и пожалеть о том, что потусторонним созданиям в принципе нужно дышать. Большинство вошедших были мужчинами разной комплекции и возраста, среди которых едва ли можно было заметить женщин. Все они поголовно были одеты в строгие, скорбно-чёрного цвета костюмы, но при всём этом индивидуальность в каждом выдавали очки с абсолютно разрозненным дизайном, что давало возможность на первый взгляд запомнить конкретную личность не внешне, а именно по данному аксессуару. Доходило даже до разноцветных, непривычной формы оправ, что на некоторых смотрелось весьма неуместно в сочетании с костюмом тройкой, отчего вселяло мысль и, возможно, какую-то надежду, что многие носят этот сплошной траур не на постоянной основе, а надели его исключительно из формальности. У кого-то дополнительными аксессуарами шли ремни и портупеи, облегчающие хранение и перенос оружия. Но косы смерти были с собой не у всех, что означало их тяжеловесность и бессмысленность ношения с собой, либо чуждую от боевых профессию. Мужской атрибутикой в первую очередь служили галстуки и в некоторых случаях неяркие платки, выглядывающие из нагрудных карманов, тогда как женщины больше предпочитали обрамлять белые воротники рубашек однотонными косынками или же бантами, делая образ утончённее. Помимо оружия, кто-то имел при себе папки с документами. Все они, словно бедные родственники, выстроились у входа, некоторые даже ухитрились занять места рядом со столами учащихся, как-то неправильно, с физической точки зрения, растëкшись по помещению. Это бесспорно занимало внимание студентов больше, отчего они тут же, в угоду субординации, принимались здороваться и предлагать им свои рабочие места в качестве площадки для хранения взятых с собой вещей. — Прошу всех встать, — Абрахан, в свою очередь, находился в приятном волнении, перебивающимся даже какой-никакой гордостью. Это же он обучал их, это же он выпустил этих образцов для подражания. Настроение его, несмотря на обмен "любезностями" с одной из студенток минутами ранее, было приподнято, и он уже готовился объявить начало предэкзаменационной тренировки. Ребекка же вставать не спешила. Она успешно прослушала всю прелюдию вместе с шутками и с момента неприятной минутной перепалки с преподавателем, изогнувшись на стуле, пыталась сначала потрогать сиденье, уверенная, что одногруппники шутки ради успели что-то приклеить к нему, а затем осмотреть и прощупать свои новые, впервые надетые форменные брюки, в страхе думая, что они порвались. Что-то определенно сковывало движения, и Ребекке, которая не заметила подвох во время марафона до ученического корпуса, это не нравилось. — Мисс? — негромкий мужской голос так неожиданно раздался совсем рядом, заставив её перестать дышать, мигом забыть о новом возможном стыде и дёрнуть головой в направлении звука. Девушка поймала взгляд одного из пришедших жнецов, сосредоточенный на её лице. Оно, к слову, выражало полное смятение, чем этот нахал, похоже, наслаждался. Щурясь на неё словно на солнце, он неотрывно смотрел чуть ли не в самую её душу, изредка опускал или поднимал взгляд, пробегаясь по её лицу, оценивая всё, что только попадалось взору: широко распахнутые, полные покраснений от бессонной ночи глаза, крапинки веснушек на щеках, скулах и носу, заметный шрам на верхней губе, оставшийся с прошлой жизни, недавно приобретённые посредством посыльной птички брата царапины на подбородке. Он был слишком близко. Настолько, нависая над столом и сидящей за ним, опираясь о деревянную основу руками, что в нос ударила слегка резковатая, иголками врезающаяся под кожу, но от этого не менее завораживающая смесь духов и табака. Её откровенно застали врасплох, и всем, что она сейчас могла видеть перед собой, в тупую уставившись на его лицо, были яркие жёлто-зелёные глаза, узор радужки которых, казалось, можно было рассмотреть даже без очков. — Нокс, просьбы садиться ещё не было, — прозвучало с другого конца класса вместе с приглашением гостей не толпиться в одном месте. — Что вы там все встали, проходите. Обернувшись на суетливый голос, студентка огрела осмелевшего нахала короткими волосами по лицу, — уж чересчур рядом он находился, — вскочила со стула будто с пылающей плиты, после чего сразу же растерянно перевела взгляд туда, где только что стоял незнакомец, то ли чтобы ещё раз безмолвно осмотреть его, то ли досадливо послать куда подальше. Но никого рядом уже не было, неизвестный пропал из виду так же внезапно, как и появился рядом с ней, растворившись где-то в расползающейся по аудитории толпе, поэтому проблем у Ребекки снова стало на одну меньше. Вспомнив про свою первоначальную задачу, она, пользуясь всеобщим хаосом, накрыла задницу ладонями и путём сомнительных движений нашла виновника своей рассеянности — приклеенный листок из ателье с её фамилией и информацией о пошиве. Отодрав его, она наконец-то полностью вернулась в реальность, злобно смяла и начала перебирать в руке липкий бумажный комок, думая, что было бы неплохо исхитриться и кинуть его в того хама. — Итак, я надеюсь, вы все настроены меня слушать, если нет, то хотя бы сделайте вид. Сегодня вы практикуетесь с выпускниками прошлых лет, которых выпустил, кстати, я, и которые быстрее остальных достигли высоких рангов и теперь являются почтенными и глубоко уважаемыми работниками департаментов. И раз вы тут учитесь, значит, вам тоже придется там работать, а если так, то трудитесь усерднее и не позорьте славное имя Абрахана! — последнюю фразу он чуть ли не прокричал, сопровождая всё это воодушевлённым ударом кулака по рядом стоявшему столу. Попутно этому его действию среди жнецов проскользнуло несколько раздражённых взглядов, которые, встретившись друг с другом, вызвали у старших улыбки и едкие комментарии между собой. Лишь только делавшая вид слушателя, Ребекка окунулась в раздумья о невероятном лицемерии и подхалимстве старика, который, между тем, просто наиотвратительнейшим образом вёл себя не только с ней, но и почти с любым неугодным ему студентом. Особенно, если он имел личное мнение и не имел при этом высокородного происхождения. Колкие фразочки о бесполезности и никчёмности, ругань на пустом месте, занижение оценок, наглость и полная вседозволенность. Вот каким был великолепный профессор Абрахан. Его поведение раздражало, заставляло смотреть на свои новые обязанности сквозь пальцы и с какого-то момента переставать прикладывать даже малейшие усилия к тому, чтобы выправиться не только в его глазах, но и, соответственно, в успеваемости. И было что-то приятное в уловленных на его словах взглядах старших жнецов. Что-то, вселяющее надежду на будущее, явно обозначающее, что можно стать лучше и сильнее, даже если в студенчестве ты был полит не одним ушатом дерьма. Вот только дальше мечтаний о чём-то смутном и плохо поддающемуся логике ничего не заходило. Ведь Ребекка давно опустила руки, свыклась с неизбежным и не раз уже задалась вопросом, стоило ли вообще самоубийство этого посмертного унижения? Впрочем, размышлять на эту тему не приносило пользы, потому что причин лишения себя жизни она не помнила в силу вердикта на полное изъятие памяти, которая, в купе с душой имела вид плёночной ленты. При мысли о том, что жнецам, помимо орудия, наверняка было бы неплохо носить с собой катушку для неё, становилось смешно. Жаль, что только это её и смешило. — Добрый день, господа учащиеся. Меня зовут Джеймс Рейвен… Хотя, я уверен, вы забудете эту информацию через две секунды, — обратил на себя внимание один из пришедших, бесцеремонно выдернув Ребекку из её раздумий. — Давайте вы по очереди, начиная с ряда у входа, будете поднимать руки, называть фамилию и желаемый отдел, а я выделю вас в списке. Ребекка была знакома с Джеймсом, как с тем, кто встретил её в потустороннем мире в первые секунды после пробуждения. После их свидания, содержание которых она помнила смутно или же не помнила вовсе, участились, потому что он самолично вызвался наблюдать её после принудительного стирания памяти. Под разноголосую диктовку Рейвен начал обводить фамилии разными карандашами, каждый цвет которых нёс в себе, скорее всего, какой-то ассоциативный характер с тем или иным отделом. Он по памяти обвёл Нокс чёрным, означающим сбор душ, хотя сам связывал девушку непременно с оранжевым цветом — из-за волос, скорее всего. Пока Ребекка находилась под наблюдением медиков, он навещал её, и они частенько говорили о её будущей "участи". Работа пожинателем чужих душ её не пугала, даже наоборот — вызывала неподдельный интерес в связи с какой-то, что ли, активностью в работе жнецов. Чего-чего, а сидеть на месте девушка терпеть не могла, минув какое-то время всё начинало валиться из рук, концентрация пропадала, появлялась скука. А скука не нравилась никому, ведь так? Она кивнула ему в знак согласия с профессией и опустила руку, вместо наблюдения за остальными задумываясь о том, всегда ли Джеймс носил с собой цветные карандаши? Но продлилось это недолго, Ребекка, заметив такой же прямолинейный, ярко-зелёный, немигающий взгляд из толпы, что и несколько минут назад, мгновенно перестала перебирать в голове мысль, что старший товарищ рисует в перерывах, и вместо того, чтобы отвлечься от чужака, принялась рассматривать его под разными углами, словно пыталась загипнотизировать. Ну или хотя бы понять, что ему от неё нужно. Минуты тянулись невыносимо долго, до слуха доходили разговоры представителей криминалистического, юридического и ещё каких-то других отделов, по очереди выбиравших себе подопечных, но всё это звучало глухо и далёко, а вместо какой-либо ознакомительной информации всё внимание её к себе приковывал он. Он прожигал её насквозь, не давал отвести взгляда, селил в голове самые разные предположения касаемо своего поведения, причём, говоря о разных, имелись в виду действительно разные — от мысли, что он с первого взгляда влюбился в неё до какого-то неподкреплённого ничем страха, что она могла как-то насолить ему при жизни, а теперь всё забыла. И это их негласное, полное многозначительности "общение" странным образом вызывало в Ребекке мазохистическую симпатию.       Когда очередь выбирать себе выпускников в группы дошла до жнецов сбора душ, он вышел вперёд и, почти не глядя в переданный ему пофамильный список, указал на Ребекку остриём своего оружия в виде двустороннего секатора длиной где-то в трость. Движения его были резки, отточены, что выбранная, подвластная своим травматичным инстинктам больше, чем адекватной части мозга, дёрнулась в сторону, чем напугала соседку и задела ножку стола. Не успел безымянный и рта раскрыть, как его прервал стук письменных принадлежностей о пол, после которого рыжая, в попытке спрятаться куда подальше, нагнулась за ними, скрываясь за столешницей. — Мисс Нокс. И мисс Крамер, — наблюдая всю это картину, отрезал жнец. — Кхм-кхм, Уильям, а, может, не надо мисс Нокс? — около него мгновенно образовался Абрахан и, косо поглядывая то на кандидатуру, — вернее, её пустеющее место, — то на собеседника, расплылся в невинной улыбке. Стыдясь, казалось бы, безобидной девчонки будто чернильного пятна на накрахмаленном воротничке белоснежной рубашки, он значительно понизил голос и прошептал: — у неё успеваемость ни к чёрту, она одна из худших в этом выпуске. Да и вообще… Старик еле отлепился от вернувшейся в нормальное положение Ребекки и, готовясь выдать трёхэтажный доклад об её успеваемости и явных психических расстройствах, встретился взглядом с Уильямом. И даже поёжился от того, насколько ледяным и концентрированно раздражённым он ему показался. — Я не нуждаюсь в консультации по поводу этой мадам. Абрахан досадно поджал губы и бубня себе под нос что-то о том, что он предпринял попытку пресечь его разочарование, уселся обратно на своё место. Новоиспечённый куратор последовал примеру остальных товарищей и подошёл к подопечным, ровно на то же место, с которого произошёл первый, не самый удачный дубль их знакомства. Раскрыв папку с документами, он уткнулся в них, изредка посматривая то на сверлившую его взглядом исподтишка Ребекку, то оглядывая аудиторию, определённо ища кого-то в ней. — Прошу прощения, если напугал, — монотонно раздалось сверху, как только Ребекка решила оставить идею в открытую пялиться на него и вернулась к общему бубнежу. Та обратно подняла на него глаза, но не получила и толики внимания, будто сказанные ранее слова донеслись до неё из толпы. Только сейчас девушка смогла рассмотреть его полностью. До этого момента всем, что она видела в нём, были две ярких точки, неотрывно следящие за каждым её движением, отчего совершенно не хотелось отводить от них взгляда, будто её к ним примагнитило. Жнец был немногим выше среднего роста, с тёмными волосами, уложенными на неровный пробор и коротко стриженными на висках и затылке. После точёного, словно из куска мрамора, с острыми скулами лица, в особенности ярких, ядовитых жёлто-зелёных глаз, внимание привлекала его осанка. Статная. Плечи были широко расправлены, голова всегда приподнята, грудь вперёд. Это даже не удивляло, а, скорее, возвышало его на фоне остальных и, в частности, самой Ребекки, которую частенько можно было застать сгорбленной, с поднятыми на сиденье ногами и опущенным на колени подбородком. Точный возраст жнеца обычно оставался информацией для достаточно близких, что лишь оставалось гадать, сколько лет на самом деле скрывалось за этой внешностью. На первый взгляд можно было дать ему от двадцати шести до тридцати двух лет — примерно во столько он, должно быть, совершил самоубийство. Сейчас лицо его было отрешённым, задумчивым, в то время как желваки на скулах, свидетельствовавшие о бесконечном сжимании челюсти, заметно перекатывались, будто он вёл внутренний, не самый приятный диалог с собой в голове. Подкрепляло эту версию ещё и то, что смотрел он куда-то сквозь открытую папку с документами. Пока Ребекка разглядывала нового знакомого, Нина колебалась насчёт своего выбора. Назвавшись в отборе в тот же отдел, что и подруга, она всё ещё не до конца была уверена в принятом решении, посему мысли её метались от успокоения и настроя себя на то, что она всё сможет, до обдумывания, можно ли ещё поменять свою роль. Так уж было принято, что девушки шли куда угодно, только не в сборщики. То ли виной всему было окостенелое общество с его архаичными взглядами на женские обязанности, — ведь на дворе, как-никак стоял конец девятнадцатого века, пусть даже потусторонний мир и был куда технологичней и продвинутей, — то ли просто потому, что нынче эта работа таила в себе большую опасность, о которой заведомо предупреждали ещё с ученичества. Впрочем, находились и те, кто попросту не мог взаимодействовать с мёртвыми по причине страха или же слабости. Их было не больше четверти всего населения этого загадочного подпространства, и, тем не менее, даже те, кто казался вполне допустимым до "грязной" работы, часто выбирали совсем отличные профессии. Попросту наслушивались от других россказней о грозных голодных демонах, готовых вступить в жестокий бой за любую душу. Не то чтобы они были легендой или приукрасой, но слухи о них знатно убавляли кандидатов на самую нужную профессию во все времена. Даже те, кто ещё в академии сходу принимали решение стать именно сборщиком душ, вскоре жалели об этом и проходили переквалификацию. Если выживали, конечно же. — Нина, какие бумажки? Ты же ничего, кроме них видеть не будешь! — Ребекка наконец-то отвлеклась от куратора, пока он, изучая документы, позволял ей рассматривать себя спокойно и без стыда. Повернувшись к подруге, она сразу заметила, как та мечется перед окончательным выбором, отчего, тут же почувствовав волнение, что её могут оставить один на один с этим грозным человеком, решила бороться за её компанию. — Жнецы тоже обязаны писать отчёты. Много отчётов, — не отрываясь от бумаг, прервал её уже не нахал, но наставник. — Образец одного из которых вы, кстати говоря, напишете мне по программе через несколько минут. Щёки Нокс зарделись сами собой, она опустила голову, пытаясь не показать смущения никому из присутствующих, и угрюмо буркнула: — Угу. Нина, только собравшись ей что-то ответить, с раскрытым ртом перевела взгляд с подруги на старшего и, дождавшись, когда он отвернётся, пихнула её в плечо, подмигнула и хихикнула, по-девичьи прикрыв рот рукой и наблюдая весь эмоциональный спектр на веснушчатом лице. — Здравствуй, Ребекка, — к группе подошёл Джеймс, приветливо помахивая рукой и добродушно, но не без иронии интересуясь жизнью своей некогда подопечной. — Ну что, как идут твои дела в мире мёртвых? Джеймс был крепким и рослым, и, стоя сейчас рядом со своим не самым крошечным коллегой, казался ещё больше. Серовато-русые, тронутые редкой сединой волосы, убранные в высокий хвост, густые брови, тёмные в оттенках, но всё ещё привычные жёлто-зелёные жнецовьи глаза, длинный широкий нос и грубая щетина на щеках и подбородке. Всё это делало из него поистине грозного на вид мужчину, человека, который ни с кем не будет церемониться. Но так было ровно до момента, пока он не открывал рот. Голос его звучал бархатисто и вместе с поддерживающими фразами вселял некое тепло. Джеймс был добряком. Настоящим рыцарем, буквально. И многие всегда удивлялись, как он, работая уже столько лет в Пограничном Следственном Отделе, — сокращённо ПСО, — оставался всё тем же сердобольным, честным и трудолюбивым. Проматывая километры плёнки самоубийц и проставляя первичное решение об их дальнейшей судьбе, он пропускал каждого её носителя через себя и гордился тем, что, в отличие от многих, смог сохранить эмпатию и собственные чувства за столь долгий срок своего Искупления. Ведь на самом деле, жнецы становились холодными и отстранёнными, а не были ими всегда. — Хуже некуда, Джеймс, лучше бы ты оставил меня там, где нашёл, — влила дёгтя в и без того не медовую бочку Ребекка. — Абрахан зае… — Ну Ребекка, — тут же перебил её он, успокаивающе кивая девушке. — Задолбал он меня, вот что. Ему ничего толком сдать невозможно, относится ко мне, как к дерьма куску. Да и ты, наверное, слышал, о том инциденте… С Ребеккой они поладили на удивление всем. Особенно медработникам, которым от неё частенько доставалось. Джеймс часто посещал её, общался на отстранённые нейтральные темы и без труда выявлял усиливающиеся с каждым днём пробелы в памяти, к которым так стремились врачи. И в то время как у неё прогрессировали депрессия и посттравматический стресс, которые усиливались самовнушённым раздвоением личности на фоне иногда всплывающих, так усердно стираемых воспоминаний прошлой жизни, он был для неё чем-то вроде живого обезболивающего, единственным человеком, кто поддержит, поймёт и, в конце концов, просто пожалеет, поговорит на любые темы. Не то чтобы они сблизились только потому, что выбирать Ребекке из потенциальных собеседников не приходилось, но одной из причин была натура Рейвена сама по себе — он просто по-человечески сопереживал Ребекке. Так яро, что он сам вызвался на тесты памяти. Наступило неловкое молчание. — Да, медотсек поделился со мной этой историей. Мне жаль, Ребекка… — уклончиво, не вдаваясь в подробности, ответил он и выразительно скорбно свёл свои густые брови, после чего перевёл взгляд на старшего не по возрасту, но по званию. — Отойдём? Тот нехотя молча оторвал внимание наконец от задокументированного распорядка предэкзамена и, одарив каждого из группы ледяным взглядом, кивнул. Но их прервали. В группу вторглась наставница из отдела Юриспруденции, у которой был недобор команды. — Уилл… эм, у нас тут это… в группу человека не хватает. У вас точно все решили идти в сбор? Мы просто уже у всех набравших поспрашивали, но если что — то всё нормально, может ещё кто передумает, а то я смотрю, у вас аж две девушки… До этого она уже успела поприставать к нескольким старшим, и теперь добралась до Уильяма как главы, потому что его напарник затерялся среди толпы. Мужчина перевёл взгляд с подошедшей короткостриженой девушки из отдела юристов на Нину, ещё больше погрузившуюся в раздумья: — Мисс Крамер, у вас ещё есть возможность перейти в другой отдел, — медленно проговорил он, зная о её сомнениях настолько хорошо, будто прочитал досье на каждого находящегося здесь человека. — Можно ли мне подумать? — взволнованно пролепетала та со своего места и оглядела рядом стоящих. — А ещё мы не будем сдавать экзамены на драки и сбор душ! — полушёпотом заговорщически заметила жница, улыбчиво косясь на главу группы. — Дай ей несколько минут на принятие решения, Гвен, — обратился Уильям к дальней коллеге и ретировался из аудитории вместе с Джеймсом. Весь медицинский штат и юристы были двумя единственными отделами, вообще не занимающимися работой с умирающими "просто-людьми". Юристов считали абсолютно белыми воротничками, которые, уже после предоставления им собранных душ виновных, в дальнейшем выносили им вердикт, судили нарушивших правила жнецов и копались в неимоверной тонне бумаг с новыми законами и редакцией старых. Так же за ними было закреплено последнее слово в судьбе самоубийц, переданных ПСО, и именно они решали, достаточным ли весом был для мирового равенства человек, чтобы стереть или оставить его память. При этом, стажировка в их отделе была одной из самых длительных. В академии, в основном, учили общим понятиям и готовили к началу стажировки в любом отделе. К моменту выпуска ученик умел правильно писать, считать и читать, поверхностно знал анатомию, географию и общую политическую обстановку мира и, в частности Британской Империи, а так же был физически подготовлен и мог дать отпор. Но особенно хорошо знал демонологию и посмертную анатомию — физиологические особенности у жнецов всё-таки не разительно, но отличались от человеческих. Те же, кто не планировал работать в департаментах, останавливали обучение, когда сдавали экзамен на грамотность, после чего шли учиться непосредственно своей дальнейшей профессии. В то время как уже грамотные самоубийцы имели возможность поступить сразу на второй или третий год обучения. На секунду Ребекку захлестнуло опустошение. А не стоит ли ей самой от греха и от этого странно на неё смотрящего человека подальше поменять решение и перейти в какой-угодно отдел, пока не поздно? Да, он был интересен ей, но каждый раз, когда она смотрела на жнеца, всё внутри по непонятным причинам холодело. Но от погружения в раздумья её отвлекла Нина: — Какой он… даже не знаю, как описать… — проговорила она полушёпотом, глядя им вслед. — И лицо у него такое… Хм, стервозное, что ли? Этот, эээ… как его там… выглядит так, будто сейчас набросится и оторвёт тебе голову. Твои предположения, он вообще улыбнулся хоть раз после самоубийства? Та, не сразу поняв саркастичный тон подруги, даже призадумалась. Незнакомец, в моменте ставший ей куратором, действительно выглядел так, словно его сюда силком притащили. Да и смотрел он на неё как-то странно, с какой-то неведомой эмоцией. Будто она в прошлом действительно обманула его на целое состояние и, в конце концов, не вернула взятое. Тут уж и все предположения о влюблённости развеются от этого пронзительного взгляда. — Нина, ты, конечно, подумай, но помни, что ты кинешь свою подругу на произвол судьбы, и она останется один на один с… ним, — уныло пробубнила Ребекка и снова подняла глаза на только что опустевший дверной проём.       Вторым старшим жнецом в команде оказался вовсе не Джеймс, а какой-то жуткий, но немного в другом ключе, человек. Он, тем временем, уже выбрав себе в команду двух отличников, втянулся в болтовню старших, каждую минуту перебивая обсуждение учеников и напоминая то ли себе, то ли окружающим, что ему подходят только самые лучшие. Он был как раз из числа тех, кто принял решение надеть с чёрным костюмом яркие очки необычной формы. Возможно, им, как и многими, двигала идея внести цветовой нюанс в монохром, но попытка оказалась не особо удачной, а решение безвкусным: оправа его удивительно точно сливалась с практически такого же цвета длинными огненно-рыжими волосами, заплетенными в косу, с намеренно выпущенными прядями по бокам от лица, — он явно преследовал желание выглядеть строго и элегантно, — но его поведение в пух и прах развеивало даже минимальный налет серьёзности.

***

      Старшие вернулись ещё до того, как все команды были готовы к выходу. Двое отличников вместе с новоиспечённым рыжеволосым куратором уже подтянулись к остальной части команды и вовсю обсуждали какие-то мелочи. Нина редко, но вставляла свои пару слов, окончательно решив остаться. И только Ребекка безучастно сидела около них, направив в никуда пустой взгляд. — Давайте ещё раз представимся друг другу. Меня зовут Уильям Т. Спирс, это Грелль Сатклифф, — от вернувшегося пахло свежескуренными сигаретами, но даже такой резкий аромат начинал заглушаться удушающе сладким парфюмом коллеги. Выглядел он уже спокойнее, говорил монотонно, указывая на рядом стоящего. — Мы являемся жнецами Четвёртого Отдела Сбора Душ третьего департамента. Надеемся на продуктивную работу и последующее сотрудничество. — Рейн Форестер, — первой нарушила секундную тишину отличница, выбранная Греллем. — Аарон Фейн, — один из тех, кто посмеялся над той отвратительной шуткой про опоздание. Странно, что он до сих пор стоял здесь, а не качался на одной из многочисленных веток аллейного дуба. — Нина Крамер, — видя, что Ребекке нужно ещё несколько секунд, чтобы что-то сказать вслух, решила вмешаться подруга. И если о паре первых студентов можно было с уверенностью заявить, что они британцы, то вот Крамер выделялась ни их фоне как минимум своей внешностью, как максимум — вещами. Остролицая блондинка с тяжёлыми прямыми, средней длины волосами при жизни имела удивительный тёмно-бордовый цвет глаз, что, в целом, собиралось в диковинную для средне-серой Англии внешность. Сейчас же глаза её были тёмно-золотистыми, если не светло-коричневыми, с нотками лиственного зелёного. Смерть меняла людей, но если кто-то из её прошлой жизни встретил бы девушку сейчас, без контекста о самоубийстве, то, скорее всего, узнал бы и с другим цветом глаз — уж очень она казалась интересной. Из прошлой дворянской жизни она сохранила любовь к дорогим нарядам и украшениям, постоянно одеваясь если не как на бал, то как на встречу со статусными спонсорами точно. После смерти, правда, финансы были урезаны, но даже с такими условиями её редко можно было встретить в классическом брючном костюме. И какие проблемы и терзания могли довести дочь банкиров до самоубийства? Глаза у всех жнецов были одинаковыми жёлто-зелёными, но у каждого был свой рисунок и оттенок радужки, в зависимости от того, что он переживал непосредственно перед самоубийством.

«Чем сильнее душевное и моральное страдание у человека перед самоубийством, тем ярче и выразительнее его взгляд в посмертии»

Посмертная анатомия.

Раздел "Зрение"

стр 62.

— Ребекка Нокс, — наконец-то собравшись с мыслями, выдавила из себя слова девушка, сдувая с глаз постоянно болтающуюся, уже надоевшую короткую рыжую прядь, и в сотый раз жалея о давнишнем порывистом решении ещё в медотделе отрезать под минимум свои длинные волосы. Забавно, но достригал её потом, полируя плохо обкорнанные клочья, Джеймс. Радужка глаз у Ребекки была тепло-жёлтой, словно жидкий янтарь, и переходила в, на удивление, неяркий и приглушённый зелёный, напоминавший глубокую лесную рощу в пасмурный день. В своём форс-мажорном форменном костюме, несмотря на то, что был он пошит исключительно по её меркам, она ни капли не выглядела серьёзно. И уж тем более элегантно. Скорее всего, виной этому были тяжёлые высокие ботинки на шнуровке, в которые Нокс умудрилась заправить брюки, обычный галстук, в спешке кое-как завязанный бантом, и короткие до ушей, растрёпанные и слегка вьющиеся рыжие волосы, чернеющие на подбритом затылке. — Знакомое лицо, — с задумчивостью произнёс рассматривавший учеников Сатклифф, когда его взгляд нацелился на последнюю. Он, припустив на носу очки, подошёл так близко, что, казалось, объекту его интереса сейчас же поплохеет от заполонивших всё духов, коими Грелль так тщательно обрызгался перед выходом из дома. — Это ведь сестра Рональда нашего, да? Похожа. Их похожесть, мягко говоря, стояла под вопросом, а кровное родство из прошлой жизни выдавали, разве что, не такая уж и редкая фамилия, однотонные волосы вместе с чернотой у затылка, да бывшие при жизни одного цвета голубые глаза. Сейчас же они были ярче, чем у Ребекки, намекая на то, что Рональд с куда большей сложностью распрощался с жизнью, нежели его сестра. Но различия их не сводились только ко внешности.

Впереди командам по сбору душ предстояло пройти показательный бой со старшими, потренироваться в извлечении плёнок жизни, выполнить тестовые задания и написать образец рабочего рапорта, примеры которых часто мелькали в учебниках. Такие несложные с точки зрения среднестатистического студента упражнения, к выполнению которых заваленная дополнительной работой с долгами Ребекка не успела подготовиться. Не успела или же забыла о приближающемся экзамене? Забыла или же просто наплевала? — Не возражаете, если мы займём ваш кабинет? — обернулся к суетившемуся около входа старику Т. Спирс, когда большинство групп уже были за дверями. — Но по расписанию сначала вы должны провести тренировку по... — Каждый куратор строит своё расписание сам. Так что? — Хорошо. Как закончите, просто прикройте дверь, я приду позже, — Абрахан направился к выходу, но, увидев ещё не высохшие лужи грязи, от которых чуть ли не по всей аудитории разрослись следы от ботинок явно не гнушавшихся испачкать обувь жнецов, обернулся и прокряхтел, — и да, Нокс, чтобы не смела выходить из кабинета, не намыв в нём полы.