Black Butler: Book of the eternal death

      Ребекка в порыве чувств укусила его сильнее необходимого, отстранилась, но через долю секунды, притягиваемая обратно, снова впилась в чужие губы. — Кажется, это всё так неправильно, да? — сквозь поцелуй, едва связывая слова друг с другом, пробубнила она, между тем, не собираясь разрывать порочный круг этой "неправильности". Уж сколько она об этом думала, сколько алкоголя для отваги выпила, что было бы глупо сейчас бросить всё на финишной прямой. Вот только неправильность и правда чувствовалась. Как минимум, в их поведении, в соотношении с общепринятыми правилами приличия. Как максимум — в том, что Гробовщик продолжал оставаться совершенно неизвестным ей преступником. Опасным преступником. — Есть такое, — согласно прошептал мужчина, заправляя прядь выбившихся волос ей за ухо. С его стороны неправильность действий тоже имела место быть, но обосновывалась немного другими предлогами. И, тем не менее, даже ему, опытному, закалённому, в некоторых моментах безрассудному, с каждой секундой было всё сложнее откреститься от мысли бросить всё и более не отпускать её от себя. Когда воздух, изредка пополняемый иногда даже звучными вздохами, закончился в их лёгких окончательно и одновременно, он опёрся лбом о её лоб и продолжил лишь поглаживать девушку по щеке. — Спешим, да..? — с отдышкой прошелестела Ребекка, пытаясь не думать о том, что поцелуя этого в принципе не должно было произойти. Отступник глянул на неё исподлобья и, пытаясь больше не вестись на её маняще раскрасневшееся лицо, опустил голову на девичье плечо, но, почувствовав, что этого мало, прижал её ближе, не давая себе свободного пространства: — Всё сложнее, дорогая. Ты чудесная де… боже, какой же всё это абсурд, — он прервался на какой-то, как показалось, истеричный вздох. — Я не тот, кто должен быть рядом с тобой, Ребекка. — Но почему? — голос её дрогнул. То ли от резкого, болезненно быстро заставляющего протрезветь "от ворот поворота", то ли от простой человеческой обиды. То ли от того, что она и сама уже поняла причину. — Вспомни, что я говорил тебе на мысе, — он виновато опустил глаза, ожидая её реакции. Конечно, она должна быть. Конечно, ей впору обидеться на него, даже дать заслуженную пощёчину. Он ведь не делал ровным счётом ничего, чтобы не располагать к себе, да и, к тому же, сам голову потерял. А теперь вот так по-идиотски отшивает после первого же поцелуя. Что вообще с ним не так? Но взамен выяснению отношений отступник получил лишь объятие. Такое ласковое, понимающее, тёплое. Ребекка, кажется, и не умела поступать иначе с теми, в ком видела больше положительного, чем отрицательного. — Да уж… — пролепетала она, обоюдно утыкаясь ему в плечо и проводя ноготками по волосам. Обдумав что-то в затянувшейся паузе, она даже хмыкнула: — Какой-то, ик… ты слишком добрый для преступника. — А ты думала, я воспользуюсь тобой, и только потом вспомню о том, что я тиран и убийца? — он поднял голову и с нежностью чмокнул её в щёку. Действие, слабо подкрепляющее вышесказанные о себе эпитеты. — Ну типа. — Ну я же хочу остаться с тобой друзьями, м? Как бы мне ни хотелось утащить тебя из Потустороннего, лучше ведь оборвать всё сейчас, пока такая возможность наиболее безболезненна и легка, а моя крыша всё ещё на месте. — А что было бы, если бы она была не на месте? — Ооо, — он сделал несколько продолжительных глотков залпом и широко улыбнулся. — Я бы тебя никуда не отпустил. — Что, даже на встречу с лучшей подружкой или братом? — она последовала его примеру, пытаясь отвлечь себя от, на самом деле, глубоко душещипательной темы. Ребекке и убеждать себя не пришлось в том, что Гробовщик — это лучший мужчина, которого ей удалось встретить что в этом, что в проклятом потустороннем мире. Он относился к ней так бережно, как не позволял себя вести с ней ни один представитель противоположного пола в принципе. Он оценил её сомнительное чувство юмора, и сам по себе шутил смешно и чернушно, но не оскорбительно. Рядом с ним она впервые почувствовала себя расслабленно, защищённо, даже уверенно. И ощущение себя женщиной даже вскружило голову не хуже самой влюблённости в него. А теперь всё это нужно было как-то свернуть обратно и, обмотав крепко накрепко какой-нибудь жёсткой верёвкой потуже, убрать в дальний угол. — Конечно, они ведь — жнецы. А мы с ними друг для друга опасны. — Но для меня же ты не опасен! — как-то совсем уж внезапно и эмоционально выпалила она и, опустив плечи, прикрыла лицо руками. — Извини… — Не опасен, — согласился Гробовщик, раскрывая её ладони подобно створкам и заглядывая в стыдливо зажмуренные глаза. — А вот мои скелеты в шкафу, и те, кто узнают о том, что о них знаешь ты — вполне. Ребекка молчала, пытаясь обработать его слова. Алкоголь затуманивал разум и, казалось бы, должен был приглушать и тормозить чувства, но она противоречиво ощущала сейчас, похоже, весь спектр эмоций сразу. Она наконец-то подняла веки и уставилась ему ровно в глаза, понимая, что они и правда цвета болота. Красивые. Манящие. — Может, это всё оно? — девушка снова взяла в руки бутылку и кивнула на бултыхающееся в ней оставшееся содержимое. — Может, в том, что мы тут начали совсем не по-дружески целоваться, виновато это мерзкое пойло? И если мы напьёмся ещё сильнее, то и наутро всё забудем? И будет легче, а? Это как минус на минус — будет плюс. — Я говорил, что обожаю тебя? — бывший жнец усмехнулся, вытащил тару из её рук и, не сводя взгляда с её блестящих сейчас больше не от счастья, а из-за печали глаз, отпил неприлично много. Будто внутри уже находилось не горьковатое вино, вяжущее с каждым глотком на языке только сильнее, а сладкий компот. Напротив, там всё ещё был сплошной, жутко концентрированный алкоголь, от которого уже даже начинало подташнивать, но девичьи суждения были такими наивными, что только он и спасал от того, чтобы не расчувствоваться. — Говорил, — прошептала Ребекка. — Только теперь это звучит, ик… не очень п-по-дружж-жжески… Она выхватила у него бутылку и повторила действие, чуть не захлебнулась и, откашлявшись в сторону, качнулась вперёд, понимая, что их с отступником снова начинают разделять друг от друга какие-то никчёмные дюймы. — Кажется, придётся оставить привычку говорить тебе всё, что у меня на уме… — медленно констатировал он факт и, затаив дыхание, опустил глаза на её влажные, окрашенные стойким винным цветом губы. — И всё же, Ребекка, ты потрясающая. Голос его надорвался, не успел он коснуться её, остаток фразы распался на молекулы, и они, совсем не следуя оговоренному выше порядку вещей, впились друг в друга по началу медленно, неуверенно, будто безмолвно уточняя у самих себя правильность действий. Но темп рос, в движениях всё ещё чувствовалась нежность, но с каждым мгновением она всё сильнее сменялась чем-то животным, страстным, возбуждающим. "Да уж, — пронеслась у кого-то из них в голове мысль, — это будет смыть вином уже чуточку сложнее." Первой отстранилась Ребекка. Будто вынырнула из воды, с широко раскрытыми глазами, вбирая полную грудь спёртого воздуха. Голова неистово кружилась, в глазах уже даже не двоилось, её тянуло обратно к нему, но голос разума, не то испуг того, что ещё немного, и она уже точно не сможет с ним расстаться, с силой привязанного к ноге тяжёлого камня тащили её если не на дно, то в серую, унылую и полную разочарований реальность. — Нам нужно проветриться, — паникуя, она отпрянула с его колен словно от огня и, очутившись на собственных ногах, тут же распрощавшись с равновесием на ровном месте, полетела в сторону. — Оп, поймал, — Гробовщик, пусть напился он и сильнее, тут же схватил её за руку, не давая упасть. Рядом, на полу, моментально отыскались её пропавшие вначале всего этого хаоса очки. — Кто же так резко встаёт? — Я! — пьяно проскандировала обхваченная им Ребекка, вися головой вниз и маша кулаком в воздухе. — Господи, куда ж тут ещё пить-то, меня щ-щщас стошнит… — Ууу, слабачка! — мужчина поднялся следом за ней, вручил очки и, поняв, что и сам ошибся, опустился обратно на гроб. — Ладно. Я понял. — Нет-нет, пошли, — выровнявшись, но шатаясь подобно еле держащейся на доске объявлений в ветренную погоду рекламке, Ребекка потянула его вглубь бюро. — Там жеж дождь, — сопротивляясь лишь на словах, он зашёл за ней в тёмный коридор и резко встал на месте, будто заранее уже ощутил весь холод ливня на себе. Ребекку по инерции мотнуло обратно, прямо в Гробовщика, она неосознанно вжала его всем своим небольшим весом в стену и уткнулась ему в грудь. Преследуемая мысль охладиться тут же вылетела из её головы, заменяемая потребностью остаться в объятьях. Она, цепляясь пальцами за длинное чёрное одеяние, подобралась к его шее и, обдав её горячим влажным вздохом, прильнула к покрывшейся мурашками коже губами. — Ре… — здравый смысл перекочевал из её головы в мужскую, отступник уже было раскрыл рот, чтобы напомнить про какое-то там проветривание, но, получив будоражащий последние зачатки трезвого сознания поцелуй, забыл вообще обо всём, и лишь выдал: — господи, что ты со мной делаешь… Он наклонился к ней, перехватывая её движения, снова завладевая ртом, взял инициативу на себя и, поменявшись с ней местами, вдавил в стену, поднимая вверх по ней до своего уровня, чувствуя, как она обхватывает его ногами, беспорядочно скользит по спине ладонями, приглаживает волосы и, пытаясь чего-то достичь, надрывно начинает искать пуговицы на его похоронном камзоле. Едва ли это могло не понравиться. Голову затуманивало, заставляло, если не углублять поцелуи, то опускаться ниже, прикусывать кожу, проводить по следам собственных зубов горячим мокрым языком. И уже никакой отголосок и единой адекватной мысли не маячил на горизонте, лишь накрывающие подобно цунами эмоции, да темнота вокруг них брали верх, услужливо предлагая остаться тут в компании друг друга настолько долго, насколько им позволяли обстоятельства. — Проветриться… точно, — с придыханием в голосе, чуть ли не роняя стоны, пробубнила она, будто не понимая, что вообще значат эти слова. Затем повторила их уже медленнее, явно осмысленнее. — Проветриться. Боже. Проветриться! Господи! Я сейчас с ума сойду! Она выбралась из объятий и чуть ли не бегом ринулась куда-то к выходу, но прогадала с направлением, её курс сбился, и девушка с громким звоном налетела на широкий секционный стол: — Ай, блять! — не то от боли, не то от досады выругалась она и теперь уже намеренно повторно стукнулась лбом о холодный металл, не гнушаясь того, что обычно на нём располагали покойников. Зная Гробовщика, здесь должно быть так чисто, что с этого стола можно было бы есть. Легендарный опомнился, клацнул по выключателю, осветив "место вскрытия", и уставился на распластавшуюся на оборудовании девушку. В опустившейся тишине это выглядело настолько комично, насколько же и глупо, отчего его внезапно прорвало хохотом, от бессилия он сполз по стене и, оставшись сидеть на полу, продолжил смеяться и поддаваться головокружению от нехватки воздуха. Ребекка же, в свою очередь, не двигалась, либо ожидая помощи, либо начиная засыпать. — Да, проветриться… аха… аха-ха-ха-а, нам… ха-ха… не помешает, — Гробовщик ещё с минуту просидел так вразвалку, затем, опираясь о стену, встал обратно и дошёл до рабочего места. Он оттянул её от стола и, повернув к себе лицом, посадил на его поверхность. Глаза Ребекки были закрыты. Она будто бы действительно начала дремать. Можно было бы оставить её здесь, расположив поудобнее, но если кто-то из них уснёт, то вторник восемнадцатого сентября, который с приходом полуночи стал уже средой девятнадцатого, закончится окончательно и бесповоротно. А этого ох как не хотелось. Он перевёл дыхание и, нащупав уже одну расстёгнутую пуговицу, принялся продолжать её дело. — Мне так стыыыдноо-оо! — Нокс распахнула глаза и, пялясь на него и растягивая гласные, прильнула к полыхающему лицу такими же горячими ладонями. Разве что смотреть продолжила. Как бы через силу. — Не-не… — буркнул мужчина, стягивая с себя одежду. — Жарко пиздец. Без этой мешковатой, длинной до пола одежды он выглядел намного лучше. Вот как-то так Ребекка и представляла себе телосложение аристократов, поэтов и прочих представителей поздней Лондонской интеллигенции: как если бы русская псовая борзая стала человеком. На бледное стройное, но не слишком уж худое, слегка сутулое тело была надета застегнутая на все пуговицы, успевшая измяться под балахоном, белая рубашка и узкие брюки, забавно и так знакомо ей заправленные в ботинки по щиколотку — ведь она сама одевалась подобным образом. Прежде таким девушка узрела его и вчера, вот только весь прекрасный вид загораживался здоровым прорезиненным фартуком и огромными перчатками, а потом и плащом. Гробовщику шло. Честно сказать, будь он как угодно одет, Ребекка бы всё равно потеряла от него голову. Но без этого одеяния всё равно было лучше. Потому что в какой-то момент ей начало казаться, что она совратила святого отца. — Двигаемся дальше. Кое-как, натыкаясь в темноте на один выступ или угол за другим, они добрались до выхода. Парочка, шатаясь, толкаясь и смеясь над своими неловкими пьяными движениями в узком коридоре, а также удивляясь, как сюда могут помещаться каталки с покойниками, ввалилась в заднюю дверь, но та стоически не поддалась на попытку открыться, оставляя их во власти друг друга и толкающего на романтику полумрака. Смех и гогот тут же исчезли, превращаясь в давящую тишину, сопровождаемую молчаливыми переглядываниями сквозь тьму. Но, кажется, оба не то чтобы уже и на толику протрезвели. Скорее, что в Гробовщике, что в Ребекке сейчас взыграл этот пресловутый голос разума. Вот только был ли он столь продолжительным, сколько того бы требовалось? Мужчина, как бы он ни желал оставаться с ней тут вдвоём, наклонился почти впритык к её лицу, но удержался вопреки провокационной близости и лишь повернул ключ в замке, после чего ногой пнул дверь за её спиной. Если женщина, тем более эта, хочет чего-то, то так тому и быть. А уж проветриться — вообще пустяк. Ребекка наконец-то оказалась на улице. Дождь продолжался, кое-где по двору уже выросли значительные лужи, а участки земли превратились в грязь. Почерневшая повозка не успела догореть и, намоченная водой, даже перестала тлеть, пока они находились в здании. Она мигом почувствовала отрезвляющий холод, каплями стучащий по голове. То ли на улице опустилась температура, то ли до этого было слишком жарко. А, может быть, и всё сразу, отчего её даже затрясло, заставляя двигаться активнее. Поскальзываясь на пути, девушка еле доковыляла до центра двора и подставилась под ливень, ощущая, как всё ещё трепещущие внутри неё чувства наполняются неким умиротворением. Гробовщик же встал в дверях, нерешительно вытянув наружу руку и смотря, как она забавно скользит по грязной дороге. Долго следить за этим не удалось, и он, мгновенно обдаваемый прохладной водой, уже не так шатаясь, вышел следом. Дыхание на пару секунд успело захватить, голову болезненно пронзило понимание всей картины вечера, отчего внутри почувствовалось какое-то неприятное горькое послевкусие столь сладостной доселе головокружительной влюблённости. Точнее, на ум пришли её последствия. — Всё-таки зря мы сюда пришли, — донёсся до Ребекки его тихий, заглушаемый почти любым уличным звуком голос. Она обернулась, окидывая его фигуру в лунном, не преграждённом тучами, свете ещё пока что замутнённым взглядом. Рубашка его уже промокла насквозь, прилипая и очерчивая неимоверное количество тёмных шрамов на его теле, волосы тяжело ложились на плечи, спину и грудь, а по лицу ручьями стекала вода. — Потому что мы сейчас быстро протрезвеем? — она подошла ближе. Может быть, алкоголь и выветривался быстрее, но вот желание быть рядом предательски оставалось на месте. Он обхватил её корпус руками и поднял выше, навстречу дождю: — Ещё и намокнем насквозь! Ребекка выставила руки в стороны и откинула голову. И всё равно, что одежда уже облепила её тело. Жнецы ведь и заболеть-то не могут. Да и он вряд ли заметит, как вода пригвоздила блузку к её груди, вырисовывая рельеф белья, которое, между прочим, она тоже очень тщательно подбирала… Девушка широко улыбнулась, чувствуя, как по зубам стучат мелкие частые капли, и наконец-то, подвластная только невидимому взору сверху, сдалась своим эмоциям, молчаливо позволяя слезам смешаться со льющейся с неба водой. Как же, чёрт возьми, глупо — плакать из-за такой ерунды. Ей было до колющей боли в утробе обидно. Обидно за все те глупые слова и поступки, которым она позволила случиться за последние несколько месяцев. Да что там месяцев — эта нелепая драма растянулась уже на годы. Не успела ее "новая жизнь" начаться, как она уже умудрилась выбросить добрую ее часть в отхожее место. По крайней мере, как ей самой казалось. И вот только сейчас, оказавшись в стельку пьяной под проливным дождем плачущей в объятиях мужчины, который ей приходится кем? деловым партнером? другом? несостоявшимся любовником? она смогла в полной мере осознать, в какой беспросветной заднице она застряла по своей же вине. Все эти попытки убедить себя в том, что жизнь налаживается, а карьерный путь может сдвинуться с мертвой точки — ничто, кроме как пустой стеклянный миф, ложь и профанация, жалкие потуги поверить в сюжет с хорошим концом, которому, по правде, никогда не суждено случиться. На самом деле, руки, пытавшиеся сделать что-то хорошее, уже по локоть в крови, а ноги, шедшие к успеху и признанию, по колено в дерьме. И только соль на лице, смешиваясь с тяжелыми каплями бушующего ливня, приносила облегчение. Как бы ей хотелось взять всё сейчас, послать к чёрту, и просто остаться тут с ним, больше никогда в жизни не появляясь в этом осточертевшем потустороннем мире. — Знаешь, Ребекка, — отступник прижался щекой к её животу и прикрыл глаза, сам поддаваясь её настроению. — Ты ведь была права, когда говорила, что ненастоящим быть трудно. Но проблема в том, что и настоящим являться не легче. И с тобой я чувствую всё это сразу, потому что не могу раскрыть тебе всего, и в то же время мне так странно приятно, будто я вмиг избавился от кучи шмотья, которое носилось годами. Ребекка зажмурилась. В груди сильно щемило от этих слов. — Может, потому что ты наконец-то снял батюшкино платье? — она выпалила эту неуместно-неловкую, мигом выдуманную шутку и вздохнула, попытавшись успокоиться, но вышло это слишком невротично и порывисто, что не ускользнуло от его внимания. Ведь отступник сейчас на физическом уровне чувствовал, как она вся дрожит. И, кажется, холод был не главной причиной этому. Нокс опустила голову, видя, как он сосредоточенно, — насколько это вообще было возможно в пьяном состоянии, — посмотрел вверх на неё. Она смахнула с его лица намокшие и потемневшие пряди и обвила его голову руками. — Ты думаешь, я в нём постоянно хожу, что ли? — поддержал её натянутую юмореску Легендарный, но продолжил быть серьёзным. — Нет, это не совсем то. Просто я не испытывал подобного уже столько времени… А ты пробудила во мне то, что долго спало крепким сном. Это всё и правда неправильно, но в мою пьяную голову на мгновение закралась мысль, что пока мы не протрезвели, я хотел бы провести это время с тобой. Потому что завтра такого себе уже, надеюсь, не позволю. Всё внутри неё сейчас трепетало с осознанием этой горькой истины. Пока симпатия, пусть и такая сильная, не переросла в привязанность и, возможно, даже в нечто большее, всё это нужно прекращать. Хотя она и не понимала, почему это так несправедливо категорично, ведь всё было обоюдно и добровольно. И не понимала, насколько, по меркам жнецов, могут быть страшны его преступления. Но где-то внутри ощущала, как ему тяжело. Тяжело постоянно носить маску, тяжело хранить свои тёмные секреты ото всех, и особенно от той, кто так и норовит стать ближе, тяжело находиться в сводящем с ума одиночестве. Как бы ему ни хотелось прыгнуть с головой в океан этих бередящих живое чувств, Гробовщик не мог перестать думать о том, что всё это может оказаться фатальным. Не для него, а для самой Ребекки. Да и для него тоже. Буднично выпить чаю? Поболтать на разные темы? А будет ли ему теперь хватать этого всего после этой чёртовой ночи? Устроят ли их обоих с Ребеккой эти натянуто-поверхностные отношения? Он знал её дольше, чем она могла себе это представить, и всё равно потерял её как друга. Как и ещё одного, с которым воссоединился спустя уму не постижимое количество лет. Как и Винсента. И что, спасла ли от смерти эта пресловутая дружба хоть кого-то из дорогих ему людей? Хах. Да никого она не спасла. Так, может, просто взять и всё рассказать ей? Вот так просто, а? Однажды у него это получилось. Что мешает теперь? Они влюблены, на глазах розовые очки и, кажется, даже горы по плечо. Вдруг она, даже с изменившимся менталитетом, сможет понять весь тот научно-фантастический бред, которым он занимается? Разделит его гнетущее одиночество, возьмёт за руку и скажет, что у него, чёрт возьми, что-то может получиться? Но мысль эта казалась больной. Такой же несуразной, раздирающей сознание, будто кровоизлияние, достигнувшее мозга. Она — всё ещё Ребекка. Но уже не та. И, конечно же, она не примет его настоящего, испугается, скажет, что он действительно сумасшедший. И, конечно же, уйдёт. Но теперь навсегда. Это страшило даже больше, чем весь мир, вставший на пути. — Может, пора бы уже сказать мне, как тебя зовут? — вывел его из раздумий девичий голос, прерываемый раскатами грома. Ребекка, всё ещё обхваченная его руками, сползла вниз и сквозь намоченные стёкла очков продолжала читать по лицу, как он отдаляется от реальности. — У меня уже давно нет имени, — улыбнулся он, припоминая, как много всевозможных формулировок собственного, да и других, данных ему смертными имён за несколько сотен лет сменилось. — Ну как. Есть. Было. Но сейчас нынешние информаторы иногда зовут меня Адрианом. Не знаю, откуда это пошло, но звучит неплохо. Я бы даже сказал, созвучно с оригинальным. — Ты даже здесь умудряешься навешать загадочности, — она с нежностью оглядела его всё ещё заволочённое тысячью мыслей лицо и улыбнулась. — Тогда знаешь что, Адриан? — М? — Гробовщик опустил на неё зелёные глаза, выискивая в её взгляде искорки не испарившегося ещё алкоголя. Либо же Ребекка была такой же чокнутой, и какая-то немыслимая идея, пришедшая в её голову по наитию, заставляла с упоением ждать, когда она озвучит её. — У меня дома осталось ещё немного этого жуткого пойла. И если мы снова надерёмся до беспамятства, и тебе, и мне будет намного легче наутро, даже с гудящей башкой, — девушка озорно растянула широкую улыбку, наблюдая, как меняется его лицо с печального на пытающееся угнаться за её мыслью. Глаза его блеснули в темноте, отзеркалив молнию в небе. — Да и, знаешь, мы и так поцеловались. Какая уже к чёрту разница, сколько раз мы сделаем это ещё, прежде чем уснём? Она не смогла сопротивляться своему желанию. К счастью или к ещё большим моральным страданиям в будущем. Неважно. Ведь "сейчас", проведённое с ним, было куда важнее, чем "потом", наполненное укорами и презрением к себе. Как будто бы Ребекка пыталась ухватиться за последнюю соломинку. — Ты серьёзно? — удивлённо переспросил бывший жнец. — Ты сказал, что пока мы не протрезвели, ты хотел бы провести время со мной. Ты думаешь, я не хочу этого? Гробовщик расхохотался. Всё это, честное слово, напоминало какой-то сюр, будто они оба попали в самую наиглупейшую в мире историю. Всё как по книжке — влюблённость, расставание по идиотским причинам… а что там дальше? Ребекка понимала его. А также понимала, что ей слишком хорошо рядом с ним. Она никогда, — по крайней мере за шесть лет в Потустороннем, — ещё не переживала того, что происходило сейчас. И даже не думала, что может так сильно нравиться, привлекать и быть желанной. Что тот, в которого она влюбляется, отвечает ей взаимностью, не тая чувств, не играясь и не строя из себя кого попало. Да и ей просто понравилось целоваться. Не передать словами, как понравилось. Она чувствовала себя счастливой, даже осознавая, что всё это не продлится так долго, как того бы хотелось. И пусть хотя бы на вечер, или сколько там вообще времени..? Да не важно! Пусть хоть на несколько сраных часов! Имеет ли она право, в конце концов, побыть по-человечески счастливой?! — Если я напьюсь до потери сознания и не забуду всё это… — отступник притянул её к себе, сам не веря, что это вообще происходит. — …то оно будет преследовать меня в кошмарах. И, продолжая промокать до нитки, они, подвластные тяге друг к другу и около романтической обстановке, поцеловались вновь. И чёрт бы с этим дождём. И с тем, что они стоят в грязной луже. Да и с этим "потом", с этим посмертием, счастливой карьерой жнеца, тёмным прошлым, с сотней скелетов в шкафу, с этим трижды проклятым Т. Спирсом, — никто не знает, зачем его вообще тут упомянули, — и его кислыми ухмылками, с десятками тысяч гробов, глубоко закопанных в сырую землю, с трупами, готовыми подняться на ноги по одному только щелчку пальцев. Чёрт с ними всеми! Пусть оно всё провалится и сгорит синим пламенем в геенне огненной! И чёрт с этими нормами морали, — потому что нельзя просто так взять и поцеловать даму, даже если она тебе сильно нравится, да даже если и ты ей тоже сильно понравился, — ведь куда веселее, куда сокровеннее и жарче отдаваться чувствам подобно подросткам на улицах бедных районов, не вдаваясь в разное социальное положение, плюя на других, и имея дело лишь до друг друга. Да и вообще. Пусть весь мир рухнет. Ребекка, сколько себя помнила, была просто никем. Маленьким пыльным клерком, серой кабинетной молью с чужой и своей кровью на хрупких крылышках. Так неужели ей нужно напиться до тошноты, до ненависти к себе наутро следующего дня, только лишь чтобы побыть немного рядом с тем, в кого она так пылко, так страстно влюбилась? Нужно? Да? Да и хуй бы с ним! Может, она будет страдать, а, может, смеяться потом, вспоминая, как они нелепо целовались под проливным дождём? Это всё проблемы будущей Ребекки, но не нынешней! Не той, кого сейчас обнимают с невероятной нежностью. Не той, кто чувствует уводящую землю из-под ног эйфорию. Гробовщик тоже уже давно забыл, что так сильно не хотел выходить на улицу, сопротивляясь мыслям о том, что с отрезвляющим холодом они окончательно отстранятся и будут лишь стыдливо посматривать друг на друга исподтишка. Если вообще не примут решение разойтись спать. В данный момент его лишь заботило, что на Ребекке сухого места не осталось, а в голову лезло воспоминание, как сельский мужик предлагал им переждать дождь в таверне. — Женщина моя вона вымокла уже вся, — с улыбкой повторил он его слова, пытаясь подделать юго-западный диалект. Его женщина. Как звучало-то, а! Жаль, правда, что лишь на вечер. А после, подобно Золушке из сказок Перро, дама сердца обратно превратится в подругу, если сможет, так же, как он, абстрагироваться от чувств хотя бы внешне. Ну, главное, чтоб не в тыкву, правда ведь?       Они перенеслись к ней в квартиру. Всё тот же черный коридор, с двух сторон из открытых комнат освещаемый лишь огромной луной. По старому месту обитания он мог ориентироваться, даже если бы ему выкололи глаза. Сколько он тут прожил? Да дохрена. Всё тот же не поддающийся вербальным описаниям домашний запах, который было не вымести веником и не смыть проточной водой. Да и спиртом Ребекке, честно сказать, тоже не удалось его смыть. Только теперь к нему примешивались её цветочные свежие духи, с брызгами впитавшиеся в стены. На выбор было ровно два действия: наконец-то пойти на поиски алкоголя или же остаться в прихожей ещё на чуть-чуть, и обоим был по душе один единственный. Адриан прижал её к двери, но, тут же опомнившись, взял в охапку, развернулся обратно и нагнулся, чтобы развязать шнурки на ботинках. Квартира опасно давала некоторые свободы, ограничивающиеся доселе либо неудобной и скорбно-антуражной приёмной агентства, либо же буквально одной, промокшей насквозь от дождя лавочкой во дворе. Здесь же было сухо, тепло, отчего их обоих сразу разморило после охлаждающего ливня, да и стояла мебель… Ребекка, наплевав на свои испачканные туфли, подалась в сторону кухни, но тут же была остановлена. — Ты куда собралась в грязной обуви? — сзади, разрывая тишину, раздался его голос вместе со смешком. — Да потом намою, — отмахнулась Нокс и снова предприняла попытку ступить дальше коврика. Словно спешила добраться до новой порции туманящей разум алкогольной дряни быстрее, чем сможет протрезветь. — Ну нет уж. Отступник одним махом поднял её в воздух и закинул на плечо, потягивая за шнурки туфель. Ещё не хватало наследить тут, чтобы потом она убиралась и припоминала этот вечер не с лучшей его стороны. Хотя, конечно же, хотелось, чтобы наутро никто вообще ничего не припоминал. Спрыгнув с его рук на сухой пол, Ребекка протёрла очки от капель и глянула в зеркало, впервые видя себя рядом с Гробовщиком со стороны. Разница в росте была небольшой, к нему не приходилось сильно тянуться, а взглядом до его очей можно было добраться не задирая голову. И это почему-то особенно нравилось ей, попутно рождая в пьяной голове совсем уж неприличные мысли вообще не про глаза. — Неплохо смотримся вместе, да? — он обнял её сзади, опуская голову на плечо и неотрывно смотря на неё в отражении. Да и на себя тоже. Непривычно было видеть это изрезанное продольным шрамом лицо таким… искренне счастливым. — Неплохо, — согласно улыбнулась она и, развернувшись, обняла его обеими руками. — Я бы назвала это милым. Он клюнул её в лоб, затем взял на руки и потащил на кухню: — Я чувствую, как начинаю трезветь. Это плохо. Сколько у тебя, говоришь, тут запасов? — Ооо, много! — Ребекка развела руками, отчего усложнила их и без того провальную попытку войти в дверной проём, затем послушно вжалась в него и, уткнувшись в щёку, проговорила совсем тихо, на ухо: — Целых две, кажется, или три. За шёпотом последовал ласковый чмок в щёку, медленно перетекающий в прикусывание кожи и оттягивание мочки уха за одну из серёжек. — Подожди-подожди, мы ещё не начали пить, — едва сопротивляясь её действиям, Гробовщик опустил её на стол и, нависнув сверху, передразнил подобными движениями. И, кажется, алкоголь Ребекку отпускал значительно медленнее. Она тут же обвила его корпус ногами, прижимая ближе, заставляя про себя читать молитвы, потому что тёплая и уютная квартира продолжала напирать на них обоих предоставленными возможностями. Но всё это был блеф с её стороны. Нащупав за собой коробок спичек, которым обычно она пользовалась для поджигания конфорки, Нокс кокетливо провела по его губам языком и тут же сунула в рот сигарету: — Будешь? — она сделала продолжительную затяжку и протянула папиросу мужчине — Не курил столько же до этого, сколько и не пил, — он втянулся прямо с её рук и выдохнул дым у самого уха. — Ты плохо на меня влияешь, Ребекка. Первая найденная бутылка открылась, и они, будто жаждущие странники, за пару минут залпом осушили её на двоих, тут же отставляя пустую тару в сторону. На кухне было полно разного рода еды, стоило лишь поискать, но оба ответственно, — насколько вообще было уместно говорить об ответственности в их-то обратно ухудшающемся состоянии, — приняли решение вместо закуски утонуть друг в друге. Вино достаточно быстро всасывалось в сосуды, особенно на голодный желудок, проникая в кровь, кружа голову и распаляя. И с учетом того, что весь их перекус закончился на яблоках ещё часа полтора назад, они оба достаточно бодро держались. — Кушать хочешь? — сквозь поцелуй вырвалось из Ребекки, когда чужие губы освободили её рот и в приливе страсти последовали цепочкой куда-то вниз, сначала захватывая щёки, затем подбородок, устремляясь по шее за воротник блузки. Не то чтобы ей хотелось прерывать его и порхающих в низу собственного живота бабочек, но какая-то, что ли, нежная забота пробудилась в ней совсем ни к месту, отчего она тут же пожалела о сказанном, чувствуя, как он отстраняется от неё. — Ну так, немного, — пьяно пробубнил Гробовщик, едва отдалившись от её шеи, нечто совсем уж из ряда вон выходящее, за что в будущем бы точно проклял себя, вспомни он эти слова. — Больше — тебя. Не успевшее окончательно испариться отрезвление заставило её удушающе покраснеть, зато накатывающая волна опьянения, услышав то, что так хотелось, щёлкнуло в голове сигналом к действию. Всё в затуманенном разуме слилось воедино, Ребекке стало жарко, захотелось дать себе продышаться, вместе с тем безоговорочно возводимая в абсолют похоть заставляла совершать совсем уж необдуманные поступки, отчего она вовлекла его в новый протяжный поцелуй, попутно спрыгивая со стола, и не глядя повела куда-то в направление комнаты. Но вместо дверного проёма они оба вписались в стену рядом, девичьи руки в необузданной трясучке прильнули к её собственной шее и принялись растёгивать пуговицу за пуговицей. — Ой-ёй-ёй, что это мы делаем, — отступник, явно опешивший от её этого действия, принялся застёгивать ей их следом невпопад, хотя думалось уже совсем не мозгом, а обыденные движения не превращались в помощь девушке только благодаря остатку здравомыслия. — Ты бы видел, какое я, мать его, красивое бельё купила, — за Ребекку же вслух принялся говорить внутренний, удачно напоенный ещё с первой попытки, голос. — О нет, дорогая, — нервный смех его, как и слова, тут же заткнули поцелуем, которому, он, в общем-то, и не сопротивлялся. Разве что продолжал застёгивать за ней пуговицы. Ребекку же тянуло идти дальше. Следом за собой она тянула Гробовщика. — Почему нет? — нахально улыбаясь, вызывая у него этой эмоцией моментальное одурение, она открыто дразнила его, уворачиваясь от поцелуев, а после и совсем увильнула на другую сторону кухни, словно в салочки захотела поиграть. Взяв в руки ещё одну, пока что полную бутылку, она откупорила её и сделала продолжительный глоток, чувствуя накатывающий стыд. Вовремя залитое горючее тут же заглушило в ней проблеск адекватности, девушка зажгла ещё одну сигарету и поманила ею отступника. — Потому что я не хочу, чтобы ты потом жалела о том, что мы можем сейчас здесь натворить, — он, тем не менее, послушно втянулся с её рук, обернулся в поисках ещё одной бутылки на всякий случай, схватил её и возлюбленную, и перенёсся с ней обратно в морг. — А наша, в смысле, твоя квартира, слишком располагает для этого. — Обеденный стол, как предмет мебели, очень удобен не только для обеда, да? — хихикнула Ребекка, ставя открытую тару на секционное оборудование. — Ладно, расслабься. Я просто играюсь, а ты слишком серьёзен. Да и вот, видишь… ха… аха-ах… тут тоже есть стол. — Пойдём-ка ещё разок проветримся, м? — чувствуя, как у него сводит скулы от улыбки, Адриан кивнул на отворённую дверь чёрного хода. — Ой нее, там жеж дождь, — повторила его же слова Ребекка. — А меня заставила, — деланно обиженно буркнул он. — А ты сам и повёлся, — она пьяно пожала плечами. — Ах ты лисица! Он, будто сделанный на слабо мальчишка, выставил руку в жесте ожидания и залпом принялся допивать всё. А всего в его руках было аж больше половины бутылки. — Там, в-вроде, не соо-оок был, — нахмурилась девушка, азартно откручивая пробку в оставшейся. — Всё! — спустя минуту на металл опустилась пустая тара. Адриан, опьяневший ещё в процессе, взял её за руку и повёл в приёмную, но не дошёл и, остановившись, объявил, тряся указательным пальцем в воздухе. — Никаких столов в мою смену! Никаких противоправных действий! — А разве запреты преступникам… — Ребекка и правда, чем больше пила, тем сильнее начинала походить на хитрую лису больше, чем Легендарный, имевший в запасе своих бесчисленных кличек прямое упоминание этого животного. Губы её скользяще растянулись в хитренькую гаденькую улыбочку, провоцирующую, хватающую за живое. — …не равны описаниям блюд в меню ресторана? — Ты во мне уже всё что можно было разожгла, — он впечатал её в стену и, опаляя ухо горячим дыханием, проворковал: — с тобой и дружить-то теперь невозможно будет, сладость.

***

      Ребекка дёрнулась во сне и распахнула глаза, но тут же попавший в них яркий свет, отразившийся от металлической поверхности, на которой она лежала, заставил болезненно зажмуриться. Находилась она в патологоанатомическом отделении бюро, устроившись на широком секционном столе, обхватив руками что-то, удобно имитирующее подушку. Мозг, казалось, ещё чуть-чуть и был готов вытечь из ушей. Она ещё немного провела в положении лёжа, осматривая обстановку вокруг, и не решаясь двинуться ни на толику, чтобы не быть захваченной тошнотой наверняка. Затем наконец медленно привстала, спросонья щуря глаза. Во рту пересохло, оставляя лишь какую-то неприятно вяжущую кислинку на языке, жутко хотелось пить, голова болела, отдаваясь звоном в ушах, словно сверху надели кастрюлю и несколько раз постучали по дну. Она обернулась, глядя на имитацию подушки, взяла её в руки и развернула, понимая, что всё это время спала на верхнем похоронном одеянии. На нём ещё оставался фруктово-цветочный аромат выпитого доселе и свежесть какого-то слабого парфюма, который она, в силу опьянения, видимо, до этого не слышала. Девушка снова принюхалась и, вобрав достаточное количество приятного запаха в нос, опустила одежду на колени. Который сейчас час вообще? Окончательно усевшись и не поддаваясь желанию броситься в туалетную комнату очищать желудок, Ребекка свесила вниз ноги, не дотягиваясь до пола. И что вчера бы… В голове всплыло воспоминание их первого поцелуя. — Ох блять, — стыдливо протянула она и, зажмурившись, уткнулась головой в балахон. Зачем она вообще задалась этим дурацким вопросом? Что было-что было? Ну было и прошло. Но нет ведь, теперь эта картинка перед глазами будет преследовать её до скончания веков. Целоваться с другом! Что может быть лучше? В принципе, ничего, если этим другом был именно он… Ребекка наконец-то слезла со стола и, слегка покачиваясь, начала искать, что можно было бы выпить, чтобы заглушить жуткое, отравляющее только начавшуюся с утра жизнь, похмелье. Морг в принципе был не самым лучшим местом для подобных поисков, и она убедилась в этом сразу, как только откупорила какой-то бутылёк, принюхалась и тут же дёргано отдалилась от горлышка, запихивая в него обратно пробку. Нет, пожалуй, стоит просто найти хозяина бюро и попросить у него воды. Она заглянула в туалетную комнату и, придвинувшись к зеркалу ближе, так как была без очков, уставилась на своё отражение. Волосы вились и волнами торчали в стороны, под глазами и до самой нижней челюсти простирались чёрные следы туши, остатки не то помады, не то еле выводимого вина отпечатались на её губах в виде криво съехавшей улыбки. — Господи, какой кошмар, — пробурлила она застоявшимся в недрах горла голосом и тут же принялась умываться, тщетно размазывая по векам и щекам кусок хозяйственного мыла, от которого лишь щипало глаза, но почти не было эффекта. Подняв голову, девушка заметила несколько фиолетовых пятен на шее и с ужасом провела по ним пальцам, словно пытаясь стереть. Но ещё никому не удавалось счистить с тела кровоподтёки, и Ребекка так же не сильно преуспела в этом деле. Вслед за увиденными засосами в голову ворвались обрывки воспоминаний, и она, ошарашенная этим, даже испуганно дёрнулась и опустила голову, решив осмотреть, а вся ли вообще на ней одежда? Одежда была на месте, вот только пуговицы на блузке были все хаотично перестёгнуты. Наводило это не на самые весёлые мысли. Хотя от увиденного из неё определённо вырвалось что-то, напоминающее нервный хмык. Она снова умылась, стирая с лица остатки пены и оценила результат. Брусочек мыла ситуацию исправил мало, но это было уже лучше, чем ничего. И тогда Ребекка, походя на жаждущую в разгар жаркого летнего дня кошку, принялась хлестать воду прямо из-под крана. Вернувшись в морг, девушка нашла на тумбочке свои очки и наконец-то стала видеть лучше. Пройдя по тёмному коридору, она приоткрыла дверь в приёмную, боясь обнаружить там кого-либо из живых. Но комната пустела, и единственным, едва ли живым в ней был сам Гробовщик. Мужчина развалился на своём рабочем кресле, чуть ли не лёжа в нём, протянул ноги, опустив одну на другую, прикрыл глаза и уже в сотый раз чертил чайной ложкой круг в прозрачно-зелёной жидкости, размешивая сахар, пиная в ней туда-сюда кусочек лимона и иногда сталкиваясь металлом с керамическими стенками огромной кружки. От подобного неритмичного звона в голове Ребекки тут же определённо происходило по микровзрыву, будто он не прибором об посуду постукивал, а бил в церковный колокол. Ребекка окинула его многозначительным взглядом, отмечая, что даже в похмелье своём он невероятно прекрасен, и, поджав губы, внутри себя решила, что всё произошедшее этой ночью, пусть она действительно и не помнила половины, — и слава, блять, богу, — должно остаться там же, как бы грустно от этого ей сейчас и ни было. — Адриан, — она подала голос, аккуратно прокрадываясь в приёмную. Не то чтобы ей хотелось будить его, но уйти не попрощавшись казалось грубым, хоть и вполне английским манёвром. — С добрым утром, дорогая, — всё так же прикрыв веки, пробасил он с интонацией, словно говорил с духами природы, но быстро опомнился, прокашлялся и, наконец-то остановив помешивания в кружке, раскрыл глаза. — В смысле, доброе утро, Ребекка. Как себя чувствуешь? — Могло бы быть и лучше, — буркнула она и, продолжая красться, будто малейший скрип половицы тут же бы доставил дискомфорт не её, так его слуху, прошла по приёмной, опустилась на гостевой гроб. — Пить хочется. Да и дальше продолжить спать тоже. Тут-то они и поцеловались впервые. Да-да, прямо на этом месте. Её кольнуло куда-то в грудь от мысли об этом, но она продолжила сидеть и даже опёрлась о стену для большего удобства. Ведь вскакивать с места было бы как-то очень глупо. Ведь так? А помнит ли вообще он эту ночь? — Чай будешь? — не решаясь начать говорить о минувшем, поинтересовался Гробовщик. — Или тебе кофе сделать? — Я сейчас чуть не выпила какой-то вонючей жижи из твоего патологоанатомического запаса, так что, если не сложно, налей мне, пожалуйста, просто воды и дай умереть, — девушка слабо улыбнулась, наблюдая, как он с усилием и кряхтением встаёт из-за стола. Она приняла кружку, осушила её до дна и вздохнула уже с облегчением. Затем по послевкусию поняла, что это была не просто вода, а зелёный чай. — Бе, — издав невразумительный звук, девчонка повернулась на хихиканье с не самым довольным лицом, но вовремя отметила хороший эффект от заварки, ведь за несколько секунд сразу почувствовала себя чуточку лучше. — Простая вода бы так не подействовала. Зелёный чай покрепче, с парой ложек сахара и лимончиком — вот лучшее лекарство! — А ты как? П-помнишь… что-нибудь? Ребекка моментально про себя приложилась лбом о крышку гроба. Нельзя такое спрашивать после того, что тут случилось. Нельзя! — Да так… совсем немного, — он не смог удержать улыбку и постучал по древесине ногтем, ехидно поворачивая к ней голову. — Кажется, тут у нас случился пьяный невинный поцелуй. — Д-да… — девушка неуверенно кивнула, припоминая ещё несколько мест "невинных поцелуев". Ну как несколько… Где-то с десяток? — Я тебе вчера ещё наговорил всякого… — задумчиво продолжил гнуть невидимую линию Адриан. Походило на проверку, поэтому Ребекка, насколько ей сейчас вообще позволяло самочувствие, включила дуру и захлопала глазами. Как учила Ниночка: — Ничего не помню, — словно на экзамене отрапортовала она, замечая, как отступник расслабился, а во взгляде его начала прочитываться некая благодарность. Будто он без малейшего усилия прочёл её всю с ног до головы, но был крайне признателен за эту неловко сколоченную сценку наивного незнания. Гробовщик отпил чай, зевнул в кулак, прикрыл глаза и вжал в плечи голову, перекидывая вперед кое-где спутавшиеся пряди волос. Кажется, не у одной только Ребекки на шее остались яркие фиолетовые напоминания, мелькнувшие сейчас из-за белого воротничка — Видимо, сегодня у меня всё-таки будет выходной, — сообщил тихо. — Да уж… Нам обоим стоит отдохнуть, — согласилась с ним девушка, боясь, что любой незначительный кивок снова даст ей по голове. — Но ты разве можешь просто взять и не открывать агентство? — Я тут хозяин, конечно могу. Включу музыку, поработаю с трупами, это достаточно… ммм… умиротворяющее, своего рода, занятие. Ребекка хмыкнула и посмотрела на него. Как бы стыдно внутри и плохо вполне физически и снаружи ей ни было, покидать его ей не хотелось. И, впрочем, сделать это было нужно. Даже необходимо. Вчера осталось вчера, да и ей нужно было, как минимум, привести себя обратно в порядок. — Если хочешь, — добавляя ей сомнений, подал голос мужчина, — можешь остаться и посмотреть. Зрелище, конечно, не самое приятное, но довольно интересное. Анатомия там, все дела… — Знаешь, я сейчас с большой охотой залезла бы в кипяток с какими-нибудь солями для ванны и повалялась бы в нём часик-полтора, а потом проспала ещё с десяток, да и перева… — она осеклась и тут же быстро глянула на товарища. Тот по-прежнему сидел вразвалочку с закрытыми глазами. — В общем, хочется прийти в себя и свой более-менее человеческий вид. Поэтому, давай я просто покурю на заднем дворе, и навещу тебя как-нибудь попозже? На неделе, например, а? У меня ведь всё равно отпуск. — О, конечно. Мне и самому бы не помешало провариться хорошенько. Только ты мне заранее маякни, когда соберёшься прийти. Чтобы я уж точно купил что-нибудь к чаю. Она снова невольно кинула на него косой взгляд. В прошлый раз, когда он предлагал ей прокатиться до Лэндс-Энда, ей тоже обещали сладкое. Сладкое пусть и случилось, да и было бесспорно вкусным, но тогда она думала, что в виду имелись конфеты.

***

      Ребекка вернулась домой и по следам на паркетной доске, зашла на кухню. Разбросанный всюду пепел, сдвинутый куда-то в сторону обеденный стол, катающаяся по полу пустая бутылка из-под вина. На часах было два после полудня. Да уж, ночь прошла хорошо. Собрав весь мусор и намыв полы, она наконец-то разделась и, обнажённая, уставилась на своё отражение в зеркале спальни, не понимая, что вообще собирается найти на теле. Помимо шеи ничего более кровоподтёками затронуто не было, разве что дискомфорт при хождении доставляла какая-то царапина между ног. Как вообще можно было поцарапаться в том месте, Ребекка искренне не понимала. Разве что бумажка на внутренней стороне брюк могла натереть..? Цепочка мыслей подвела её к Нине. Как-то ещё надо будет ей рассказывать про это "свидание". И всё же, кажется, оно прошло на ура… Так она и простояла ещё минут десять, голая смотря на себя. А ведь, подумалось ей даже, у неё вполне хорошая фигура. Талия? Есть. Грудь? Ну, пойдёт. Бёдра? Вполне себе. Руки вон какие сильные, ноги тоже, красивые, с рельефом. Разве что общую картину едва ли портили ещё прижизненные шрамы на животе, да следы от, вроде бы, пуль. — Да уж, Ребекка, — скептично вылетело изо рта, она подняла взгляд с "прелестей" в свои глаза и, заметив в них проблеснувшее зелёное свечение, не думая списала на отсвет от линз очков. — Стоило ровно одному мужику признаться тебе в чувствах, и ты уже красуешься в зеркале полчаса и думаешь, что не такая уж ты и хуёвая. Насколько же у нас низкая самооценка, да? — Ага, — пожала она плечами, повернула правое из них и оглядела заживший шрам в отражении. — Но и мужиков как будто больше и не надо.       Адриан, — всё-таки это имя, пусть даже и было оно ненастоящим, удивительно хорошо ему подходило, особенно, когда его произносила Ребекка, — ещё немного посидел на лавочке во дворе, молча окидывая взглядом недогоревшую тележку и окончательно развалившийся от жара гроб мисс Сеймур. Ребекка вручила ему сигарету на прощенье, как бы невзначай, будто зная, что ему явно захочется перекурить весь этот произошедший ночной бред, даже если он до последнего выделывался, что давно уже бросил. А после неловко обняла, утыкаясь носом в покусанную ранее шею, и исчезла в его руках. Он крутил свёрток между пальцев и думал. А вернее, вспоминал. Хмыкнув на какую-то свою мысль в голове, он всё-таки подкурил ею оставленной, — всего лишь забытой, — зажигалкой и, откинув голову на спинку, предаваясь еле греющему осеннему солнышку, прикрыл глаза и выдохнул дым. Нужно будет не забыть отдать ей эту кошачью чиркалку, когда она придёт вновь. Если придёт… А если не придёт, прийти к ней самому. Хотелось бы. Впереди было много дел: покормить лошадей, прибраться в бюро, на сегодня ещё должны привезти двух криминальных жмуров. И, несмотря на то, что он, одурманенный алкоголем, тоже неплохо поспал аж целых три часа на том же секционном столе с ней в обнимку, был он всё равно измотанным и даже каким-то подавленным. Особенно сильно опустошение ощутилось, когда вместо рыжих волос перед его глазами мелькнули искорки, и бывший жнец перестал чувствовать тепло девичьих прикосновений. В любом случае, это был единственно верный выход, за которым следовал вполне ожидаемый исход — одиночество. Всё будет нормально, просто нужно переключиться на другие важные дела. А их у него был целый закрытый на ключ подвал.

***

— Ребекка! — из сна её вывел звонкий, переполненный волнением голос Нины. Подруга стояла в дверях, опираясь на косяк. Впервые она была не с иголочки одета, и вместо привычных красивых вещей, на ней болталась простенькая свободная одежда, из-под которой виднелись перевязки. Забинтованы у Нины были обе руки, одна из которых держала костыль, доходя до ключиц, горло, голова и рёбра, а на лице зияли кровавые ссадины. Ребекка продрала глаза и тут же вскочила на кровати, а после вообще материализовалась рядом с подругой и, не решаясь обнять, чтобы не причинить лишних неудобств, уставилась на скрытые под белыми полосками раны. Девушка прочувствовала всю ту боль, что Крамер могла испытывать, на себе и та сразу отдалась уколами по телу. — Что случилось? — Демон, — Нина доковыляла до кровати и опустилась в неё, высвобождая из рук трость, заваливаясь на спину и прикрывая слезящиеся глаза. — Это пиздец, Бекк, это полнейший пиздец. Вчера напал на нашем первом деле с Артуром, и я ещё отделалась куда легче. Нокс видела её такой впервые. Обычно подруга была для неё эталоном женственности, невозмутимости и стойкости. Всегда при параде, с макияжем, будто она не на работу собралась, а в ресторан, лёгкая походка, голова гордо приподнята, грудь вперёд. Всё, как и подобает девушке её происхождения. И несмотря на весь этот высококровный комплект, она была всегда так добра и дружелюбна с Ребеккой, словно видела в ней отдушину и что-то родное. Многие вокруг, вне зависимости, в академии это было или же в департаменте, только удивлялись, как две такие разные девушки сошлись в общении и подружились. И, в общем-то, у них самих не было на это ответа. Им было просто хорошо друг с другом. Сейчас же девушка была болезненно напугана, измотана и очень расстроена, находясь на грани. — Ниночка, милая, сейчас всё позади, — она плюхнулась рядом с ней и взяла её руку в свою, накрывая тонкие пальцы губами, заразительно предаваясь необъяснимой истерике. — Артур же жив..? Подруга глянула на неё влажными глазами, вхлипнула и лишь молча кивнула.

***

      Нина перевелась досрочно, не дождавшись двух недель, вконец поссорившись с Фоксом в отсутствие Ребекки, и сразу же приняла свою новую должность — полноправный диспетчер в Четырнадцатом Отделе Сбора Душ Второго Департамента под руководством нового начальника, Артура Бургхардта, её бывшего наставника и, теперь уже официального напарника. Отношения у них выстроились уважительно-доверительные и, наверное, даже слишком личные для обычных товарищей по работе. Они часто выручали друг друга, спасали и прикрывали, а после смен вместе чистили оружие, пили кофе, вместе с тем делясь угощениями с Дитой, или прохаживались по самым живописным улицам столицы. Иногда даже ходили куда-то вместе во внерабочее время, отчего Нина совсем забыла про свои свидания с мальчиками из других отделов, неловко касались друг друга руками, словно школьники в первую влюблённость, и краснели. Но всё равно, как два барана, не делали никаких шагов навстречу, то ли решив для себя, что и такие отношения устраивают их обоих, то ли ожидая первого действия друг от друга, что всё равно никак не умаляло их слаженности в работе. Нине Артур нравился. Как человек, в своей надёжности, толковости и рассудительности; как мужчина, в котором чувствовался стержень и, конечно же, привлекательность; как собеседник, от которого можно было услышать мнение на любую тему; и как коллега, который всегда доступно и легко объяснит какой-угодно непонятный рабочий момент. И она чувствовала, что он тоже к ней неравнодушен. Аж с начала службы у Фокса, когда Альберт начал катить к ней свои шары, показывая намерения не совсем рабочего характера, и Бургхардт, заметив то, что девушка не отвечает ему взаимностью, вступился за неё, отчего и начался весь этот их грандиозный разлад. Артур, несмотря на всё своё полуопездольское прошлое, где ему было дело лишь до науки, перерос этот запоздалый максимализм ещё лет пятнадцать назад, и построил свою личность на утончённости и ответственности. Ведь, плюнув на свои медицинские изыскания, он пошёл в такую опасную профессию намеренно — чтобы стать сильнее, познать что-то новое и выработать в себе серьёзный взгляд на мир и на собственные возможности. И этот уже взрослый и осознанный подход как к жизни, так и к работе, в отличие мировоззрения тех же разновозрастных "мальчиков" из других отделов, очень сильно впечатлил Нину, заставив смотреть на него не только как на начальника, а как на эталон мужчины.       Вчера у них планировался первый совместный выход на крупное дело — двадцать девять жертв. Сойдясь на том, что дальнобойный арбалет Крамер позволял одновременно собирать плёнку с нескольких тел сразу, они выдвинулись вдвоём, попутно обсуждая, что было бы неплохо сходить куда-нибудь и отметить первый рабочий день в качестве теперь уже официальных напарников. Например, в ресторан или театр, или всё вместе, одно за другим. Нина была уверена — сегодня он сделает первый шаг, поэтому с самого утра, хотя выезд планировался на вечер, была в волнительном взводе и с повышенным настроением. Она от нечего делать выливала энергию посредством перебора старых отчётов новых коллег, нескончаемой болтовней с ними же, помощи Артуру в оформлении документов в кабинете и прочей ерунды, которая хоть как-либо могла отвлечь её от будоражащего сознание предчувствия. Несмотря на весь свой уже в посмертии приобретённый опыт не только свиданий, она впервые так волновалась, и от этого было даже как-то приятно на душе. Ох как же она потом весь мозг Ребекке прожужжит. Хотя, у неё самой, наверное, что-то подобное сейчас творилось. Ведь после того, как подруга сказала про свидание, они больше не виделись, и ей, одновременно с волнением по поводу себя и своего будущего, приходилось переживать и за подругу. Что там у Нокс? Как у неё всё прошло? Осталась ли она… кхм-кхм… довольна? Еле дотянув до вечера, они с Артуром прогулочной походкой направились к арке с искажённой частью пространства, вместе сойдясь на том, что это будет по правилам и добавит некой официальности в их первый выход. Нина со временем подтянула свои навыки телепортации и перестала так остро реагировать на переход из мира в мир, поэтому посадка за несколько километров до пункта назначения произошла быстро, мягко и безболезненно. — Представляешь, у Ребекки позавчера свидание было, — выпалила девушка, по-прежнему не зная, куда себя деть от бурлящих ощущений внутри. — Первое в посмертии, а? — Да ладно, правда? — на полпути мужчина остановился и, уцепившись в кудрявые волосы, уже достающие до лопаток, решил прибрать их в пучок, чтобы не мешали. — Мои поздравления мисс Нокс. Надеюсь, ей не попался плохой кавалер. — Да я сама ничего не знаю ещё! Она прилетела в мою квартиру, буркнула пару слов, что не может встретиться, и, когда я спросила у неё причину, сказала, что идёт на свидание. Ты бы видел моё лицо тогда… — А ты не думаешь, что она ляпнула первое попавшееся? — с задумчивостью уточнил жнец, перед этим выбив замок входной двери заброшенного поместья и открыв даме двери. — Вряд ли. Ребекке бы такое и в голову не пришло, — девушка зашла внутрь, окунаясь в темноту. — По любому мужчину нашла. Я, правда, не понимаю, почему она ещё не прибежала рассказывать мне прикольные истории. Заброшенное поместье площадью в несколько сотен квадратных метров. Свет сюда проникал только из заколоченных окон, а к вечеру и подавно прекращался. Здесь не жили даже бездомные, остерегаясь страшных легенд и рассказов, передающихся по городу из уст в уста, и единственными населявшими огромный дом были крысы, стайками кочующие в поисках пропитания. С приходом холодов они бы, скорее всего, покинули обиталище, ведь поживиться тут было категорически нечем. Но теперь они останутся тут как минимум до начала зимы, потому что на каждом этаже лежат мёртвые человеческие тела, которые вряд ли будут искать здесь, и даже их гниение не отпугнёт грызунов. Ведь есть тут больше нечего. А место жительства было слишком хорошим, чтобы так просто уходить из него в неизвестность. — То есть, то, что она решила просто не делиться с тобой грязными подробностями, ты в расчёт не берёшь? — улыбнулся он, раскрывая зажигалку. — Не-не-не, ничего не знаю! — твёрдо настояла Крамер на своём. — Я вот с ней всё обсуждаю. Для этого же и нужны лучшие подруги! И того же жду от Бекки. Что люди забыли в заброшенном здании в такой час? Кто знает, может, это просто группа любителей пощекотать нервишки, преступная группировка или, того хуже, сектанты. Вся документация была взята из Серого и Белого Грифов, а, значит, никто из них не был связан с нечистью, хоть и, судя по конечным главам биографии, пытался. Только если не… Над головой, издавая невразумительное шипение, что-то пронеслось. В темноте эта тень казалась совсем чёрной, а свет огонька не уходил далеко, распространяясь только на пару метров вокруг. — Кажется, у них всё-таки получилось кого-то вызвать. Чувствуешь? — пробубнил старший жнец, безуспешно пытаясь разглядеть место недавнего звука. — Ага… — Держись рядом. Разорвав запылившуюся штору, он обмотал ею свою глефу на длинной рукояти, лезвие которой больше походило на огромный нож, вскрыл зажигалку и немного смочил полотно бензином, а после поджёг. Под гул ветра и продолжающееся шипение из ниоткуда они проверили первый этаж, найдя там двух мёртвых, и, продолжая обсуждать вымышленные похождения подруги, поднялись по широкой лестнице выше. — Артур, — девушка потянула жнеца за рукав, заставляя повернуться. Тон её изменился и сейчас звучал совсем не весело, а неспокойно и нервно. Она указала на какой-то рисунок на полу. В полумраке его было почти не видно, но с каждой секундой быстрее приходившее понимание говорило, что это ох как не к добру. Пара подошла ближе, освещая разорванные тела и поблёскивающую в огне субстанцию, похожую не то на краску, не то на кровь, кругом расчерченную на полу. От неё внутрь геометрической фигуры шли неровные полосы, а между ними просматривались какие-то надписи на латыни. — Он тут, — шёпотом проговорил Бургхардт, озирая комнату и поднимая выше горящее оружие. — Готовность на три… С потолка раздалось наводящее мурашек шипение, перерастающее в рычание, и на них уставились две горящих красных точки. — Два. — Кто посмел вторгнуться в мои новые владения? — с громовым раскатом прогудела сущность, сидя на потолке. Как только демон раскрыл пасть, на рубашку Нине тут же упало несколько капель крови. Они уже не раз сталкивались с нечистью на своих заданиях, и до этого достаточно успешно отправляли её обратно в ад. Поэтому Крамер лишь брезгливо смахнула не успевшую впитаться красную жидкость с плеча и подняла на исходящий звук арбалет. Артур положил ладонь на прицел, заставляя этим жестом повременить. — Привет? — дружелюбно, будто не с демоном разговаривая, поздоровался старший. Чудовище с грохотом, подняв тучу пыли, приземлилось вниз, превращая труп под собой в раздавленное месиво. Теперь его стало видно куда лучше. Лицо его, больше напоминающее морду летучей мыши, было всё перепачкано кровью, а с огромных клыков свисали куски человеческой плоти. — Кто вы? — прогремело он в ответ, но попыток атаковать не предприняло. — Тебя ведь вызвали люди. По правилам. Почему ты не заключил контракт? — Артур тянул время. Нужно было исхитриться и разжечь огонь ещё где-то, ведь сейчас его коса смерти была бесполезна в бою, а от стрел, пусть и мощных, нечисть легко могла увернуться. — Потому что мелкие твари ошиблись в начертании, — расхохотался демон. — И вызвали не того, кто им был нужен. А я не заключаю контракты. — А, понятно, — натянул улыбку Бургхардт и рывком опустил глефу, перекидывая огонь на пол. Начертание воспламенилось, озаряя комнату и монстра. — Я не чувствую от вас жизни, — сущность опустилась на передние конечности и приблизилось, водя из стороны в сторону приплюснутым сморщенным носом. — Вы кто? — Мы — жнецы, пришли забрать души убитых тобой человек. Нина напряглась. Это ведь демон, и он должен логично разозлиться на подобное заявление. — Я ем души. Вам нельзя их забирать, — с рычанием пробасила нечисть и раскрыла ещё две пары горящих глаз, чтобы рассмотреть наглецов получше. — Вы похожи на людей. Но от вас не пахнет! — А мы и не живые, — пожал плечами мужчина, сзади мелком давая напарнице сигнал. —Извините, мистер, но у нас ведётся отчётность, — Крамер резко подняла прицел и сделала выстрел, впиваясь стрелой ему в плечо. И тут же взвела новую стрелу, понимая, что промахнулась. Артур вмиг откинул горелые ошмётки, оголяя клинок, и бросился вперёд, давая Нине отдалиться на безопасную дистанцию, но демон в прыжке перемахнул через жнеца и, становясь только злее от прилетавших в морду и конечности стрел, сбил девушку с ног, впиваясь в её ногу острыми зубами. — Плоть я тоже ем, — сквозь укус прорычал он и сжал челюсти сильнее, проламывая её большеберцовую кость клыками. Нина ещё никогда не испытывала подобной боли. Вместе с криком, слёзы непроизвольно полились по её щекам, и девушка, предпринимая попытки освободиться, начала бить по демонической морде каблуком свободной ноги. От этого он приходил в ярость только сильнее. Сзади, тем временем, на него уже налетал второй жнец, заталкивая остриё между лопатками, поэтому пришлось разжать тонкую женскую ногу и схватить его за шею, с треском вписывая в дощатый пол. Чудище проломило им балки и пинком отправил лететь на нижний этаж. Глефа тотчас же выпала из его раны и осталась лежать на обломках, рядом с дырой. Нина снова сделала несколько выстрелов, один из которых попал демону в глаз. Он с рёвом кинулся на жницу, стаскивая её с места и ударяя по лицу, ломая нос и разбивая губу. Она начала терять сознание, глаза её заволокло серой пеленой, и весь шум стал будто бы отдаляться, эхом проносясь в ушах. Крамер смутно видела, как чудище нагибается к ней ближе, разевая пасть, чувствовала, как его зубы впиваются сначала в её руки, потом в плечи, двигаясь к шее, но ничего уже поделать не могла. Лишь взяв в руки стрелу, слабо била его по голове, даже не нанося должного урона. Никогда она ещё, за несколько лет, не сталкивалось с настолько опасным противником. А он, судя по сказанному о поедании плоти, был даже не первородным. Сзади, освещая разгоравшуюся комнату зеленоватыми огоньками, снова появился Артур и в попытке отвлечь противника, отрубил ему руку, не доставая до головы. Нечисть грозно клацнула Крамер в горло, чувствуя, как рот наполняется её кровью куда быстрее, чем когда он кусал её за конечности, и оставил её и истекать в багровой луже, возвращаясь вниманием к другому жнецу. — Вы как мелкие мошки перед глазами, — выходя из себя, пробасил он и длинным языком облизал свою культю. — Я убью вас и сожру первыми. Ему снова прилетело глефой, оставляя длинную глубокую полосу на его груди, и он тотчас же бросился на мужчину. Они сцепились в ближнем бою. Демону не нравилась эта остро заточенная игрушка, и он для честного поединка хотел выбить её из рук жнеца. В то время как Бургхардт преследовал лишь одну цель — убить его и спасти напарницу. Он и правда хотел сделать первый шаг. Сегодня, после дела. Когда они допишут отчёты, Артур пойдёт курить на балкон и позовёт с собой Нину, которая подобным не баловалась, но всегда с удовольствием шла с ним на площадку. И тогда он, оставшись с ней наедине, наконец-то её поцелует, а потом поведёт на вечернее представление. Но, кажется, сегодня их ждёт лишь медотдел. Если не смерть… Глефу выбило из рук, демон успел поймать её и хохоча швырнул в лежащую без сознания, прибивая её к полу за плечо. Бургхардт же уже выходил из себя, глаза застилала красная пелена ярости и ненависти к созданию тьмы, и он со злобой ударил нечисть головой в лоб, отчего у того тут же подкосились ноги. У старших жнецов всегда должно было быть с собой по два оружия, основное и запасное. Иначе же их не допускали к работе. Чудовище повалило за собой мужчину, обвиваясь рукой вокруг его шеи и вдалбливая головой в пол, будто пытаясь снова сделать в нём дыру. Жнец упирался и, извиваясь как уж в воде, пинал врага небольшими острыми клинками, вмонтированными в его обувь к пяточной зоне, оставляя глубокие раны, из которых тут же вытекала чёрная жидкость. Демон заломил его тело ногами, попутно проламывая рёбра, и одной рукой перемахнул с шеи на лицо, впиваясь когтями в глаза, разрывая плоть и вызывая ужасающе сильное кровотечение. Потеря зрения у врага не остановило, а наоборот — раззадорило только сильнее, монстр впился зубами в его плечи и, делая сильные укусы, переломил ключицу. Затем оторвал кусок мяса и мышц. Вражеская кровь заливала ему глаза, заставляя упиваться своей неоконченной победой, а вкус жнецовьей плоти на языке пусть и не был столь выраженным, как у людей, но имел свои приятные оттенки сладости. Бургхардт стоически переживал своё уничтожение, не подавая голоса. И это даже как-то расстраивало демона. Ведь что люди, по ошибки вызвавшие его, что молоденькая жница, без сознания лежащая сейчас поодаль, все они кричали от боли, испуга и осознания своего конца. И эти звуки всегда радовали его уши. В нынешнем же случае становилось не скучно, но уныло. Безэмоционально. Неинтересно. Опыт хищника, питающегося страхом, не восполнялся, и боль от собственных ран даже начала заглушать чувство чужого ужаса. Новый скачок адреналина, смешиваясь с убавляющейся кровью, дал старшему сил, и он, вытянув из перчаток железные когти, вонзил их в демоническую голову. От неожиданности сущность сама закричала, чувствуя, как потусторонняя сталь вскрывает его череп, врывается в мозг, копошась там заострёнными концами, как его уши разрываются под нечеловечески сильным нажимом и как собственная чёрная кровь выплёскивается из глаз и дыр в башке. Перчатки со скрытыми, расположенными на подушечках пальцев стальными когтями. Это и было его второе оружие. А клинки в обуви являлись лишь забавным аксессуаром, которым он почти не пользовался. Теперь и Артур закричал. Воинственно, злобно и угрожающе. Как Викинг, рвущийся в бой и знающий, что попадёт в Вальхаллу. Он развернулся в обхвате тяжёлой демонической руки и, заорав тому в лицо ещё громче, сдавил нажим сильнее, входя в башку нечисти пальцами полностью, по ладонь. В любой ситуации смерть демона считается только после того, как его голова отделится от тела. Бургхардту же сейчас было всё равно на предписания и документы, да и не видел он, в какой кондиции находился враг, лишь чувствовал, как с трудом смыкаются его собственные руки в его уродливой башке. Помимо этого он ощущал только раздирающую сознание боль. На месте глаз зияли огромные глубокие порезы, залитые кровью, левое плечо едва двигалось на чистом приступе, ведь демон порвал ему связки, мышцы и буквально откусил кусок плоти. Сила от этой боли начала быстротечно таять в руках. И тут, откуда не ждали, пришла помощь. Нина распахнула глаза, на которых ещё оставались следы бельма и попыталась встать, но движение преграждала глефа партнёра, торчащая из плеча. Боли уже не чувствовалось, лишь рассудок был до сих пор помутнён и, возможно, это пресловутый выделившийся в кровь адреналин вернул её к сознанию, заставляя с шоком перебирать переломанными конечностями. Она с хрипом выдернула из себя лезвие и, видя почти неравный бой между демоном и напарником, двинулась к ним, надеясь, что хоть как-то сможет помочь. Кость в ноге не давала нормально идти, отвратительно торчала из разорванной кожи и цеплялась за обрывки одежды. Покусанные и исцарапанные руки еле держали древко, используя его как трость, а видеть нормально мешал опухший нос и льющаяся по лицу кровь. Она должна, просто обязана сейчас помочь и, схватив Артура, улететь отсюда в медотдел. Планы резко переменились с ресторана на просто выжить. Девушка не видела, в каком состоянии сейчас он, так как очки переломились ещё в схватке с демоном и сейчас, разбитые и погнутые, валялись где-то, чёрт знает где. Спасало лишь то, что зрение было куда лучше, чем у многих её коллег. И когда Артур вцепился демону в голову, вдавливая стальные когти в черепную коробку, она поняла, что вот он, шанс, пока нечисть обездвижена. Она из последних сил замахнулась глефой, чувствуя, как ещё немного, и сама упадёт рядом, и, пытаясь не попасть по рукам мужчины, ударила в шею чудовища. Бургхардт услышал во всей этой кошмарной какофонии знакомый звук её постоянно цокающих по любой поверхности каблуков. Как слышал сквозь шум работающего отдела её приближение по утрам. Вот она, Ниночка! Идёт на смену! Сейчас она раскроет дверь, своим мелодичным голоском громко скажет "всем приветики", а потом прошмыгнёт через толпу коллег к нему во всегда такие неловкие, но милые объятия и пожелает доброго утра ему лично. Как же он был от неё без ума… И как же он был не уверен в себе, как в мужчине-ровне для неё. И сейчас звук её каблуков вернул Артура в реальность. Она жива. А значит, всё вообще не важно. — Солнышко! — на его жутко израненном окровавленном лице тут же просияла счастливая улыбка, вгоняющая Нину в приступ истерики. Её присутствие так мотивировало и давало сил буквально из воздуха, что в какой-то момент он понял, что соприкоснулся когтями с двух сторон, насквозь прорвав голову демона. С трудом вытащив испачканную в мозгах и чёрной жиже руку, он вытащил ею свою вторую, уже покинутую жизнью кисть, ухватился за лезвие своего же оружия, и они, вместе надавив на него, снесли наконец и без того уже мёртвую башку. Оба без сил опустились на колени рядом друг с другом, и только туша нечисти разделяла их сейчас. Нина разрыдалась и, отпинывая обезглавленное тело, ворвалась в объятия покалеченного спутника. — Ты жив, Артур, я жива, мы пойдём в медотдел, всё будет хорошо, — причитала она, заливая его и без того грязную одежду слезами. — Знаешь, а я сегодня хотел тебя поцеловать, — он болезненно улыбнулся, прижимаясь к девушке и опуская подбородок на её голову. Руки его уже к этому моменту обессиленно болтались внизу. Нина непроизвольно улыбнулась сквозь слёзы и, посильнее обхватив его, осветила и без того уже всю в пламени комнату. В свете проскользнули зелёные огоньки. — Потом поцелуешь.

***

Ребекка дослушала и поняла, что сама рыдает, не стесняясь страдающей подруги. — Мы всю ночь провели у врачей, — всхлипнула Нина. — Я даже не знаю, сможет ли Артур потом видеть. Да и хрен с этим, я всё равно не оставлю его… Рыжая обняла её, боясь причинить лишней боли, чувствуя учащённое сердцебиение и мелкую дрожь. Было больно за них, обидно. Кто-кто, но уж точно не они заслуживали такого кошмара. Да вообще никто не заслуживал. Ещё обиднее было попросту не знать, что нужно сказать, чтобы успокоить, подбодрить. Нина всегда могла найти нужные слова, плакали ли её знакомые, были ли в гневе, ругались между собой? Не важно. Она вмешивалась в разговор или же, наоборот, дослушивала, если того требовала ситуация, и просто говорила то, что приходило в голову, не подбирая каких-то высокопарных фраз. И это работало. Ребекке же казалось, что скажи она сейчас вообще что-угодно, всё будет звучать грубо и отстранённо, отчего молчала, пытаясь подавить в себе бурю как собственных, так и только рождённых произошедшим эмоций. — М-мне очень жаль, дорогая, но сейчас всё позади… — вырвалось из неё, по размышлениям, самое приличное. — Что врачи говорят? — Они пока не знают сами. Сказали, что глаза повреждены, а плечо может восстанавливаться около месяца или двух, ведь там куска не хватает. Я, пока ждала, даже вырубилась, но сразу кошмар увидела. Я даже не знаю, как спать теперь… Мне нужно нахрен напиться до отключки. — Ох, малышка, это не самый лучший вариант… Могу предложить лауданум. — Нет уж, нахрен вашу опиумную наркоту, — Крамер тут же осеклась, виновато всхлипнула и подняла мокрые глаза на подругу. — В смысле, я не… — Да всё в порядке, — кивнула рыжая. — Я в курсе своих зависимостей. — Прости… Я так устала, Бекк, а спать не могу. Глаза закрываю, и вижу это чудовище сразу. Ребекка сочувственно улыбнулась, ощущая, как нос снова пощипывает от набирающихся в глазах слёз: — Тогда давай накидаемся вместе, и я посторожу твой сон, а завтра сходим проведать Артура. Оставайся тут, сейчас всё принесу. Есть хочешь?