Black Butler: Book of the eternal death

— Ты здесь? — Тереса напоролась на замкнутую подвальную дверь, после чего тут же пересекла её с помощью телепорта. — Тринадцатый! — Что?! — гаркнул Гробовщик, передразнив девушку в её же взволнованности, но с места даже не сдвинулся. Лаборатория с последним её визитом сюда, — а это было ровно три дня назад, — успела облагородиться. Впрочем, заметки о преображении помещения появились у Тересы и раньше, просто в этот раз прибавилось как будто бы всего и сразу: к стене прилегал не один маленький, а уже два огромных холодильных шкафа, в которых теперь помещалось по шесть тел; портативные операционные столы на колёсиках, которые можно было фиксировать в недвижимом положении, — весьма дорогое новшество даже для Карнштейна, — казалось, умножились делением, и их стало четыре. Куча инструментов для вскрытий, разного калибра пилы для рёбер или краниотомии, какие-то странные доски с начертаниями на другом языке, парочка закрытых гробов поодаль, оборудование для поддержания жизни, некоторое — так вообще, кажется, собранное на коленке самим Тринадцатым, и провода… много проводов. Они, будто выбравшиеся на солнышко гадюки в период спаривания, были разбросаны по полу, вели куда-то к накрытым плотной парусиной телам на столах, обматывали стойки с капельницами, ножки редкой мебели, подводили к смонтированным катушкам, от которых слышалось мерное потрескивание тока. Но главное — опоясывали какой-то огромный, ещё, судя по всему, не до конца сконструированный аппарат, вокруг которого, прямо на полу, конечно же, прикрывая эти бесчисленные провода, валялись чертежи, паяльники и стеклянные банки с мелкими деталями. Так могла выглядеть только комната напрочь двинувшегося на опытах человека. Но бардак будто бы слишком бросался в глаза. Расставлено всё это было как-то чересчур на авось, в спешке, и своим хаотичным расположением намекало, что надолго тут задерживаться не собирается. Приведённое в живость помещение освещалось теперь так ярко, что с непривычки можно было бы ослепнуть. Что Тереса и сделала, ворвавшись в комнату слишком резко. — Что тут происходит..? — неожиданная смена света поумерила девушкин пыл, она прищурилась и загородила лицо ладонью, пытаясь направить тень на глаза, которыми обвела обстановку. Потратив на каждый из предметов антуража не более мгновения, она недоумённо свела брови к переносице, стараясь не дать пытливому уму начать выяснять, что к чему, — хотя её и без того посвятили в некоторые мелочи, — как наконец её гуляющий по комнате взгляд остановился на бывшем товарище. — Я что, эээ… ни на миг тебя не напугала? Застала медсестра его за странным делом. Вместо своего похоронного камзола одетый в больничный халат поверх мятой рубашки, он лежал на кушетке, закинув одну ногу на другую. Брюки его привычно были заправлены в высокие сапоги, которые он даже не удосужился снять, чтобы не пачкать медицинскую мебель, подкатанные рукава задраны до локтей, в сгиб одного из них воткнута толстая игла. По толстой трубке в обложенную льдом и рассчитанную не менее, чем на пинт шесть, банку лилась тёмная кровь. — Пока ты ходишь по первому этажу, я чувствую твоё здесь нахождение перманентно, — продолжил он водить взглядом по строкам покоящейся у него на коленях книги, не поднимая к собеседнице головы. — Всё эта дрянь у тебя в венах, да? — Где конфеты? — тут же напомнил он про плату, поняв, что расспросы начинают сводиться к интересующим одну из сторон тем. — Я приносила их тебе на той неделе! — резонный вопрос отвлёк Тересу, и она с лёгкостью переключилась на разговор о сладостях. — Ты что, только ими и питаешься? — Не, ну без конфет и разговора не будет, — отступник отложил чтиво на столик рядом, завёл свободную руку за голову, спустил ногу на кушетку и наконец раздвинул колени в стороны, чтобы разглядеть пришедшую. — Ладно-ладно, шучу. Если мы о чувстве присутствия, то это не из-за крови. Хотя, может, она и усиливает эффект. Кто-то говорит, что таким получается каждый двадцатый жнец, другие верят в слухи, что это из-за высокой эмпатии. — Ага, будет с тебя этой эмпатии. Лежишь тут посреди мёртвых школьников днями… и ночами. Никакой эмпатии не хватит. — Ну я же не просто так их тут всех разложил. Я работаю. — Сходишь с ума, скорее, — она ещё раз огляделась: — Ты хоть спишь? По твоим глазам не видно. — Сплю, — пожал он плечами. — Прямо на этой кушетке. — Ладно… Единственное, что я не понимаю, так это для чего ты с себя-то кровь цедишь? Ни один смертный, думаю, не переживёт такой подарочек в своём организме. — У меня вышел вполне удачный опыт с… кровью другого жнеца. — Но твоя кровь — уже давно не просто жнецовья, разве не так? — Так. Поэтому эксперимент свёлся к одному отдельному человеку, в которого я вливаю и свою, и чужую. — Сложно… — Её оказалось очень мало, но она прижилась. А мешать с обычной человеческой уже не получилось, пошло отторжение. Вот я и придумал. — Совсем чокнулся. Я бы посмотрела на это сверхсущество… Хотя, я вообще не об этом пришла поговорить. — Тогда вперёд, я весь во внимании! — Твою подругу как зовут? — Ну начинается… — устало протянул он, запрокидывая голову к свету. — Я был уверен, что дал тебе понять, что разговоры о ней вести не собираюсь. — Ребекка Нокс, правильно? — перебила его Фаулер, между тем двигаясь по помещению. Отступник нахмурился, приложив кусочек ваты к месту прокола, вынул иглу из себя и в моменте оказался около неё: — Я не понял… Она быстро выискала на его столе набросок женского лица, который теперь не просто бесхозно лежал где-то среди записей, а был заботливо помещён в рамку поверх фотокарточки, взяла всё это в руки и, едва успев рассмотреть портреты сама, повернула к мужчине, пытаясь не обращать дюжего внимания на его оголённые, затронутые нелегальными экспериментами и боями руки: — Это же она, да? Ребекка? Я узнала её! — Здорово? — скрипя пробасил он, не зная, что ещё на такое развитие событий можно выкинуть. — Молодец, можешь оставить пару конфет себе. Кстати, в следующий раз принеси, пожалуйста, без ягод. Косточки в зубах застревают, знаешь ли… — Не увиливай от темы, хитрец. Я только что видела её в больнице. Неужели ты не учуял её присутствия? Гробовщик хмуро отвернулся от девушки, раздумывая над её словами. Минут пятнадцать назад, лишь на миг, ему показалось, что он почувствовал её слабую, почти не осязаемую ауру, но в итоге списал всё на недосып и общую усталость. В конце концов, ему часто что-то мерещилось… — Ну? — между тем продолжала напирать Тереса. — Не учуял. — А она пришла навестить пациента. Не одна, кстати! — Ты, — бывший жнец тряхнул головой и сузил глаза, безуспешно пытаясь вернуть себе хоть каплю придурковатости. — …следила за ней после нашего разговора? — Делать мне нечего, как за твоими пассиями сле… — Боже, ты ревнуешь… — Так! — она остановила повествование и пригрозила ему пальцем. — Хватит приписывать мне какие-то несуществующие к тебе чувства! Тогда я руководствовалась исключительно холодным расчётом! — Холодным расчётом? — Да! — Тереса, честно сказать, даже опешила от того, насколько наивно он прозвучал. — Мы с тобой более-менее ужились, ты поладил с Рози, плюс ты был единственным, кто о ней знал, и с кем я могла свободно себя чувствовать, не утаивая от всего мира свою настоящую жизнь, вот и всё! Ты думаешь, на то, чтобы жить вместе и периодически… кхм… делить друг с другом постель, обязательно нужны чувства? — Ну… да? Получается, ты со своим нынешним… эээ… тоже не из чувств? — Ой, будто тебе есть большое дело до этого, — проворчала она, но быстро смягчилась. — Можно и так сказать. Он слишком миролюбивый… Вот и ещё одно в список: с тобой было не скучно. — Какой ужас. — Да этим же только смертные руководствуются! И то не из привилегированных семей, а так… Простолюдины типа меня при жизни. Но среди жнецов такие взгляды — больше архаизм. Ещё при тебе-то многие побросали привычки жениться, а сейчас и вовсе… у многих свободные отношения. — Так и я не первой свежести, чего ты от меня-то хочешь? — С твоей молодящейся физиономией сложно держать в голове, что ты — ископаемое. И вообще, сколько там тебе? Миллион? В твою эпоху, кажется, чувства тоже не особо ставили в приоритет. Холодный расчёт — вот что работало во все времена! — Не делай меня старше, чем я есть, Тереса. Я за свою жизнь столько перепробовал, что в конечном итоге понял: без любви всё это теряет смысл. Важнее эмоциональная связь, понимаешь? А выпустить пар можно и… — он поднял ладони к ней внутренней стороной, но тут же, поморщившись, прервал пошлые темы. — Прозвучало мерзко, да? — Ну не знаю. В последний раз, когда я с головой падала в любовь, мой мужчина, узнав о том, что я беременна, нахлобучил мне и быстренько свалил в закат, да и для меня всё стало… фатально. Знаешь, я ведь, став жнецом, всё равно какое-то время не унималась, даже зная, что он предатель чёртов, отыскала его дело и следила за его жизнью, ревновала к каждой живой. Любовь — слишком сложно для меня. — Твоя любовь ушла дочери, не загоняйся по этому поводу. — А я и не загоняюсь. Просто… вспомнила о былом… Давай-ка вернёмся к нашему первоначальному разговору. Ты, оказывается, милый простофиля, так и не скажешь сразу, что с ебанцой. Ребекка сама вышла на меня со своей компанией, — жница задумчиво уставилась обратно на её портрет. — Миленькая. Но в жизни выглядит, эм… потрёпанней как-то… Едва смогла узнать. Впрочем, и ты у нас фрукт подпорченный, но… я бы на твоём месте справилась о её самочувствии. Гробовщик деланно принюхался, показательно шумно шмыгнув носом: — Чуешь? Пахнет оскорблёнными чувствами, или мне кажется? — и под её закатывающиеся глаза выправился. Он и без советов знал, что нужно. Вот только было одно но… — Нам пока не стоит с ней видеться. И что значит "вышла"? Ваши отделы, насколько я в курсе, не должны пересекаться в расследовании по этой халабуде. — Нет, я же сказала, она пришла с людьми. Навестить какого-то юного графа. Такой несносный мальчишка, все сëстры на него жалуются, ты бы зна… — Какого графа? — Эээ, ну ты спросил, конечно! Транси, вроде, как-то так… говорят, пережил жуткую резню в своём же доме. Может, от аффекта характер показывает… — Они не были жнецами? — без малейшего интереса о пациенте продолжил старший. — Вряд ли бы мои коллеги приходили по чужую душу через главный вход, да? А для остального тут есть я. Что-то ты так озаботился информации, даже сунул нос в причастность отделов, неужто волнуешься? — Ну только если за тебя. — За меня? А за не… — Ребекка не может считаться моей пособницей ни юридически, потому что любые подробности обо мне она не помнит, ни фактически, ведь я ей из всего того, что ты видишь здесь, ничего и не рассказывал. — В смысле, не помнит? Бывший жнец многозначительно прищурился на неё и тут же, резко увернувшись от вопроса, бросил: — А вот ты… — Эй-эй, не делай вид, что я ничего не спрашивала! Она из тех, кому стёрли память? Вы знали друг-друга раньше? — А вот ты можешь, — продолжил открыто игнорировать часть темы мужчина, всем своим видом и тоном голоса показывая, что об этом говорить не хочет. — А что я? Я тут просто местная медсестра, которая закрывает глаза на какой-то внутренний корпоративный беспорядок. А потом докладывает о нём в контору с ещё большим внутренним беспорядком, — Тереса в конце концов поддалась на его уклонения и не стала вдаваться в подробности. — Хах, иронично… — Пожалуй, тебе стоит закрывать их усерднее и не спускаться сюда раз в три дня. — Ты что, гонишь меня? — Ну нееет, что ты. Всего-то раздаю бесплатные советы. Один раз ты не попалась, и второй, когда пригрела на шее раненную змеючку, тоже. Не боишься, что казино может дать сбой? — Ни один твой товарищ из прошлого не умер за тебя, Тринадцатый. И как сильно бы ты ни помог мне, извини, но я тоже не собираюсь. — Да? А что же тогда стало с Риган? — Она вообще-то поги… — Погибла от рук демона? — перебил отступник Тересу её же словами, но с куда пакостной, даже раздражающей интонацией. — Ой-ёй-ёй, прямо в тот же день, ц… какая досада! — Хочешь сказать, что в ней в последнюю секунду взыграла совесть и она вышла за тебя в бой? — Нет, — он взял со стола кружку с недопитым остывшим чаем и кивнул ею жестом тоста, как бы поминая мёртвую соратницу. — Она изначально была со мной. Или, думаешь, я ебать какой наблюдательный, и у меня глаза на спине, чтобы видеть каждый косой взгляд и знать о вашем заговоре больше, чем возможно? — Но ты… — Не рассказывал? Ну естественно. Когда я ввалился к тебе в полумёртвом состоянии, это как будто бы было мне не совсем выгодно. Я даже каждый раз, когда ты уходила на работу, ставки делал, скажут ли тебе наши бывшие товарищи правду, — он расслабленно потянулся и констатировал факт по слогам: — не сы-гра-ло. Ну и, как говорится, меньше знаешь — крепче спишь. — Есть хоть одна вещь, о которой бы ты не соврал? — Есть. Но думай обо мне как о лжеце во благо. Это и меня порой успокаивает. Так что послушай: если не хочешь оказаться перед следователем или, того хуже, в изоляторе за пособничество и укрывательство — не пались. — А за себя-то ты сам не волнуешься? Теперь ты точно остался один против кучи жнецов, многие из которых до сих пор держат на тебя обиду. — Имеешь в виду кого-то конкретного? — Нет, но… — она со вздохом впервые за встречу посмотрела прямо ему в глаза. Губы её мимолётно растянулись в горькой усмешке: — Ха, надо же, только заметила, что они стали одного цвета… Я изучала дело той ночи. Многим есть за что тебя ненавидеть. Ты даже калек не оставил, ты просто поубивал десятки людей, вставших на твоём пути просто потому, что для них это было правильно — защищать свой дом от вероломства. А ты уничтожил их так же жестоко, как это обычно присуще демонам. Учинил здесь такой пиздец, будто война прошла, а не ты один… В смысле, с Риган. Но о ней мы уже не говорим. Остался ты один. Ты всех их предал. Я тебе тоже многого не говорила, но страх возвращаться в департамент после той ночи полностью оправдал себя. Меня до сих пор холодный пот прошибает от мысли, как долго ты строил свои планы. Но время идёт, а ты не можешь ненавидеть жнецов так же сильно, как они тебя, потому что множество перевешивает. Их просто больше. А значит, и ненависти тоже. И когда твоё участие в этой богадельне вскроется, те, кто потерял в той бойне своих друзей и любимых, вспомнят, что такое средневековый самосуд, и ты не дотянешь даже до изолятора. — То есть, то, что я лишился своих друзей, тебя не смущает? Брант Бейкер, которого без вопросов и следствия убили, потому что приняли его за помощника? Риган, которая открыто признала перед всеми, что поддерживает меня? Её поймали, Тереса, и вместо того, чтобы утащить в изолятор, обезглавили у меня на глазах. А знаешь, кто это сделал? Мой бывший ученик, которого я считал своим сыном и другом! — Трин… — Что "Трин"? А наши соратники? Они разве не предали меня? Я сотни раз говорил, что хотел решить всё мирно. Ты ни на миг не представишь себе те времена, которые застал я. Когда мы могли спасать людей вместо того, чтобы безучастно смотреть на то, как они умирают. Когда мы могли жить как хотим и с кем хотим, — Гробовщик, казалось, даже контроль потерял. Глаза его загорелись, голос сорвался на хриплый полукрик. Тема, какой бы старой она ни была, до сих пор поднимала в нём первородный гнев, который теперь уже было, увы, практически некому понять. — Никто не ебал никому голову по поводу того, как ты должен себя вести. Главное — спасай и забирай души тех, кому правда пора! Когда мы сосуществовали в мире с большинством демонов, которых смертные считали божествами? Мы! Мы сами их к ним относили. И жили в гармонии. Мы были все равны! А сейчас что? Жнецы не лучше людей, которых они поголовно считают безмозглыми слабыми овцами — стадный инстинкт, непоколебимая уверенность в своей правоте и силе. А демоны? Какая разница, первородный ты или перерождённый? Ты всё равно ёбаный мусор в глазах обычного дрочилы в очках. Ты сама-то верила в мои планы? Или тёрлась в этой шайке просто из-за чувства благодарности и неумения отказывать? — Верила, — спокойно, понимая, что лучше с ним не спорить, проговорила Фаулер. Однажды ей довелось увидеть его таким на одном из собраний. Кажется, даже на последнем. И ничего из этого хорошего не случилось. Даже грустно становилось от осознания, что он всё то время распылялся в пустоту. — Я видела твой пыл и верила тебе, Тринадцатый. Но меня устраивало и устраивает нынешнее положение дел. Никто не захочет менять всё и, тем более, возвращать старые устои, особенно когда последние "божества" безоговорочно стали нам врагами. И строить что-то заново тоже. Но ты даже, в каком-то смысле, заставил их это сделать своим привнесëнным хаосом. Вот только отстроили они всё то же, что и было. — В любом случае, мне теперь глубоко поебать на Потустороннее, — переведя дыхание, он снова глотнул чая. Прохладная, едва сладковатая, с привкусом трав вода остудила разгорячённое выплеском эмоций горло. — Я уже давно не тот. — Я не знаю, что ты делал эти семьдесят лет, не знаю, для чего ты тревожишь покойников, но… мертвецы вряд ли помогут тебе в этой войне. — У меня другие цели. Я больше не играю в анархию. Я просто… Я просто хочу семью. И покоя. Но если, как ты выразилась, на моём пути снова встанет очередная кучка наяривающих на свою всесильность лицемеров, я вспомню, что такое массовая резня и не буду сильно горевать. Так что постарайся не оказаться в толпе, чтобы не лишиться башки. — Ты действительно чудовище, Тринадцатый. — Пусть так. Но я хотя бы не скрываю этого. Вот он я перед тобой, чудовище чудовищем. Могу погавкать! — Не втягивай эту девочку в свои игры. — Вот только не надо думать о ней как о жертве! Втягиваться или нет — это будет её выбором. — А я и не начинала даже. Но… просто поразмышляй на досуге, а стоит ли вообще ставить своих близких перед выбором? — Я никого не ставлю. Выбор — это свобода, и я всегда даю её сверх меры. — А нужны ли тебе ещё потери, если она выберет твою сторону? И не обрубит ли ей голову всё тот же твой "бывший сынок"? — Заговариваешься, Фаулер. — А и всё равно. Я вообще удивлена, как в тебе могут уживаться непомерная жестокость, гордость и подобный идиотизм. Ты… ты смешная машина для убийств, Трин. Даже как-то лестно от того, что толика твоей человечности коснулась меня. — Тебя в любой момент могут списать в утиль за то что крутишься вокруг меня. Нечему тут радоваться. — Ну, думай об этом как о моём выборе. У неё же он есть? — Как знаешь. — Ага! Меня прямо-таки распирает от факта, что мы с тобой всё ещё в каком-то смысле товарищи. Это… забавно. Со всей этой скукотой вокруг сложно найти человека интереснее. Но даже такому как ты не заткнуть меня. Так что я сама решу, когда стоит прекратить приходить сюда и кормить тебя угощениями будто белочку в парке. — Какая же ты упёртая. Смотри, я за тебя впрягаться не буду. — Да больно мне надо, и так надоело уже всё… хорошо, что мне в принципе недолго осталось. Есть даже вероятность, что я не переживу своего ребёнка, — вспомнив про портрет в руках, который доселе нервно сжимала под его крики, она прищурилась на друга: — …а за неё? — А за неё буду. Не обессудь. — Получается, не так уж тебе и поебать на Потустороннее, пока в нём находится Ребекка. Я поняла, что тебя погубит — не толпа разъярённых жнецов или демонов, с которыми тебя различает теперь разве что то, что ты людей не… не ешь же? — Не ем, — по мужскому лицу проскользнула смешинка. — Ну хоть на этом спасибо! Так вот. Тебя погубят твои же амбиции и чувства, которые ты вот уже столько лет как не можешь засунуть куда подальше. Она же может попросту не принять всё, чем ты на деле занимаешься. Что тогда будешь делать? Смешинка, впрочем, растаяла в его глазах так же быстро, как и отобразилась. Отступник смерил девушку пренебрежительным взглядом, решая, как бы так ответить помягче, чтобы Тересе не показалось, что её посылают куда-то очень далеко. — Мы сами разберёмся. — Так тебе интересно, с кем она была? Он наклонил голову, не изменяя своим привычкам, хрустнул позвонками: — Мне много что интересно, если ты хотела это услышать. — Не очень поняла, о чём ты, но ладно… Там было двое. Назвались прислугой. Горничная с белыми длинными волосами, ну чисто как у ангела. Анна или Ханна… как-то так её звали. И мужчина… этот, как его… дво-дворецкий..? — медсестра замялась, на щеках проступил румянец. — Кхм… прям ух… здоровенный такой, ей богу, как шкаф, ну ты представляешь, примерно из разряда моих вкусов. Голос у него ещё… И глаза! Ох, что за глаза! Ну само золото! Я даже на мгновение забыла, что у меня вообще-то парень есть. Как же его звали-то… из головы всë вылетело пока бежала к тебе… А потом ещё эта болтовня. Гробовщик заметно расслабился, на лице его расплылась одна из тех улыбок, смотря на которую сложно было сказать, есть ли в ней хоть толика искренности или же наоборот — удивиться, почему его вообще осчастливила эта новость. Тереса глянула на него с некоторым недоумением: — Ты… не ревнуешь? — А что, должен? — Ну… — Тема ревности к друзьям не раскрыта. — Не раскрыта, в смысле ты что-то таишь или ты про то, что не ревнуешь дру… Странно. Вообще-то я была уве… — Боже, мы что, на допросе? — Нет, но я ду… — Очень рад, что ты ещё не утратила эту способность на своей чудесной работе, — и всё же, терпение его закончилось. — И я даже не про медсестринство сейчас, но давай ты не будешь лезть туда, куда тебя не просят и выдумывать себе то, о чём с тобой не хотят разговаривать. — Знаешь, Тринадцатый, ты на вид даже со шрамом, мешками под глазами размером с картофель и всей этой напыщенной ебанутостью — объективно один из самых симпатичных мужчин, которых я когда-либо встречала, даже с учётом того, что ты мне не по вкусу. И как же эта внешность и манящая опасность обманчивы, потому что на деле ты… — Тереса возмущённо прервалась дабы набрать в грудь воздуха побольше, со стуком вернула портреты на стол и заносчиво ткнула отступника пальцем в бок. — Всё ещё старый белобрысый козёл. Вот и сиди теперь без конфет! И без женщины! Ой, извините, то есть, без подруги! Смех серого кардинала Авроры она уже не застала. Он отдышался, развернул вытащенную из кармана ириску и, закинув её в рот, сделал ещё глоток холодного зелёного с сахаром. Поправив рамку, мужчина медленно пошёл к своей кушетке, цепляясь руками за операционные столы, с неприятным звуком царапая ногтями сталь: — Не переживай, Фаулер, без конфет я пробуду недолго, да, пупсики? В вашем колледже же есть сладости? Ну а что касаемо тебя… — под плотной тканью показалось шевеление. Он не обратил на него внимания, вернулся к столу и взял в руки её портрет. Будто не нагляделся. — Мы ведь скоро встретимся, да? Совсем немного осталось.

***

      На кабинет начальника отдела опустилась тишина — не то неловкая пауза, удлиняющаяся в геометрической прогрессии, не то затишье перед бурей. Сатклифф уселся на одном из диванов, бесшумно, но от этого не менее нервно начал подергивать коленом, отчего полы красного плаща заплясали вслед его движениям. Он как бы скучающе осмотрел комнату, задержался на сдвинутых в сторону жалюзи, встретился с искажёнными стеклянными стенами взглядами коллег, после чего деловито вернулся к привычному удручающе-серому антуражу. Сидящую перед ним на другом диване Веронику он старательно не замечал, вернее, делал вид, но его так и тянуло скосить глаза на её абсолютно безэмоциональное лицо. За этой умиротворенностью, точно за разделяющим дом и улицу окном, должен был бушевать настоящий шторм. Он-то точно это знал, посему бессознательно желал разглядеть мельчайшую искру в чём угодно: в медленно колышущихся густых локонах цвета тёмного шоколада, тяжёлым весом лежащих на её плечах, в мирно сложенных на коленях руках, на пальцах каждой из которых как обычно поблёскивало целое состояние, — графиня всë-таки, — в отражении её очков восьмиугольной формы. Все эти мелочи то ли питали его эго, то ли в принципе наполняли энергией, будто бы Сатклифф на манер демона поглощал чужой негатив и становился от этого только сильнее. Пока они сидели молча, больше походя на провинившихся учеников в кабинете директора, хозяин кабинета работал. Задержавшись где-то с утра, он пришёл в офис почти к десяти, поэтому, как только в дверь без стука просунулась огненно-рыжая голова, сказал, что если дело не требует отлагательств, ему придётся подождать. Какое-то время Уильям, принимая факт их нахождения здесь за должное, молча пролистывал отчёты с минувшей ночной смены, кое-где проставляя вензельную, напоминающую своей точностью факсимиле, подпись и готовя их к приходу мисс Маккей, сверялся с графиком на предстоящий день, попутно дополняя свой утренний начальственный отчёт по мере разбора рабочих обязанностей. Больше присутствия друг друга напарник и стажёрка игнорировали разве что его нахождение где-то в стороне. Сатклифф уж таким был сам по себе — ему и смотреть не приходилось, чтобы знать, что рядом кто-то есть. Он просто чувствовал чужое присутствие, иногда забывал, что этот дар есть не у каждого, отчего, несмотря на всю свою яркость и взбалмошность, передвигался тихо и быстро и с частой периодичностью пугал коллег и им подобных. В ночь на убийство Мэрри Келли он тоже это почувствовал, но до последнего питал надежду, что сможет договориться с Ребеккой. Ну а Себастьяна..? Себастьяна он просто убьёт… Продолжая осматривать кабинет до определённый точки, он всем своим видом готов был дать Т. Спирсу понять, что заждался начала разговора. Вероника же, скорее, была попросту заинтригована поведением, по её мнению, полностью виновного в случившемся куратора перед главой отдела. В отличие от Грелля, взгляд её шёл плавнее, чем его истерически-резкие движения зрачков, и не особо далеко уходил от главной своей цели, как и подобает охотнику. Ну а на начальника она… просто боялась смотреть, будто была уверена, что только лишь стоит повернуться в его сторону, как его это точно отвлечёт, он не закончит свои дела и будет выслушивать их с большим пренебрежением, чего ей очень бы не хотелось. Но ничего не происходило. Единственный сейчас монотонный, почти не слышный звук скрежета пера о бумагу уже стал раздражать. Грелль начинал скучать. А из этого никогда ничего хорошего не выходило. — Ну? — будучи ещё не до конца уверенным в том, что товарищ закончил с делами, но всё ещё не решаясь убедиться в этом, повернув к нему голову, язвительно обратился жнец к своей подопечной, нарушив беспокойно гудящую тишину и не забыв, естественно, манерно улыбнуться. — Дамы вперёд? — Тогда пожалуйста, — процедила Вероника, ни на мгновение не теряя видимого спокойствия. — Разве ты не хочешь первой начать жаловаться, какой я отвратительный наставник? — колени его наконец перестали безостановочно дёргаться, Сатклифф подогнул ноги вплотную к мебели, утонув в диване и при этом наклоняя туловище вперёд, будто переходя в позу низкого старта. — Предпочту, чтобы вы сами в этом признались, — какой бы неприступной девушка ни казалась, взгляд её неконтролируемо метнулся к Т. Спирсу, как к более старшей и опытной фигуре. Старшая и опытная фигура в этом разгорающемся конфликте предпочитала же оставаться в нейтралитете. Т. Спирс недвижно сидел на своём месте, в руке по-прежнему держал перо, с которого, того и гляди, должна была упасть капля чернил. Взгляд его был направлен выше своих бумаг и стола, куда-то в пол, и придавал жнецу дюжий вид задумчивости, которая, тем не менее, должна была нарушиться, как только эти двое в его кабинете начали полемику. Но их он словно и не слышал. — Чтобы я что, прости? Признался? — тем временем не унимался Сатклифф. — А может, это ты хочешь признаться, что от тебя никакого толку на выездах нет? Да с этим делом и плюшевый медведь бы справился лучше! — Ну так и взяли бы его себе в напарники, — девушка неприкрыто вылупилась на него. Её широкие, на первый взгляд от возмущения, а на деле больше от обиды, глаза задержались на его лице, брови свелись к переносице, а на щеках проступил румянец негодования. Но, в отличие от многих, врать Вероника умела ещё с прошлой жизни, даже с рождения, посему факт, что ей пришлось попросить кое-кого на кое-что взамен, чтобы её приставили именно к Сатклиффу, упокоился на дне эфемерного озера. — Я вас не заставляла подписывать переводную на своё имя, могли бы уступить стажёра и более квалифицированному коллеге! — Ага. Будто у тебя был выбор, — самодовольно передразнил её жнец. — И к кому бы ты пошла? К Чемберсу? Ой, вот уж тебе надо по ночам души детишек из притонов да помоек собирать! Это точно не для такой лапули, как ты. Да и ты, вроде, не верующая. — Наш отдел не ограничивается только вами, мистер Сатклифф, и Чемберсом. — Ну давай, назови ещё кого-нибудь свободного. На этот вопрос Сеймур ответить сходу не смогла, поэтому, чтобы не сбавлять темп их ссоры, выпалила вместо перечислений коллег первое пришедшее в голову: — Лучше бы я и не переводилась никуда, если бы знала, какой вы кошмарный товарищ! Жаль Ребекку не послушала. — О господи, и тут эта стерва просочилась! — тот шлёпнул ладонью по лбу и наконец нетерпеливо повернулся к коллеге — Уилл, она меня бесит! На это ему, впрочем, ничего не ответили. Ни на мимолётный выпад о Ребекке, ни на непосредственное обращение. Т. Спирс продолжал бездвижно смотреть в никуда, уже успев обронить с наконечника пера пару капель чернил на бумагу. Во всём его нынешнем образе ему, казалось, не хватало только замутнённых глаз, и тогда можно было подумать, что он сам, как и его не менее бесячая стажёрка, окунулся в продолжительное видение. — Эй? — Сатклифф со своего места махнул рукой, пощёлкал пальцами, издал ещё несколько несвязных странных звуков, но обратной реакции не получил. — Что это с ним..? — неожиданно оборвавшийся конфликт заставил Сеймур притихнуть. Она боязливо покосилась на него, — ведь теперь-то защищать её перед наставником было некому, — попыталась даже примериться к плечам, чтобы уловить их движение в такт дыханию. Вздрогнула, когда оппонент по дебатам резко поднялся с места напротив. — Заработался? — Ооо, перед тобой редкое явление! Это, наверное, раз третий, когда я его таким застаю, — не поворачиваясь на неё, выдал Грелль уже мягче, точно в моменте забыв об их распрях. Он подошёл ближе к столу, снова махнул перед ничего не выражающим лицом рукой. — Видишь? Ноль реакции. — Три раза — вообще-то много… — задумчиво протянула девушка. — Устал, что ли..? — Ага, быть человеком, — вдруг слишком мрачно буркнул он себе под нос. Затем поморщился какой-то своей мысли и добавил уже чуть тише, точно не совсем был уверен, что подопечная должна слышать эту информацию: — Три раза, если вести отсчёт с восемнадцатого года. — С восемнадцатого года… чего? — но она всё прекрасно расслышала, и, раз уж накал конфликта обратился в ноль, решила выяснить о начальнике чуть больше, пока для этого были возможности. — Этого столетия, лапушка. — Я поняла, — нетерпеливо буркнула она и, помявшись с мгновение, встала следом. — Что случилось в восемнадцатом году? — Тебе лучше не знать. Хотя, вам, вроде, должны были ещё рассказывать. Бунт был, а? — Про бунт я помню. Его устроил один из старших жнецов, который из-за экспериментов с демонической кровью на себе ёб… — в её речи чуть не проскочило ругательство, она на мгновение закрыла рот, похлопала глазами на коллегу. — Кхм. Сошёл с ума. Кажется, тогда пострадало порядка ста… — Сеймур, мне не надо читать вырезки из школьного курса, я там и сам был. Лучше выйди из кабинета на минуток пять-десять. — Это ещё зачем? Сатклифф одарил девушку неожиданно серьёзным взглядом: — Я позову тебя, когда он придёт в себя, и мы продолжим, хорошо? Просто выйди. И не впускай никого, пока я не скажу. Вероника хотела бы что-то ответить ему. Что-то дерзкое, запалистое. Как Ребекка. Но то ли чуть ли не такой же редкий, как нынешнее поведение начальника, вид собранности в кураторе ударил ей под дых, то ли Ребеккой она, к счастью или сожалению, не была. Она безмолвно поправила очки, сделала ещё пару каких-то случайных действий, должных отвлечь от звука стучащей в ушах крови, и вышла из кабинета. — Сколько же от тебя проблем, — проводив её взглядом, шумно вздохнул жнец. Затем, для пущей уверенности, дошёл до входа и провернул торчащий в скважине ключ. — Ни на толику не убавилось с повышения, просто одно заменилось другим… Он снял с себя плащ, небрежно бросил его на диванчик, стянул с рук перчатки, закатал рукава, попутно обходя рабочее место, встал вплотную к спинке стула и опустил ладони на плечи товарища. Тот продолжал не двигаться. Грелль пару секунд пораздумывал над чем-то и фыркнул вслух, чуть громче прежнего: — А знаешь что, Т. Спирс? Ты нравился мне эмоциональным нытиком куда больше, чем вот этой вот… Пародией. Не представляю, что в твоей башке за те тридцать лет могло так перемкнуть. Мужчина поднял руки, нерешительно потряс ими над чужими плечами. Не желая приступать к нужному действию, взъерошил уложенные волосы. Затем, опомнившись, попытался вернуть всё обратно. Внезапно скорчил лицо в гримасе, похожей на детскую, предвещающую истерику из-за принуждения делать что-то нежелательное. Ещё с минуту помялся, принимая свою участь, ослабил на товарище галстук, опустил высокий воротник его рубашки. Затем снова вздохнул. Глубоко, готовясь к чему-то. — Ну, была ни была… Быстрее начнём, быстрее закончим, — тонкие длинные пальцы резко сомкнулись на чужой шее с силой, с которой, казалось, можно было гнуть рельсы. На подобную концентрацию уходило ужасно много энергии, даже несмотря на то, что Грелль одной рукой мог свободно управляться с пилой, которую-то и у обычного человека едва хватало сил поднять. Ангелина Дюлес тогда оказалась куда сильнее, чем он представлял… Под руками почувствовалось движение — кровь зациркулировала по венам и сосудам, дыхательное горло из-за нехватки воздуха запульсировало. Но и тогда Сатклифф не ослабил хватку. Т. Спирс судорожно выронил перо на бумагу, но в лице ни на мгновение не изменился. Чернила с мелкими брызгами веером рассекли белый лист. Он распахнул глаза, которые ярко засветились, размывая границы зрачков, обхватил чужие, сдавившие его шею руки собственными. Лучевые кости хрустнули подобно сухой ветке, на которую прыгнули с разбега. Сила сжатия тут же ослабла, а над головой пронеслось болезненное шипение: — Всё-всё, отпускаю. — Не сломал? — без минимальнейшего налёта заботы или же благодарности, холодно спросил Т. Спирс. — Многого хочешь, — огрызнулся в ответ он, медленно, не без боли при движениях потирая мгновенно синеющие следы чужих рук. Полдня и всё заживёт. Было, скорее, неприятно от самого факта ущерба от друга. Диспетчер стащил с дивана плащ, подошёл к двери, неуверенный, стоит ли сейчас звать сюда Сеймур обратно, глянул на коллегу из-за плеча: — Хоть бы спасибо сказал. — Мне тебе спасибо сказать за то, что ты меня придушил? Ты сам вызвался, Сатклифф, — с металлическим холодом бросил Уильям. — Мог бы найти и другой метод. Грелль остановился перед дверью: — Ну нет уж, поговорим, когда придёшь в себя, — и исчез в клубе почти чёрной тучи, в недрах которой сверкнули красноватые молнии.

***

      Ребекка только-только появилась дома, как первым же делом встретила недовольство Гёте головой. Грач свалился ей на плечи и напрочь отказался вылезать из объятий хозяйки. Тогда она, даже не переодевшись, решила провести немного времени с питомцем, прежде чем искать Нину и оправдываться перед ней за то, что сбежала. Собственно, и выбора-то у неё особо не было. Он лежал в руках, раскинув тёмные крылья на еë груди, и всё ещё жалобно кряхтел, очевидно сетуя на её фокусы с исчезновениями и напрашиваясь на нескончаемые поглаживания, которые хоть как-то бы смогли компенсировать его птичьи переживания. Вот уже с полчаса как они вместе медленно перемещались туда-сюда по квартире, Ребекка баюкала его как маленького ребёнка, тихонько рассказывая питомцу, как прошла её ночь. Говорить и слышать собственный голос всё ещё было новшеством, тем, по чему она скучала, а иногда даже боялась не вернуться вообще. Прямо как это было с воспоминаниями. Но когда они, как того Ребекка и хотела, начали безудержно врываться в её обыденность, жить стало как будто бы только сложнее. На какие-то еë реплики Гёте отвечал карканьем с разной эмоциональной окраской, иногда даже пародийно смеялся, что с его-то низким голосом звучало по-инфернальному страшно. Устав гулять по дому, Ребекка остановилась в спальне, напротив зеркала, и подвела итог рассказу, смотря в своё отражение: — Вот и получается, птичкин, что я живу-живу и сама не знаю, что нахожусь в каком-то вечном круговороте друзей, о которых забываю с успешной частотой, — взгляд её с собственного лица опустился ниже, дошёл до рук и остановился на кольце, и она, медленно что-то осознавая, закончила фразу совсем уже неуверенно: — А, может, и не только друзей… Но от размышлений, а, возможно, и выпадений из реальности, её отвлекло голодное гарканье. Высыпав в миску смесь из семян, червей и сухофруктов, она задумчиво покурила в окно, подобрала вывалившуюся из птичьего клюва на пол еду, намыла руки, дождалась, пока Гёте всё доест, взяла его к себе и повернулась к столу. — Это ещё тут откуда..? — спросила она не то у самой себя, не то у проявляющего особый интерес к цветам грачу, чувствуя при этом лёгкое головокружение. Протянув руку к вазе, Ребекка и сама не поняла, как шагнула в небытие, и, открыв глаза, оказалась вовсе не дома, с питомцем в объятиях, а на крыше… с оружием в руках. Стояла ночь, прохладный, уже остывший с летнего зноя ветер слабо колыхал её невзрачное льняное платье, самые сильные дуновения трепали длинные, не прибранные волосы, приятно холодили до сих пор горящую, как в воспоминаниях, так и на коже, щеку. Ребекка плакала. Не впервые за этот день, и в этот раз уже продолжительно, отчего глаза устало болели, ресницы склеивались друг с другом, а взгляд на фонари где-то внизу, во внутреннем дворе, периодически мутнел, свет от ламп расплывался, неприятно мерцал. Поэтому она предпочитала продолжительно жмуриться, и раскрывать веки только тогда, когда её начинало клонить в сон. Оружие в ладони лежало идеально. Новенький Энфилд, ещё не вступивший в массовое производство, работал в умелых руках эффективно и быстро, но радости эта опасная игрушка больше не приносила. Девушка сдавленно вздохнула, возвела предохранитель. Палец нерешительно опустился на спусковой крючок. Она подняла руку, направляя дуло в пульсирующий от нескончаемой нервной истерики висок. — А ну стой. Но её прервали. Слово за слово,

фраза за фразой.

Голос был таким знакомым…

Но Ребекка не узнавала его.

Не видела лица. Скрывала своё.

В конце концов спрятала револьвер обратно.

Решила поспорить с неизвестным о предназначении.

Усомнилась в своём…

Ближе к концу диалоги вновь собрались во что-то целостное, и последним, что она услышала, был разговор о семье… не настолько рваный, как и всё до, но неожиданно душевный, особенно западающий в память. —…у меня есть брат. Старший. Он строгий, но… справедливый. — А ты верно хочешь равняться на него, но выходит с трудом? — Какой же ты догадливый. — Я? О да, я очень догадливый. Развитая интуиция. А что же твои родители? — Отец исчез……………………………………………………………………………………………………………………Боже, почему я вообще об этом говорю с……………………………………… — А с кем тебе ещё об этом говорить? — Такое лучше вообще никому не рассказывать. — Я буду…………………………………… — Хранение секретов должно быть обоюдным…………………………………………………………………… —…………………………………………Неужели это проблески здравомыслия? — Не зарекайся. — У тебя есть любимый цветок? —……………………………………………………………………………………………………………………………………Лилии, белые. Но это уже как-то слишком сентиментально. — Не надумывай. Считай, в нашу следующую встречу это будет моим подарком твоему благоразумию…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………Да-да, или же цветами на могилку. Ребекка проморгалась, пелена медленно сошла с её глаз, оставив их чрезмерно сухими. Они начали жечь, появился болезненный зуд. Девушка попробовала закрыть их на чуть дольше, чем мгновение, как почувствовала под кожей набирающуюся влагу, которая тут же, едва она задвигала верхним веком, полились по щекам без какого бы то ни было эмоционального окраса. К видениям привыкаешь. Она, ни на толику не сдвинувшись с места, находилась на всё той же кухне, перед обеденным столом. Сильно сжав уже подвявший бутон в руке, ненарочно выдернула его из сбеля. Лепестки белой лилии повалились на пол, как только девушка ослабила хватку. Всё увиденное не походило на отматывающиеся плёночные кадры, которые раньше свидетельствовали о возвращении памяти, казалось слишком реальным и в то же время искажённым, смазанным, даже хрупким, точно тонкий, ещё не высохший и не покрытый лаком слой невероятно дорогой позолоты — коснёшься его, и всё тут же исчезнет, раскрошится, останется на пальцах. В ушах до сих пор стоял тихий мужской голос, на памяти ещё держался запах табачного дыма, смешивающийся с лёгким древесно-мускусным ароматом. Ощущалась даже разница в температуре окружения, отчего сейчас, после призрака прохладной ночи, в квартире было нестерпимо душно и жарко, даже несмотря на открытое настежь окно. В груди, ровно в пустом месте, где должна была быть предполагаемая душа, щемило. Образно, конечно же. Но вот что вполне не образно обвалилось на неё — так это растерянность, незнание, как теперь совладать с тем, к чему она так сильно стремилась. Ведь такими темпами она перестанет контролировать себя на людях. А это заботило сильнее остального. Ребекка поняла теперь уже точно: она не могла забыть о чём-то в посмертии, даже если бы ей на голову упал целый недостроенный дом. А значит, из неё выдрали эти воспоминания. Разве что логики не прослеживалось. Кто и зачем пытался изменить её нынешнее, лишая при этом части уже точно не влияющего ни на какой ход истории прошлого? Ответ был очевиден.       Отпустив Гёте спать в более удобном положении, Нокс вернулась к своему отражению. Глаза слабо поблёскивали, зрачки отливали жёлтым, наверняка из-за влияющего на её настроение фантома прошлого. Кое-где вокруг радужки полопались капилляры, через истонченную кожу век ярко просвечивали вены. Пусть и ощущала себя она физически хорошо, выглядеть стала, кажется, ещё более угасающей. Казалось, даже лекарства уже не смогут помочь. Чувство было такое… Будто изнутри её что-то ест. А когда доест, Ребекка станет лучшей версией себя. Она размотала бинты. Раньше смотреть на раненное горло было почти что так же больно, как и напрягать изорванные связки. Теперь же повреждение просто каким-то чудесным, — по-другому и не опишешь, — образом затянулось, образовав делящий шею вертикальный шрам. Он был ещё свежим, розовым, на вид очень тонким, но больше дискомфорта не приносил. Впрочем, напоминание о вечере первой встречи привлекло её внимание не так сильно, как следы от чужих зубов. Они отпечатывались на коже, оканчиваясь с двух сторон более глубокими, ровными, даже в каком-то смысле идеально-симметричными отверстиями от клыков. От них тянулись тонкие дёрганые нити разорванных фиолетовых сосудов, образовывающие синяки. Но крови не было ни вокруг, ни на марлях. Ребекка не могла сказать точно, было ли в ученическом курсе демонологии хоть какое-то упоминание действия именно яда на организм жнецов, отчего вид следов всё же пугал, оставлял множество вопросов. Но у неё пока что выходило закрывать на них глаза. Не то чтобы ей было всё равно, скорее, голову занимали более насущные проблемы. Она пальцами измерила расстояние от отверстий и приложила ко рту, который раскрыть так же широко, как Йохану, не удалось. Даже неожиданно хихикнула от соотношения размеров, после чего тут же услышала со спины недовольное, точно дедовское, ворчание разбуженного грача. Оставив попытки, Ребекка решила обратно замотать повязку. Слишком уж подозрительно да и, чего таить, страшно выглядело это быстрое исцеление. Сквозь плотную штору в комнату пробивался дневной свет безжизненного солнца, по обычаю своему, из-за заслоняющей его, напоминающей песчаную бурю пелены, не такой яркий, как у смертных. Порой на него можно было смотреть просто так, без затемнённых очков, даже щуриться не приходилось. Девушка отодвинулась от зеркала и подставила лучам лицо. Что-что, а с задачей обогрева белый диск справлялся не хуже, чем человеческий. Откреститься от тех ужасных мыслей, что преследовали её совсем недавно, было, на самом деле, сложно. За короткий промежуток она успела смириться со своим положением, с неминуемой смертью… да и сама захотела быть стёртой. Восстанавливать привычный ход вещей, казалось, займёт слишком много времени, а его, как подсказывало внутреннее чутьё, до какого-то мнимого переломного момента оставалось не так уж и много. Ребекка не могла сказать точно, будет ли он вообще, и если будет, то каким? Хорошим или плохим? Она всё вспомнит? А значит, всё-таки погибнет от Шипа? Или, может быть, наоборот — наконец обретёт счастье? Да и что вообще значило это пресловутое счастье? Любить кого-то? Быть любимой? Она бы с радостью утонула в этой любви. А вдруг счастье крылось в том, чтобы перестать загоняться в какие-то рамки дозволенного? Принять себя и текущее положение дел? Или же наоборот — бороться ради какой-то цели? Или счастье — это не конечный результат, а незначительные мелочи, встречающиеся на пути к… Есть ли вообще разница, к чему она придёт, кем станет в итоге, если она будет счастлива, пока двигается куда угодно — хоть к свету, хоть в бездну? Ребекка тряхнула головой. Мыслей, вынесенных из долгожданной, но до глупого короткой встречи с Йоханом, и без выяснений понятия счастья было слишком много. Одни лезли вперёд, заменяя друг друга, некоторые, находясь под натиском недавнего провала, вылетали напрочь или менялись местами с требующими более частого их обдумывания. Единственное, что она понимала, помимо факта чужого вмешательства в свою жизнь, это то, что её всё ещё, благодаря ночному смирению, не страшила возможность умереть от какого-то страшного порока. Слишком уж сильно, наперекор всем вокруг, ей хотелось наконец разобраться и в своём прошлом, и в настоящем. Кому угодно в какой-то момент надоедает блуждать в тумане и спотыкаться о какие-то обрывки воспоминаний, что о корни дерева, вместо того, чтобы, основываясь на них, строить свою личность. А целостной она себя, увы, за все эти годы после смерти так и не смогла почувствовать. Помимо смирений со смертью, внутри противоречиво теплилось подобие надежды на что-то хорошее, и в этот раз Ребекка просто не могла позволить себе гнать его прочь. Надежда в принципе была редким гостем в её мыслях. То ли благодаря чужому яду, то ли этой лёгкой светлой уверенности, ощущала она себя живо, даже сверх меры, чувствовала, как собственная кровь разливается внутри тела, как ей хочется свернуть горы голыми руками. Это вдохновляло, двигало её сейчас куда угодно, но только не в кровать, отдыхать, как и полагает недавно покалеченным. И тем не менее, в желаниях своих, вместо сворачивания гор, она остановилась на самом главном — поиске истины. Хотелось не то сесть с тетрадью в руках и выписать всё, что было в её голове, не то сбежать обратно к Йохану, вцепиться в него всеми силами и не отпускать, чтобы не потерять вновь. Расспрашивать, расспрашивать, расспрашивать. Вернуться куда-то, встретить кого-то, а куда и кого — Ребекка не знала. Горы горами, но не упустить ни одной идеи, ни одной крупицы прошлого, расставить точки над и сейчас было в приоритете. И будет ли она от выяснения этого счастливой или же нет — это всё ещё остаётся её проблемой и ответственностью, которую она самолично возложит на свои плечи. Порыв отправиться в путешествие по всем своим пока не полным, но ещё держащимся при ней воспоминаниям и знаниям обрушился неожиданно, когда она, всё также стоя под солнцем, импульсивно раскрыла глаза. Свет мгновенно ослепил, заставил слезы снова литься ручьями, вызвал ощущение ещё большего жжения и, в конце концов, вытащил из Ребекки болезненный вскрик. Но и в этом её прервали стуком в дверь. — "Нина", — отходя от боли, подумала она. Ведь простые, не ритмичные удары были именно по её части. В ушах тут же очень живо прозвенел её полный энтузиазма голосок, когда-то советующий сначала узнавать, прежде чем открывать кому попало. Ребекка не помнила, когда конкретно подруга это говорила, да и звуки чужих разговоров в ушах отвлекали от реальности, но в глазок всё же заглянуть не поленилась и тут же в ужасе отпрянула от двери, будто бы испугавшись самого посетителя. Содрав с себя окровавленные вещи, она скомкала их в первый попавшийся шкаф, затолкав поглубже, вместо них натянула что-то из домашнего, умыла лицо холодной водой из-под крана. Косо поглядывая в попадающиеся по пути отражения, выискивая в них намёки на свои светящиеся глаза и вместе с тем как бы решая, соответствует ли её внешний вид задумке, она посильнее взъерошила волосы. От этой встречи можно было ожидать чего угодно. К ней пришёл Рональд.

***

— Итак? — нарушил царство безмолвия Уильям. Бывшее ещё в зените солнце редкими лучами пробиралось через не выкрученные до конца жалюзи на окнах, падало на его пока что пустое место стола, где обычно подчинённые оставляли свои отчёты. Не дождавшись и намёка на начало беседы, он снова подал голос: — Вы пришли ко мне просто посидеть? Он звучал неизменно строго, надменно. Впрочем, и смотрел так же. Не именно сейчас, хотя и сейчас тоже: сначала на Сатклиффа, затем — на его без году неделя стажёрку, а вообще. Всегда так было. С восемнадцатого года, конечно же. Во взгляде его не читалось вообще никаких эмоций. Его напарницы, рядом с которой он по каким-то причинам подозрительно неожиданно оживал, рядом не было, поэтому приходилось терпеть его начальственные заморочки да отгонять из головы часто приходящую туда мысль, что он зазнался. Грелль знал — не зазнался, а стал таким после проведённых годов наедине с собой и предательства того, кому он жизнью был обязан. И всё же, это не отменяло того факта, что он, в погоне за этим идеальным образом, и сам не глядя превратился в кого-то похуже. Перед ними находился привычный Т. Спирс, тот, которым его знали уже как семьдесят лет. И совершенно не тот, хоть и похож, каким он был раньше. Грелль с Вероникой переглянулись снова, не как в прошлый раз, когда взгляды их пересекались в случайном вальсе игнорирования друг друга и всего вокруг, а намеренно. Они как бы нерешительно уточняли друг у друга, кому начинать. Теперь повторять всю эту утреннюю несуразицу было до смешного нелепо, да и будто бы смысла после улаживания конфликта тет-а-тет не имело. — Итак? — повторил Уильям вкрадчивей. — Ладно, я начну — примирительно нарушил молчание Сатклифф. — В общем, это было дело Янга, который ещё спонсировал Аврору. Ничего не предвещало беды, всё шло по плану, но как только мы дошли до его кабинета, из ниоткуда высрался Себастьянч… Демон Фантомхайва. Видимо, уже отправили разнюхивать что-то о воскрешениях, зря что ли газеты печатают… я взял его на себя, сказал Сеймур забирать душу и уходить одной… — Нет, всё было не так, — упёрто припоминая прошлое, прервала его во многом укороченный пересказ Вероника. Девичье лицо снова было спокойным, разве что оттянутая нижняя губа указывала на её неприязнь ко всей этой истории почему-то больше положенного. — Себастьянчик. Вы слышали? Мистер Сатклифф так демона называет. Демона! Грелль удивлённо и вместе с тем обиженно глянул на неё. Беззвучный вопрос, открыто читающийся сейчас в его глазах, так и вторил: "Мы же всё решили уже". Но Вероника, казалось, следовала какому угодно плану, но только не их общему. — Ой, да что ты? Какая разница, как я его называю? — чувствуя предательство, гаркнул он как обычно эмоционально. — И вообще! Что бы ты думал, Уилл? Она и в такой лёгкой миссии как забрать душу деда, пока я его отвлекал, провалилась! Т. Спирс, не успел и рта раскрыть, чтобы хоть что-то ответить, как его прервали. — Сатклифф! — от возмущения за себя, Вероника вскочила с дивана. — Вы не посоветовались со мной, как с неопытным новичком, с горящими глазами побежали на него в атаку, что-то неразборчиво проорав мне через плечо, и даже не помогли, когда демон отбился от вас и накинулся на меня! — Но я же вернулся за ни… Какая же ты злопамятная! — Вы вернулись забрать душу Янга со словами, что раз я такая недотёпа и ничерта не могу, то пусть тогда отвлекаю его сама! — щёки её раздулись от бурлящих чувств. — Да, мистер Сатклифф, злопамятная! Сложно забыть ваши отвратительные слова! И поступки! А ещё… А ещё мне дурно становится от факта, что он… что даже нечисть принялась жалеть меня из-за вашей компании. Это как вообще понимать?! За её словами ничего не последовало, лишь отдалённый офисный шум продолжал просачиваться из-за двери. — Так и что? — опершись о стол локтём, Уильям приложил ладонь к лицу, пробрался под очки, оттягивая кожу вокруг глаз, потирая переносицу. — Это правда? — Да! Он так и сказал: "Не моглось найти для вас более скверной компании, мисс. Мне даже вас жаль." — Ой, смотрите, аж слово в слово запомнила! Т. Спирс задумчиво прищурился: — Вы с ним до этого дела уже встречались, так? Сеймур сконфуженно опустила взгляд вниз, разгладила и без того находящийся в порядке подол юбки, рассмотрела руки, конечно же, заглянула в часы. Когда секундная стрелка преодолела где-то делений пять-шесть, она, не поднимая головы, тихо пробубнила: — Мы виделись с ним единожды, когда я была жива. На вечере графов Портер. Это было почти перед моей смертью, и… — она со вздохом наконец решилась посмотреть на начальника. — Можно сказать, он стал её причиной. — Чего?! А вот этого ты мне не рассказывала! — Сатклифф снова нетерпеливо зашевелился, одновременно разминая спину и показывая всем своим видом большое участие. — Можно подумать, — фыркнула она в ответ на укор, — это какая-то великая информация. Я тогда и подумать не могла, что он чудовище. Он, кажется, сопровождал какую-то семью в роли слуги, но… Т. Спирс молчал, лишь переводил взгляд с одного лица на другое. Зрелище было то ещё, аж руки чесались отыскать пачку сигарет и прикурить, не дожидаясь их выхода отсюда. — Да мальчишку Фантомхайвов он тогда сопровождал, — на ум сразу пришла проштудированная от и до книга жизни, чем Грелль тут же поспешил поделиться. — Он же тогда только вернулся из заточения. Был небось главной звездой вечера. — Это всё неважно, — нервно, но от этого не менее нудно напомнила Вероника об их первоначальной теме обсуждения. — Важно то, что вы, мистер Сатклифф, допустили ряд нарушений в работе со стажёром и подвергли его опасности. — Не важно?! А по мне так очень важно знать, как это первородный демон повлиял на твою смерть, подружка! — Нет, не важно, — процедила сквозь зубы Сеймур. — Ещё одно слово не по делу, и вы продолжите ссориться вне моего кабинета, — устало сообщил начальник отдела. Оба вмиг заткнулись и глянули на него в унисон. — Ну он же тебя даже не поранил. Узнал, видимо, ха! — То есть, ты признаёшь свои ошибки, Грелль? — снова врезался в их перепалку Т. Спирс. — Я… — рыжий тут же замялся. Раскаиваться, казалось, было не в его стиле даже с учётом его правдивости и участия в расследовании преступления Потрошителя. Да и не только в этом крылась проблема. Он был эксцентричен, до ужаса своенравен и самолюбив, редко признавал чей-то авторитет, видел в остальных исключительно слабость и всегда удивлялся, почему его открытость воспринималась в штыки. И вся эта вновь повторяющаяся история со старшим товарищем… неумолимо указала ему на его место в этом мире и то, что по факту здесь он ничего не решает. Да и никогда не будет решать. Он сжал челюсти так, что зубы, казалось, вот-вот треснут, и выдал: — У меня просто давно не было стажёра. Вероника уставилась на него с открытым ртом: — А как же Ро… мистер Нокс?! — А, точно, — он тут же встрепенулся, отбросив унылые мысли, щёлкнул пальцами и, открыто наслаждаясь каждым мгновением её недоумённого гнева, с интонацией, обычно присущей разговорам с милыми котятами, надул губы: — но от Рона с первых дней был толк, мисс Предательница. Девичьи щеки побелели, затем обратно покрылись кроваво-красной испариной, и так огромные блестящие глаза того и гляди готовы были выкатиться из орбит, а накрашенные помадой тёмно-сливового цвета губы исказились в пренебрежительном ощерении, точно она вот-вот ещё немного и зарычит на него от бессилия. Взгляд её остановился где-то в центре довольного, облагороженного снисходительной ухмылкой лица, перестал двигаться с места, окаменел. Греллю до безумия нравился сам факт того, что у него получилось вывести эту вечную тихоню из себя. Да и узнать о её прошлом побольше, ведь информацию из неё постоянно приходилось вытягивать чуть ли не клешнями. И если бы не накаляющаяся обстановка и лишнее лицо в их конфликте, он бы точно не упустил возможности не только полноценно отпраздновать эту свою небольшую победу, но и углубиться в её прошлое. Хотя ему всё ещё было бесспорно обидно от факта, что она нарушила их якобы перемирие. Но момент величия прервался так же быстро, как и зародился. Уильям безучастно оглядел ошалевшую Веронику, затем встретился со счастливой физиономией товарища: — Уймись. — Ладно, ладно, — чуть ли не хрюкая от пробивающегося смеха, развёл ладонями диспетчер. Сейчас от Т. Спирса и на толику не чувствовалось той угрозы, которую можно было испытать утром, поэтому он и растерял последние крупицы напряжения. — Мисс Сеймур, вы показываете блестящие результаты в теории, как будучи стажёром ПСО — об этом мне сказал мистер Рейвен, так и сейчас. Вы остаётесь после смен, чтобы доделать отчётность, прилежнее вас в отделе нужно ещё поискать, — на его словах Вероника подуспокоилась. Будто не догоняла, что слушает лишь то, что хочет слышать. Что Уильям сейчас ведёт себя буквально как проклятущий змей из чёртовой Книги Бытия. Но страшнее было представить только то, что она всё прекрасно понимала. — Я рад, что вы стали частью моего коллектива. Но нельзя отменить профессионализм вашего нынешнего куратора. И как бы это ни звучало, порой подобный вид, ммм… воспитания действует куда лучше, чем вечные поблажки. — Что..? — она резко, будто с небес, опустилась обратно на диван, перед этим не забыв, конечно же, позаботиться о внешнем порядке, с участием развернулась в сторону начальника, всё же продолжая украдкой кидать косые взгляды на куратора. — Скажем так, оно задаёт в вас более крепкий фундамент, — благосклонно кивнул ей Т. Спирс. — Мой наставник был… персоной неординарной, я сам прошёл через достаточно жёсткую стажировку, поэтому знаю, о чём говорю. На этих его словах Сатклифф вжался в диван, тут же растянулся на нём обратно, почти переваливаясь верхней половиной тела через спинку. Казалось, ещё пара-тройка таких движений, и для него можно было бы звать экзорциста. Он закрыл лицо ладонями и чуть ли не молебно простонал в них: — О господи… Но на него не обратили внимания. — У вас был наставник? — Естественно, как и у всех остальных. Какое-то время я даже мечтал быть похожим на него. — И как? Стали? — Время покажет. Сатклифф, продолжая извиваться подобно змее от непонимания, куда себя деть, зарылся рукой в волосы. Слушать это было просто невыносимо. Чересчур мягкий тон товарища вкупе с его редкой ухмылкой не то раздражали, — потому что он всё же общался с его подопечной, — не то… угнетали. Так ещё и разговоры эти… не значили ничего хорошего. Хотелось стащить эту сидящую напротив женщину и умотать из департамента куда подальше, пока ей окончательно не промыли мозги. — И вы стажировались вместе с… ним? — легонько кивнула Сеймур в сторону, не сводя при этом глаз с собеседника. — Эй, я вообще-то тут ещё! — обидчиво буркнул он из-под своей шевелюры. Затем гордо вскинул голову и, приосанившись, заявил громко и чëтко: — Это не вежливо — говорить о человеке в третьем лице в его присутствии! — Нет, мисс Сеймур, у нас были разные кураторы. — Разве не видно, что я "вырос" нормальнее, чем он? — мимо ушей стажёрки пролетела очередная попытка вернуть её в реальность. Девушка тут же смерила его пренебрежительным взглядом, выказывая всё мировое сомнение в ответ на вопрос. Т. Спирс, не реагируя на его слова, всего-то бросил прохладное: — Можешь идти. Сатклифф тут же нетерпеливо вскочил с дивана: — Так что мы решили? Ещё один шанс, и я не бросаю Веро… мисс Сеймур на произвол судьбы? Она кивнула: — Согласна. Но это последний раз. — Ой, иначе что? Мы говорили об этом ещё утром, — теряя терпение, куратор уже устроился у двери. — Иначе вернусь обратно в ПСО, — несмотря на спавшее напряжение и отчётливые невербальные сигналы его о том, что им обоим уже пора отсюда выходить, Сеймур продолжала сидеть. — Ооо, ты умеешь навести страху, Кошечка, — он нервно прохихикал: — жду не дождусь, когда ты перестанешь попусту шипеть и наконец покажешь свои коготки. — Хватит называть меня дурацкими уменьшительно-ласкательными именами, мистер Сатклифф. — Да пошли уже! — Н-нет. Он обернулся и непонятливо уставился на неё: — Тебя что, диван всосал? Нужна помощь встать? — Нет, — повторила Вероника увереннее, тут же косо стреляя взглядом в начальство. — "Можешь идти" касалось только тебя. — Это ещё почему? А как же исправляться? Работать? — Иди и работай. У меня разговор конкретно к мисс Сеймур. — Двоих стажёров не потянешь, Уилл. Сначала с первой-то разберись, а то в последний раз я её видел в полном тупняке, — каверзно клацнул острыми зубами жнец и играючи проворковал: — кажется, нашему строгому и непреклонному начальнику пора отбирать всякие разные скляночки и таблеточки у мисс Нокс. — Обязательно, — вместо кивка тот только моргнул ему на прощание. На его лице, лишь на мгновение, но всё же проявились признаки ухмылки. Снова недобрый сигнал, насколько вообще мог знать его Грелль. — И с собой тоже следовало бы. — Непременно. Сатклифф ещё с несколько секунд помялся с ноги на ногу у входа, всем своим видом давая понять, что ему ну очень интересно услышать хотя бы начало разговора, затем, когда молчание в кабинете начало уже напирать, раскрыл дверь и чуть не врезался в Рональда. Их отношения, вскоре после возвращения обратно в роль диспетчера, быстро наладились обратно, и видеть бывшего ученика всегда поднимало настроение. — Ой! Чуть нос о тебя не сломал. — О, привет! — он снова обернулся к коллегам и закатил глаза, где-то внутри всё же надеясь, что Рон не услышал его саркастичные комментарии насчёт сестры. — Тут занято, пошли поболтаем. — Проходи, Нокс, — раздался за спиной голос главы отдела. — И дверь закрой. Сатклифф. С другой стороны. Он дал дорогу, проводил бывшего подопечного взглядом, вышел в офис и уже было собрался идти если не и правда работать, то просто пошататься по департаменту собрать последние сплетни, как из кабинета донеслось: — Ты навещал Ребекку? — Ещё нет, — голос Рональда прозвучал виновато, хотя буквально секунды назад он выглядел обыденно улыбчивым, точно только что вернулся из секретариата, где ему раздали комплиментов. Грелль нахмурился, сдвинулся за закрытую часть жалюзи, для правдоподобной занятости стащил с чужого стола первую попавшуюся на глаза папку и опустил взгляд в неё, встречаясь с чьим-то полотном писанины. Вот ведь вечно занятому Т. Спирсу делать больше нечего, как следить за отношениями в их семье. — Она наверняка тебя ждёт. — Мне с ней сложно, она неконтролируемая. — Рональд, это твоя сестра — на мгновение кабинет утонул в тишине. Грелль высунулся из-за занавесей и увидел всё те же безэмоциональные лица. Разве что бывший стажёр стоял к выходу спиной, и его настроение было сложно разобрать. — И она ранена, так что, насколько могу судить, всё ещё без сил. Не думаю, что ей в таком состоянии захочется с тобой ссориться. Будь добр навестить её в ближайшее время. — Меня пугает её поведение, Уильям! Она видит прошлое, суётся вечно куда не надо… — вздохнул он. — И так всё посмертие. Почему нельзя быть как я? Неужели это так сложно? Разве я плохой пример? — Только ей эти вопросы не задавай. Кстати, мисс Сеймур. — Да? — У меня будет к вам ещё одна просьба. В разговоре с ней при следующей встрече лучше не вдавайтесь в подробности вашего последнего дела с Сатклиффом. — К-конечно. — Что по ситуации? Этого вопроса Грелль совсем не ожидал. Ранее девушка уже делилась с ним, что стала лучше общаться с Ребеккой, но он этому значения не придавал, отчего, видимо, рассказы об их дружбе пришлось выслушивать Т. Спирсу. Которому как будто бы должно было быть всё равно, но почему-то не было. С Нокс младшей Сатклифф почти не контактировал, а если и выходило так, что они вставали на пути друг у друга, то разговор быстро сводился если не к взаимным оскорблениям, то уж точно к пренебрежительным взглядам и выражениям недружелюбия. Как причастна была Вероника к их семейным делам с Рональдом, — опустим даже Т. Спирса, — о которых не по своей воле знал весь отдел, он сложить в уме не мог, но присущее ему любопытство уже заведомо начинало не давать покоя. — Мы, — Сеймур, в отличие от его бывшего стажёра, зазвучала не хуже военного, докладывающего обстановку с поля боя. Почти так же уверенно, как она это делала, когда ссорилась с ним. В этот раз без ругани, которую было вот уж удивительно услышать от этой миленькой барышни. Она чеканила слова чётко, но не без волнения, которое проскакивало в коротких паузах между фразами, будто она пыталась перевести дыхание. — Мы не пересеклись с Ниной, когда она собиралась к Ребекке. Поэтому я встречу её уже наверняка в здравии. Надеюсь, она скоро попра… — Конечно, поправится. Иначе я её сам сюда притащу. Или тоже больничный возьму. Пристегну к себе наручниками и буду следить за каждым приёмом лека… — Рональд, как начал свои слова — неожиданно и резко, так и замолчал, нахмурился. — Слушайте, а может, это из-за нашего родства она… такая? Грелль снова высунулся в щель между жалюзи. Его прямо-таки тянуло поглядеть на лицо прерванной. Ну и, конечно же, послушать всякое не менее интересное. Вероника, впрочем, отвечая его зову, выражала лёгкое молчаливое возмущение, но перебивший и не собирался смотреть в её сторону. — Правила изъятой памяти гласят, что даже кровные связи не влияют на возвращение плёнки, и ты это слышал уже раз сто. Ты её семья. Будет неправильно, если сначала к ней приду я. А мне как будто бы хочется навестить свою… подопечную, м? — Ну если так хочется, то идите первым, — угрюмо, совсем не похоже на себя пробубнил Рон. Даже шутку в такой-то момент не вставил. — Хватит, Нокс. Не обижай её отсутствием своих визитов, иначе она попросту перестанет тебе доверять. — Кажется, она и без того уже. — Мы об этом говорили. Тебе просто нужно быть заботливым братом. — Иногда у меня не получается делать даже вид… — Сатклифф, — одёрнул Грелля от подслушивания голос коллеги. Чемберс стоял в проходе в кухонную зону, в руке держал кружку с кофе, от которого привычно шёл пар, намекая на инфернальную температуру содержимого. — Тихо… — слабо отмахнулся от него рыжий, вслушиваясь в причитания за стеклом о том, что его бывший стажёр уже раз двадцать, если не больше, успел пожалеть о том, что его свели с проблемной сестрой. — Ты чего так рано пришёл? — Смену перенесли — тоже решив прислушаться, уже шёпотом пояснил Винсент, но с его точки слышалось плохо. — О чём они там? — Тсс, погоди… — …то есть, ты хочешь сказать, что тебе на неё всё равно? — едва долетая до стеклянной преграды, послышался голосок Вероники. — Я этого не говорил. Просто… Ещё немного, и я не выдержу. Мне кажется, я и сам с ума рядом с ней сходить начинаю… — Ну..? Чего вещают? — шепнул коллега. — Какую-то хуйню, — задумчиво буркнул Грелль. Это становилось всё более интересным. Но услышанное ему вовсе не нравилось. — …тогда я пойду к ней прямо сейчас, — голос Рональда, показалось, начал приближаться. — Отчитаешься по возвращению. Сатклифф в панике выбросил из рук чужую папку, будто раскалённую сковородку, и прошипел коллеге перед тем, как исчезнуть: — Меня тут не было! Чемберс пожал плечами и под звуки открывающейся двери повернул на сто восемьдесят градусов обратно на кухню.

***

      Ребекка застегнула последние пуговицы на высокой горловине и, стащив с комода коробочку с тушью, снова глянула в зеркало. Длинное простое платье из плотной тёмно-зелёной ткани, — как раз то, что надо для ранней весны, — делало её потускневшие, отросшие уже по грудь волосы чуть ярче, чем они были сейчас, на своём фоне, почти скрывало обмотанную бинтами шею, да и смотрелось на ней просто миленько. Оно было куплено, кажется, ещё в сентябре, перед завершением дела Потрошителя, в очередной выход с Ниной по магазинам, но надевалось сегодня впервые, отчего даже было жаль, что не нашлось повода выгулять его раньше и показать… кому бы то ни было… Она покрутилась перед отражением, осматривая себя с боков и со спины, не нашла никаких изъянов, потому что за период слабости и отсидки дома похудела от редкого приёма пищи и паузы в извечных тренировках, наконец взяла в руки кисточку для ресниц и, смочив её в стакане с водой, принялась размешивать тягучую смесь воска и угольного порошка. Разговор с братом дался тяжело. Рональд был всегда предельно эмоциональным. Радовался от чего угодно, будь тому причиной удачное дело, — как и, наверное, любого жнеца, его вдохновляли убийства демонов, — или назначенное свидание с той, которая больше других ему приглянулась. Любые мелочи жизни заставляли его светиться. Это, наверное, и можно было назвать счастьем по пути. Эмоционален он был и когда злился, несмотря на то, что было это редкостью, будто бы сестра перетянула вообще весь негатив из его жизни на себя. Так или иначе, о его чувствах узнавали все окружающие, потому что он не спешил их прятать. Напротив вечной радости и хорошему настроению, его единичные случаи гнева приходились именно тогда, когда он попадал под сестринское негативное влияние обратно, хотел он того или нет. Речь его сводилась к односложности, редкие упрёки и обвинения, слова, о которых можно было пожалеть через время, бесконтрольно вырывались из рта, а жестикуляция выходила на тот уровень, когда ещё немного и, думалось, он взлетит в воздух. Или огреет кого-нибудь, кто оказался слишком близко, не в то время и не в том месте. Вот и утром, когда во время их с трудом развивающегося разговора в открытое окно влетела Дита, случилось то же самое. Прервав свои угнетающие нотации, он предпринял попытку взять письмо первым, — ну когда же они с ней утаивали что-то друг от друга, ведь так? — и очень удивился, когда Ребекка перехватила запечатанный лист и, даже не взглянув на содержимое при нём, судорожно скомкала записку в карман. Удивление, тем не менее, ожидаемо сменилось обидой на скрытность, которую он-то скрывать уж точно не спешил. — "Хватит строить из себя самостоятельную и полноценную личность, Бекк, — заявил он, пытаясь не смотреть ей в лицо, будто её обессиленный, бледный и усталый вид теперь только лишь раздражал и больше не вызывал никаких чувственных порывов обнять и по-братски приголубить. — Ты только и делаешь что рыдаешь. Врёшь, скрываешь всё от других, а потом снова рыдаешь! Постоянно рыдаешь! Тебе ничего не нравится и ничего тебя не устраивает, но ты молчишь, молчишь, а потом взрываешься миллионом проблем, в первую очередь, для окружающих. Что ты хочешь доказать нам всем? Что ты не такая как мы? Что уж ты-то точно всё вспомнишь и легко отделаешься? Я всегда пытался подавать тебе пример того, что здесь можно жить, не задумываясь о своём прошлом, стать новым человеком и слепить себя таким, каким хочешь ты сам! Но ты! Ты не желаешь слушать никого: ни меня, будто я пустое для тебя место, ни Уильяма, который приложил немало усилий, чтобы подобрать тебя из департаментской помойки номер Два, ни даже к Нине! Ведь можно же пиздастрадать целую вечность и ждать, когда у кого-нибудь это вызовет желание погладить тебя по голове. Как будто тебе вечно не хватает чужого внимания. Неужели ради него так нравится делать из себя жертву?" Его слова до сих пор стояли в голове, искажались чужими звуками. Они не существовали там на постоянной основе, и слышать их раз за разом вызывало панику, которая всё быстрее сменялось смирением. Наверное, ещё с десяток таких концертов, и Ребекка смогла бы с ними ужиться насовсем. А вот с катящейся по наклонной связи с братом и с осознанием этого уживаться не получалось, даже с тем учётом, что она сама выбрала этот путь. Возможно, раньше ей просто казалось, что так будет лучше. А теперь возвращать всё обратно было уже будто бы и бессмысленно… Почему она вдруг перестала доверять ему? Даже самого далёкого варианта ответа на этот вопрос у неё не было. Словно с фрагментарными возвращениями прошлого она просто бессознательно начала относиться к нему не как к вечно весёлому, всё понимающему родному человечку, а как… Были ли их отношения при жизни столь крепкими и семейными, чтобы взращивать их уже в посмертии с нуля? Ребекка провела кистью. Глаза ни на толику не стали выглядеть лучше, и дело тут было даже не в макияже. Пигменты на радужке тускнели вслед за волосами, утрачивали блеск в сравнении со слабо отсвечивающим зрачком. Она чувствовала и понимала — всё происходящее с ней неправильно, но отчаянно не желала признавать, что это требует вмешательства. А следом за всеми этими мыслями шли лишь невыносимые упрёки себя в глупости. Второй мазок прокрасил ресницы лучше, почти что отвлёк её раздумыванием над тем, безопасна ли вся эта косметика для живых людей, когда до спальни долетел стук в дверь. Так она и пошла открывать нежданному посетителю — с жестяной коробочкой в руках и одним накрашенным глазом. — Добрый день, мисс Нокс, — по ту сторону входа, не изменяя себе в неких стереотипных привычках не входить без приглашения, стоял Т. Спирс. Как обычно одетый с иголочки, с начисто выбритым лицом и лёгким шлейфом приятного парфюма. Будто не возвращался с работы и попутно решил свернуть к ней на этаж, а только что вышел от цирюльника. Одну руку он держал в кармане брюк, локтем другой опирался о стену, при себе не имея оружия, с которым, кажется, разлучался только во сне. Первый взгляд на него спустя время вызвал в ней что-то среднее между приятной ностальгией, противоположным ей чувством тревоги и необоснованной, во многом ещё слабой, но всё же верой в то, что родили её предположения из выстроенной на досуге логической цепи. Неужели это правда был он..? — Проходи, — не в силах смотреть, как он продолжает стоять в коридоре даже после контакта взглядами, Ребекка кивнула вглубь прихожей, с каждой секундой сильнее чувствуя нарастающее давление. Ну вот он сейчас увидит её глаза, и что дальше? Потащит в медотсек, вот что дальше. — Честно сказать, я не ожидала, что ты придёшь. Но мне приятно вспомнить, что у меня вообще-то есть… наставник. — А ты не меняешься, язва, — хмыкнул он, оглядывая её с ног до головы. — Извини, было море работы. И вообще, я думал застать тебя в более домашнем виде. — Ну что поделаешь, я опять не оправдала ожиданий, мистер Т. Спирс, — сжимая от волнения несчастную тушь в руках, Ребекка чувствовала, как на жестянной коробочке проступают впалости от каждого пальца. От выплеска силы, особенно сейчас, в его присутствии, бросало в дрожь, но она продолжала пытаться выглядеть спокойной и говорить так, как было ей присуще — языком сарказма. Тем не менее, всё озвученное больше походило на сплошной набор несвязных фраз, будто она в какой-то момент разучилась злословить. — Но раздеваться… эээ, в смысле, переодеваться так, как мне. Как вам нравится, я… эм… у меня… времени мало. — Да нет, меня всё более чем устраивает, — подыграл Уильям, напоминая ей о том, что после цирка если не они оба, то он-то точно стал относиться к ней немного по-другому. — Хотя волосы и кожу оттеняет, что они становятся ещё бледнее. — И..? — нахмурилась она. — Ничего. Просто странно, ты будто потеряла краски. Не замечала? — Да, в общем-то, нет? — соврала девушка. Почему он так долго ходил кругами всё это время? Если он и правда… — Но тебе всё же идёт зелёный. — Ладно. Я засчитаю твои натужные попытки за комплимент, — хмыкнула она. — Спасибо за понимание, порой сложно сформулировать мысль при виде… тебя. — Господи, заткнись, — несдержанно вырвалось изо рта. Ребекка, сама того не ожидая, быстро предприняла попытку перевести всё в шутливый тон и закрыла лицо руками, проклиная про себя кое-кого. — Ты меня смущаешь… — Да? — Да… эм… будешь чай? Или кофе? — А как же время? Она, чуть расслабившись, спустила ладони с ни на толику не покрасневших щёк и указала ими на кухню: — Думаю, вскипятить чайник и налить тебе воды в кружку займёт меньше, чем если я буду сначала раздеваться, затем одеваться в домашнее, а потом снова раздеваться и снова натягивать это платье и застёгивать все пятьдесят миллионов пуговиц на нём. Небольшая пауза, возникшая после её эмоциональных перечислений, завершилась вздохом старшего: — …Ладно, я не буду шутить на этот счёт. — Ох, даже так… — и вместо него шутку сгенерировал её поражённый, уже не разделяющий нынешнюю реальность и воспоминания, мозг. За что, держи его сейчас Ребекка в руках, с пинка отправился бы в мусорку. — У тебя неплохо получалось застёгивать на мне пуговицы… правда, невпопад… Уилл вопросительно изогнул бровь. У Ребекки дёрнулся глаз: — Ну… в смысле… в цирке..? — Это был корсет, насколько я помню. — А… да. Точно. К-как дела в отделе? — У тебя плохо получается переводить темы, — он прошёл мимо неё, по пути странным жестом погладил по голове, сел за стол. — Но ладно. Тебе правда интересно? — Ну так, — она робко махнула ладонью и влила воды в чайник, не оглядываясь на гостя. — Хотя нет, знаешь… Ты же сказал, что было много работы, да и Вероника же… говорила, что она хочет перевестись, да? — Да, она вступила на должность стажёра под руководством Сатклиффа. — А… И как? — Сегодня устроили концерт в кабинете. На это Ребекка только усмехнулась: — Я не удивлена. Вот вообще нисколечко. — Что, даже не побежишь отговаривать мисс Сеймур от работы с ним? Она сейчас как раз в том положении, чтобы последовать любому твоему совету касаемо Сатклиффа. — А оно ей надо? — Мне казалось, ты была первой среди его противников. — Знаешь, мы же типа сначала какое-то время не общались с ней совсем… а когда заговорили в птичнике, эээ… когда мы неожиданно свернули на тему о Сатклиффе, я поняла, что он ей нравится. Хотя Вероника и пыталась это опровергнуть. — В таком случае, думаю, она успела разочароваться в нём. Как минимум, как в коллеге. — Об этом я тоже ей говорила. Я ей так и сказала: кхм… не процитирую точно, но что-то вроде "да ну, ты че, он маньяк, не одного человека уже убил!". В этом духе, да. — И какова же была реакция? Ребекка со стуком опустила чашки на поверхность и резко обернулась, в идеале припомнив тогдашнее непоколебимое выражение лица Сеймур: — Знаешь какая?! Она сказала в ответ, дескать, с кем не бывает… Не, ну ты слышал? Уильям лишь успел улыбнуться. — А потом как добавит: "я вот мужа своего отравила". Т. Спирс, почему у нас в отделе работают одни убийцы? — Ну, — не отрывая от её возмущённого лица взгляда, он подпёр голову кулаком: — Я сейчас покажусь тебе отвратительным начальником, который раскрывает чужие секреты, но не то чтобы это сильно утаивалось, и весь отдел это прекрасно знает, так что не суди меня строго. Чемберс — бывший священник. Джеймс… он не рассказывал? — Ребекка отрицательно качнула головой. — Он был рыцарем. — Рыцарем? — Да. Тринадцатый век, феодально-военное сословие. Был приближённым к Генриху Третьему, не путать с королём Франции. За всю жизнь никого не убил, попал в плен к французской армии, там и закончил свои дни самостоятельно. — Вот уж на… А я? — как бы между делом поинтересовалась Ребекка, ненавязчиво отводя взгляд. — А ты того и гляди нос потеряешь. — Прищемили любопытному нос..? — …зато он знает ответ на вопрос. — Я помню! Поговорка из поместья Дерби. — Надо же. Хорошая память, мисс Нокс, — улыбка его лишь на мгновение будто бы превратилась в насмешку. — А то. И раз уж ты не хочешь говорить про моё прошлое, тооо… Мы обсуждали Веронику и ту высокую рыжую швабру… кажется, её звали Грелль Сатклифф. — Прибереги эту кличку на случай вашей следующей встречи. — Обязательно. Не представляю, если честно, какой он в работе, но… как по мне, он ёбнутый на всю голову. — Мы с ним давнишние товарищи. Обо мне ты такого же мнения? — Ха, нет, — внутри Ребекки что-то медленно укладывалось с дыбов, она успокаивалась и, вместе с тем, как ежесекундно из их беседы вспоминала что-то утраченное о Т. Спирсе, начинала говорить развязнее. И думать, что у них, в общем-то, вполне хорошие отношения. В конце концов, если он правда тот, о ком она могла подумать, ей не о чем было переживать. — Хотя Рональд как-то упоминал, что ты — своего рода тихий омут, в котором полно чертей. — Как ваша встреча, кстати? За его фразой не последовало ответа, но внезапную тишину тут же заглушил свист кипящего чайника. Ребекка, продолжая стоять к гостю спиной с ложкой сахара в руках, даже не двинулась. Несколько сладких гранул просыпались в кружку. На девичьем лице отобразилась печаль. Свист прекратился так же резко, как оборвалось её дыхание при упоминании брата. Кто бы мог сомневаться хоть на миг в том, что он расскажет всё начальству, которому, кажется, доверяет больше, чем родной сестре. Впрочем, иначе и быть теперь не могло. Ребекка обернулась, наткнулась на Уильяма, который и прекратил вопли чайника. — Он рассказал? — не поднимая на него глаз, промямлила она. — Скорее обмолвился. Без подробностей. — Ну тогда и я не буду вдаваться. Она не заплакала ни во время разговора с Рональдом, ни после того, как он ушёл, хлопнув дверью. Ни даже тогда, когда на её руки уселись обе птицы и, чувствуя её настроение, в попытке утешить, словно кошки начали урчать и тереться об неё клювами. То ли слёзы все выплакала, то ли злость тогда взяла верх над горечью. Но почему-то сейчас, стоя перед близким и вместе с тем неимоверно далёким для неё человеком, она почувствовала, как внутри всё ломается. Ребекка подняла на него по-стеклянному блестящий от влаги взгляд, но не успела добраться им до мужского лица, как почувствовала его руку на своей щеке, с которой он смахнул катящуюся слезу. Перед глазами, вместо его привычно выглаженной рубашки, перекрытой идеально сидящим жилетом и галстуком с зажимом из какого-нибудь очередного драгоценного металла, мелькнуло чёрное одеяние, из-под которого едва выглядывал мятый белый воротник. — У вас разлад? — выдернул её обратно из мимолётного провала голос Т. Спирса. Спокойный, будто бы выжидающий. Ребекка опомнилась, быстро проморгалась. Опасение возможного раскрытия приступов дало о себе знать, и девушка, не обращая внимания на их близкое друг с другом нахождение, отвернулась от него вовсе не смущённо, а напугано: — Ой, я тебе сахара насыпала, — затараторила она, пытаясь прийти в чувство. — А ты же не пьёшь с сахаром, д-да? Надо высыпать. На ч-чём мы там остановились? Кажется, на отношениях на работе, да? Не знаю, к-как по мне… как по мне это глу… глупости. — Всё-всё, не суетись, я выпью и с сахаром, — он опередил её, взяв за руку, держащую его кружку, уже готовую высыпать злосчастный сахар в свою. Ладони его были привычно тёплыми, твёрдыми, и даже сейчас, не преследуя цели задавить, сжимали её запястье более чем крепко. — Не думал, что вопрос о брате так тебя расстроит. Она повернулась к нему обратно, одаривая благодарным взглядом, но, тут же теперь уже смутившись, вынырнула из предполагаемых объятий, быстро плеснула кипятка, следом холодный настоявшийся в заварнике чай, хотя гость так и не уточнил, чего бы хотел сам, и, шмыгая носом, взяла пачку сигарет: — Лучше, наверное, тебе не лезть в наши семейные разногласия, — отмахнулась девушка, выбирая из коробка "самую улыбающуюся" ей сейчас папиросу. — А то в конечном счёте придётся выбирать, на чью сторону тебе стать. — А ты боишься, что я буду за Рональда? — Скорее, боюсь, что будешь против меня, — отходчиво улыбнулась Нокс. — К чему здесь подобная категоричность. Рональд — твой брат, а не враг всей жизни. — Ага… — бессвязно буркнула она. — Это твоё звание. — Что, до сих пор? — он, игнорируя чай, подошёл следом. — Нет. На самом деле, я уже где-то месяца два не могу разглядеть его в тебе… — Вот и я в тебе его не вижу. Да и кто же упустит добычу, которую так долго обрабатывал? — Господи, какие ужасные ассоциации, — она повернулась к жнецу и, набрав побольше дыма в лёгкие, выдохнула в его сторону несколько колец. — Я разве похожа на добычу? — Сейчас? Вполне. — Отвратительно! — Ты сама оставила мне выбор между похотливым мужланом и диким животным. — Когда такое было? — В цирке. — А… точно. Кажется, ты так и не ответил мне на него. — Да и сейчас вряд ли отвечу. — Всё, давай лучше о том, о чём говорили. — Смущает? — Типа того… — Если ты про отношения на работе, то у меня спорное мнение на этот счёт. Чаще мешает, чем радует. — Оо-оо, ты бы это Фоксу сказал. И вообще, кто бы мне это говорил, Т. Спирс? Тот, кто пытался по… лез ко мне всё в том же в цирке? — Нет, ты не понимаешь. В смысле, это я не так выразился, — он опёрся о подоконник, по привычке снял очки и, помассировав переносицу, уставился куда-то вглубь столовой. — Я имел в виду, что начинать отношения, уже будучи напарниками, и стать ими, из-за влюблённости подбираясь всеми возможными путями — это разные вещи. — Это как у Нины с Артуром. Кажется, работа и без того их сблизила. А помнишь… мы сидели почти так же, когда ты пришёл за плёнкой Келли? — Ребекка на его лад повернулась к столовой лицом, спину тут же согрело сменившее в положении заката цвет на оранжевый весеннее солнце. Потупившись, она опустила голову на мужское плечо — жест весьма доверительный, сакральный. Как будто бы слишком личный для Т. Спирса. Осознание этого мгновенно сломало с трудом выстроенный внутри неё же мост между ними, кольнуло куда-то под рёбра, девушка тут же отпрянула от жнеца, на ходу придумывая оправдание. — Который час? — Без пятнадцати шесть. Она быстро затушила не выкуренную и наполовину сигарету, вспомнила о своём незавершённом макияже и, отыскав коробочку с тушью, побежала обратно в коридор, бросая вслед: — Заканчивай с чаем, и пойдём.       Ребекка не знала, правда ли он допил или же вообще к чашке не притронулся и решил последовать за ней, но Т. Спирс оказался в прихожей куда быстрее, чем она предполагала. В это время она, оставив очки на комоде, стояла у зеркала, с раскрытым в увлечённости ртом водила по ресницам кистью. Завидев его надвигающуюся тень, быстро приблизилась к отражающей поверхности, чтобы не дать ему и повода подумать чего-то лишнего. Её уверенность в том, что ей до сих пор удаётся скрывать что-то от других, даже поражала. — Получается… — пытаясь не отвлекаться от своих глаз, она всё же подала голос первой. Молчание с ним больше нервировало, чем вызывало спокойствие, и Нокс была готова не затыкаться, лишь бы не продлевать паузу дольше нескольких секунд. — Ты не являешься противником отношений на работе? — Вовсе нет. Отношения — это в принципе единственное из нематериальных радостей, что остаётся жнецам. — Я думала, ты из тех, кто проходит мимо парочек и одёргивает их за слишком близкое друг с другом нахождение. — Ну не нужно делать из меня совсем уж изверга. — Я не делаю. Просто уточняю. — Забыл спросить, куда это ты собралась, кстати? — он остановился сзади, с высоты своего роста рассматривая её сосредоточенное лицо в отражении. — На ужин с Ниной, будем обсуждать… Ох, я же забыла тебе сказать… — Что сказать? — он подошёл ближе. — Ты… п-пойдёшь со мной на свадьбу? — нервно выпалила она, чувствуя тепло его тела спиной. Предложение, казалось, само собой вылетело из её рта быстрее, чем она успела принять окончательное решение звать кого-то с собой. Но что ей ещё оставалось сказать, раз уж она сама завела эту тему? — Вообще, я думал начать со свидания и обещанного мороженого, — хмыкнул он, продолжая сверлить её взглядом через стекло. — Очень смешно, — пытаясь сохранить невозмутимость, она продолжила краситься. Внутри же её одолело неожиданное сомнение. А точно ли он..? Паника и метания выбора давили почти на том же физическом уровне, что и сам Т. Спирс, нависая над ней сейчас. Нужно было прийти к Йохану и вытрясти с него причины пункта уговора о дружбе. Либо же прекратить отвечать на оказываемое уже в открытую внимание. А этого, по причине всё тех же логических цепочек, результату которых она по началу как-то и не рада вовсе была, теперь не сильно хотелось. Или хотелось… Ребекка запуталась. Всё это слишком походило на пересиливание себя. — Неплохо смотримся вместе, да? Она снова оторвалась от своего отражения и, чувствуя, как кисть в руках начинает трястись, перевела взгляд выше, на его лицо. Уильям был красив. Совсем не так, как… был красив, в общем. Правильные черты вытянутого лица, ровный, ну точно под линейку, нос, острые скулы, большие яркие глаза, которые он почти никогда не раскрывал широко. И всё это приправлено дюжей холодностью, закрытостью и отстранённостью, которые невозможно шли ему и делали образ законченным, интересным. Глядя на него хотелось понять его суть. Какой он человек? Просто спросить всегда казалось чем-то страшным, переходящим границы даже тогда, когда он сам пытался их нарушать. Поэтому всего-то и оставалось гадать, что в действительности могло быть у него в голове? Строить догадки, о чём он думает, что вечно смотрит куда-то сквозь пространство? Представлять, о чём мечтает? Хотелось расковырять раковину, в которой он поселился десятки лет назад, и получить точный ответ, осталось ли в нём хоть что-то человечное, или же все эти едва ли эмоциональные жесты и ужимки — простые инстинктивные реакции на внешние факторы? На неё саму? — Возможно, — пролепетала Ребекка, пытаясь всмотреться в его открытые физически, но всё ещё закрытые по сути глаза. — Что? — на мгновение почудилось, что мужчина оживился. Взгляд его вернулся в реальность, снова сфокусировался на ней. — Ну, ты, эм… сказал… — давясь словами, тут же начала оправдываться она. — Я ничего не говорил, — брови его еле заметно двинулись, свелись к переносице, но он, вопреки ожиданиям конфликта, тут же улыбнулся: — Хотя следовало бы ответить на твоё приглашение. Пойду. Остатки фразы застряли где-то в горле, Нокс с трудом проглотила их обратно и наконец закрыла жестяную баночку из-под туши, надела очки. Этот эмоциональный момент в нём хотелось рассмотреть со всех сторон, пусть и без линз она сейчас видела куда лучше. — Знаешь, Уильям, — повернулась она к жнецу, поднимая голову. — Если бы мы не встретились в цирке, я бы так и не узнала, что за всей этой эфемерной штукатуркой в тебе есть что-то большее, чем ледяной кусок вместо сердца. И до сих пор думала бы, что ты точно психопат. Он накрыл девичью талию ладонями. Под сильными крепкими руками она казалась совсем тонкой, что можно было переломить её не напрягаясь. Это рождало ощущение превосходства… Но Уильям знал о нём и без физического влияния. Дыхание перехватило. Дистанция между ними сократилась слишком быстро. И это было совсем не тем, чего хотелось. Вот он, казалось бы, находился сейчас перед ней, был так близок, что их разделяли всего-то какие-то никчёмные дюймы, а его почти неуловимое дыхание ощущалось на лице теплом и привычным запахом табака. И ни единого намёка на чай. Это же он понравился ей с первого взгляда, ещё сколько-то там лет назад, на предэкзамене? Это же он разжигал в ней все эти необоснованные эмоции? Он берёг её от опасностей, защищал от врагов и недоброжелателей? Он успокаивал её в моменты, когда было совсем плохо? Вёл себя с ней так, будто они были знакомы куда больше, чем можно было бы предположить? Делал комплименты, от которых лицо краснело, начиная испепелять воздух вокруг? Говорил, что она — потрясающая? Упоминал судьбу, когда разговор заходил об их встречах? Целовал её всегда будто в последний раз? Это же всё Уильям..? Но бабочки в Ребекке, вместо яростного порхания и биения о стенки живота, по ощущениям, замёрзли насмерть — настолько всё в ней похолодело от накатившего первобытного ужаса, точно её нутро, подобно вставшей у животного шерсти на загривке, сигнализирующей об опасности, сжалось. Девушка с усилием сглотнула, мечущимся взглядом задела свои руки на его плечах, которые сжала, противореча всем обострённым чувствам тревоги, словно не хотела его отпускать. В фокус вошло кольцо на её безымянном пальце. Это ведь… точно он? Впервые после принятия возможного факта Ребекка усомнилась в этом настолько сильно. Сердце затрепетало до вибраций в теле, в голове, среди сотен мыслей и искажённых образов мелькнул страх, мгновенно отразившийся в глазах. И у страха этого было лицо, наискось перечёркнутое шрамом. Она зажмурилась против воли, хотя и осознавала, что терять приближающуюся угрозу из поля зрения чуть менее опасно, чем показывать свои слабости, тяжёло вздохнула: — М-может, мы не-не… не будем спешить? — для самой себя слышать это было на удивление смехотворно. Чужое дыхание сдвинулось с её губ куда-то в сторону, проскользнуло по щекам, на мгновение остановилось у уха, и он прошептал: — Рональд был прав. За многозначительной фразой последовал лёгкий поцелуй в висок. — В чём..? — одновременно со словами хватаясь за воздух, не размыкая глаз, пролепетала Ребекка. — Во многом. Жду подробностей о дате и месте. Когда она распахнула веки обратно, смазав их ещё не высохшей тушью, он уже закончил со шнуровкой на туфлях. Изо рта не лезло ни единого слова, дышать было всё ещё трудно, даже в зажившем горле на мгновение прорезалась боль. Гость же как ни в чём ни бывало открыл дверь и, не оборачиваясь, вышел из квартиры. — Хорошего дня, Ребекка. Я зайду за тобой завтра, тебе нужно на осмотр к Коллинзу. Но вместо мнимого ужаса при имени врача, в её вмиг потухшем с чужим отлучением подсознании вспыхнул лишь один вопрос:

Кто на самом деле такой Уильям Т. Спирс?

***

      Ощущение предполагаемого переломного момента, ставшего будто бы ближе после визита, осело в ней ровно так же, как и кофейная гуща на дне чашки. Рядом, на столе, стоял кусочек торта, который она заказала в ожидании подруги, и к которому не притронулась ничем, кроме взгляда. Оставалось надеяться, что он не растечётся по тарелке раньше, чем сюда придёт Нина, и, возможно, в компании дорогого человека у неё наконец появится аппетит. Вокруг, несмотря на неумолимо движущееся к вечеру время, расцветала жизнь. Март шёл полным ходом, даже, судя по погоде, торопился. Люди вокруг сбрасывали тёплые вещи, точно животные сменяли зимний окрас, возвращались к лёгкости, дробили наросший за период холодов эфемерный панцирь вокруг себя. Мир дышал полной грудью, с помощью лёгкого ветра, несущего запахи просыпающейся природы, духов, цветов и еды поблизости, заставлял делать то же самое каждого выбравшегося на улицу. Но упорядоченность эта не несла в себе ничего, кроме тревоги. Ребекку тошнило. От мира вокруг и полной, противоположной ему разрухи внутри, от до сих пор ощущаемого на губах чужого запаха, от вида чёртова торта перед глазами. От себя и от того, как её, путём собственных выборов, мотало по жизни, будто она забралась в самую резвую карусель и забыла пристегнуться. Тошнило во всех смыслах. Она сидела на веранде кафе, названию которого из короткого письма Крамер не придала значения, со скуки, стараясь не углубляться в мысли, медленно плыла пустым взглядом по улице и мимо проносящимся лицам, которые мгновенно таяли в памяти, как бы она ни старалась на них сосредоточиться, часто проводила по прядям — не то в попытках вернуть им первоначальный вид после очередного дуновения, не то просто не зная, куда пристроить руки. Каждый подход оставлял на пальцах волосы, а она, отвлекаясь на мгновение от городских пейзажей и прохожих, лишь смотрела, как всё тот же ветер уносил темнеющие на фоне белой кожи истончившиеся волокна куда-то вдаль. Нина появилась внезапно: накрыла ладонями её плечи, потянула к спинке стула. Аж в глазах потемнело. — Ещё раз сбежишь от меня, Нокс, я выясню, куда ты направилась, и устрою взбучку и тебе, и тво… — уверенно начав своеобразное приветствие, она тут же запнулась. — И тебе, и тому, к кому ты сбежала. Ребекка глянула наверх. Ровно над ней, почти доставая плеч светлыми локонами, нависло недовольное, но навечно красивое лицо подруги. Впервые за день, после встречи с Йоханом, она почувствовала только лишь положительные эмоции. Даже самой захотелось ей поведать всё, что она пережила за последние сутки. Но подруга тут же сама оборвала её ход мыслей. — Впрочем, поговорим об этом позже. — Привет, Ребекка! — из-за спины Крамер выглянула Вероника, с учётом их разницы в росте, должно быть, вставшая для этого на носочки. — Как ты себя чувствуешь? — Прекрасно, — разверзлась в натянутой улыбке Нокс. — Просто превосходно. — И не скажешь… — уже тише, больше обращаясь к Нине, усомнилась Сеймур. — Так, ладно, — командование встречей по праву ушло в руки виновницы будущего торжества. — Сейчас, только дождёмся ещё одну мадам, и я начну ныть вам о том, как меня утомила эта сраная подготовка. — Извини… — тут же вспомнив про свои обещанные обязанности, буркнула рыжая. — Ещё осталось с чем помочь? — Да дочерта! — А кто четвёртая..? — А, так это… — Крамер захлопала глазами. Потом будто бы приняла тот факт, что лучшая подруга настолько выпала из реальности, что оповещение её обо всём, происходящем в жизни, на какое-то время прекратилось. Точнее, вывалилось на другую жертву. Других. — Элис Маккей. Мы с ней пересекались на экзамене, а потом увиделись на женских собраниях и подружились. — Ей богу, — подтверждая её слова, вставила Вероника. — Нина как магнит для людей. Обе рассмеялись. Ребекка по очереди смерила недоумённым взглядом каждую из них. От комментариев их девичьих ужимок, удержалась, но на мгновение почувствовала ревность. — Элис тебе точно понравится, — поспешила забить паузу Нина. — Очень весёлая… если не поднимать некоторых тем. — Я знаю, она секретарь нашего отдела. — А, да..? — Точно, — мимо пронёсся официант, оставляя на столике меню, и Вероника, не отрывая взгляда от списка блюд, проговорила уже размереннее: — совсем забыла. Джеймс знакомил меня с ней. Увидела её впервые, и у самой что-то в глазу кольнуло… — Это и правда больно, — вздохнула Крамер, тоже взяв в руки обёрнутую в более дешёвую версию бархата книжечку. — Она хорошенькая, даже с этими увечьями, но каждый раз я смотрю на неё, и перед глазами то чудовище проплывает. — Вот и я тоже на днях столкнулась с таким… — монотонно, возвращаясь в своё обыденное видимое спокойствие, начала Сеймур. Как тут же замолкла, захотела перевести тему, вспомнив наставления начальства, но и в этом её перебили. — О нет, не говори, что демон, — Нина мельком глянула на Нокс. На лице подруги, впрочем, не отразилось ровным счётом ничего. — Кхм… Будем считать тогда, что я ничего не говорила, — она тоже обратилась к Ребекке. И вздохнула с некоторым облегчением. — Мы все с ними встречались, — неожиданно выдала та. Обе притихли. Нина — в немом ожидании. Вероника — быстро прикидывая в мыслях, как свернуть с темы. Хотя ей было интересно узнать подробности, которых её лишили, но ещё больше хотелось пожаловаться на своего наставника. — Что? — увидев показавшийся в их лицах интерес, Ребекка ткнула пальцем в направлении шеи. — Только не говорите… — неловкое молчание прервала стажёрка. — Что все демоны выглядят как статные черноволосые красавцы. Нина прыснула. Кошмары кошмарами, но понятие статного красавца слишком смешно соотносилось с нелепым громоздким уродцем с рылом, больше походящим на морду летучей мыши. Ребекка задумчиво хмыкнула. Йохана сложно было назвать красавцем. Переломанный ещё, наверное, при жизни нос, съезжающая в сторону, кривая, но яркая мимика. Его былой, отличный от нынешнего, более-менее чистого и выхоленного, образ теперь хорошо отпечатывался в сознании. Он всегда отличался чем-то, что сложно было описать простым словом. Не только своими длинными, в постоянном беспорядке патлами или смертоносными рисунками на теле, не глазами и не клыками, которые часто выглядывали из его вечно раскрытого рта, потому что он не мог просто взять и заткнуться, даже если его очень просили. Может, так на неё действовала их контрактная связь — будто бы выделяла из толпы, а, может, он просто был особенным. — Ну? — прервал её ход мыслей голос Крамер. — Мы ждём ответа. Ребекка улыбнулась: — Там такой красавчик, закачаетесь. — Он хотя бы был похож на человека? — откладывая приоритетную задачу, поддалась интересу Вероника. — Ну, руки, ноги, голова, типа того, да. Она уловила взгляд Крамер, который переместился с её лица куда-то выше. — Мы тебя ждали! — О чём разговариваете? — за спиной послышался приятный мягкий голосок Маккей. — Тебе не понравится. О демонах. — Ну, в таком случае, можете сворачиваться, — со смешком выдохнула она, присаживаясь около Ребекки. Нокс не знала, понимают ли другие, но сама чувствовала буквально каждой клеточкой себя — Элис напряжена, пересиливает себя. — Что мы и делаем! Итак, девочки, я вне себя от радости, что нам удалось наконец встретиться всем сразу, — начала Нина. — Потому что у меня уже лицо трещит от того, как мне хочется вывалить все свои эмоции по поводу этой чёртовой свадьбы. — Уже передумала? — хихикнула Вероника. Из неё, казалось, вырвался отголосок замужнего, но не самого приятного прошлого. — Ни за что! Я на полпути к тому, чтобы стать женой самого лучшего мужчины в мире, и я дойду до алтаря, даже если мне устроят полосу препятствий. Но… я так устала, вы бы знали. — Я… — поумерив в себе пыл с сарказмом смотреть на торжественную взволнованность подруги, Вероника подняла руку, будто захотела ответить у доски. — Я бы тоже могла тебе помочь с подготовкой. Всё-таки, какой-никакой опыт у меня в этом есть… — Только скажи Артуру не принимать от неё подарков, которые можно съесть или выпить, — вставила Ребекка. — Пока Нина не начнёт собирать нас, чтобы жаловаться уже на своего мужа, я постою в стороне, — сквозь всеобщий смех уточнила брюнетка. — Да и яд всё равно теперь не действует на нас. — Вроде, действует, н-нет? — реально задумавшись над этим, нахмурилась Крамер. Она-то за всё посмертие ни разу даже не попробовала напомнить себе, что такое самоубийство. — Кто-то… пробовал? — Действует… — кивнула Элис, взяв первенство в очереди по всеобщему вниманию. — А… — Вероника, будто пометив про себя что-то, пошла по уточнениям дальше. — А алкоголь? — Действует, — пожала плечами Ребекка. — Ещё как. — Странно… — Может, у тебя выработалось сопротивление? Я слышала, что у многих жнецов такое бывает. — Возможно… Так вот, — оживилась Сеймур. — Вы уже выбрали дату? — Ага, шестнадцатого апреля. Вроде бы, и время ещё есть, а каждый день несётся, будто в сутках перестало быть двадцать четыре часа! — Место проведения? — Ну, мы решили оформить всё документально, как и остальные жнецы — в ЮСО. А потом уже устроить праздничный обед. Или ужин… Обычно же свадьбы — это утреннее торжество, но вот с датой мы определились, а со временем пока не решили… Артур хочет венчаться, у него воспитание, все дела… — А ты? — знала Вероника по собственному опыту и о венчании. Поэтому уже в голове успела быстро набросать список из самых приличных церквей, в которых она успела побыть как в качестве невесты, так и подругой на чужих торжествах. — Да я и не против, но… все эти божественные церемонии, не знаю… мы же жнецы. Как будто бы это должно претить. — А куда едете? — взволнованно пролепетала Элис. Казалось, она являлась тут единственной, кого никак, даже при жизни, не затронуло данное событие. Отчего каждая тема, связанная со свадьбой, интересовала её слишком ярко. — Ооо, мы решили в Нью-Йорк! Это типа так необычно, не то чтобы я часто по Европе каталась… Но вообще да, часто. Мы думали ещё о Германии. Но Нью-Йорк! Это же Новая Земля! На следующий день, семнадцатого, прямо с утра как раз стартует новенькая Кампания. По слухам — роскошнейшие судно из всего, что когда-либо плавало. Чтобы вы понимали, билеты в первый класс стоят как месячная зарплата начальника отдела, а мы чуть ли не последние урвали. — Это много или мало? — приятные разговоры вскоре отогнали неприятные ощущения, разбудили в Ребекке жизнь. Она отломила кусочек торта, с ложкой во рту, чувствуя непреодолимую сладость, заглянула в чашку. Но наткнулась только на остатки густой, несъедобной черноты. — Это огого! Но вообще, плата справедливая. Плыть будем несколько дней, вся еда и мероприятия уже включены в цену. — Пока что звучит довольно хорошо, — с умным видом подвела итог Вероника. — Если торжество затянется до вечера, вам не придётся сбегать с собственного праздника. — Кстати, да! — А платье? Это не то чтобы обязательная часть, многие девушки выходят замуж просто в нарядном, но… ты хочешь платье? Нокс наконец опустила чашку на стол. Сладость во рту сменилась привкусом табака.       Солнце пробивалось сквозь занавеску, падало на белые кружева, заставляя их отбрасывать слабые подвижные тени. Рядом, на комоде, в стеклянной пепельнице, на манер ладана, вся в пепле тлела сигарета. Ребекка стояла перед зеркалом в платье. Раздумывала о его некогда принадлежности матери. Мысли медленно перетекали во что-то общее о семье, родственной схожести, но это вызывало в ней лишь неприятный осадок прошлого. Разве что трепетала она, только думая об отце, чья затёртая фотокарточка выглядывала из-за зеркальной рамы — самое ценное, что осталось от него. Семья была давно мертва, а она, оставшись одна, наконец-то обрела свободу. Контракт должен был умалить это чувство. Должен был, но житься стало почему-то только легче. И вместе с тем, отношения с демоном были целым испытанием на прочность. Около пепельницы лежал Энфилд. Уже не новый, но всё ещё заботливо обхоженный, блестящий. Родной и бессменный. Ребекка иногда отвлекалась от себя и отца с фото, поглядывала на оружие и сомневалась над тем, подходит ли кобура к свадебному платью. Со всем этим сложно было думать не о чужих безопасности и покое, а о своих. Сложно, но всё ещё реальнее, чем осознавать то, что в жизни её неожиданно прибавилось тех, кто защитит её любой ценой, отчего револьвер не удалялся от неё пока что всегда более, чем на несколько футов. Жизнь становилась похожей на сказку, но вместо милых зверушек главная героиня водилась с какими-то вековыми чудовищами, которые были готовы за неё глотку порвать. И пусть один сделает это из-за силы контракта, второй — уж точно по собственной воле. Периодически мелькающая в голове картина взаимоотношений всё же больше заставляла растеряться, чем с гордостью принять этот факт. А уж то, что она теперь невеста — тем более. Паранойя брала своё, пистолет за секунды оказался в руке, а затем и под свадебной подвязкой на бедре, тут же под силой веса начал сползать, чем заставил подхватывать себя ещё одним ремешком. Теперь у неё было две подвязки. Иронично. Но подумать о своих чувствах Ребекка не успела. Точнее, успела, но была быстро отрезвлена реальностью и демоном, ворвавшимся в её тихие, уединённые предторжественные сборы. — Ну-ка, что это там прячет невеста? Неужто подарок для мужа? Она тут же вздрогнула от неожиданности и, прикрывая обнажённую схваткой с пистолетом ногу, прошипела: — Не смотри. — О нет, я слепну! Под его неправдоподобные вопли она наконец одёрнула полы юбок, вытащила из-за них не пожелавший держаться и на двух опорах револьвер. Йохан удивлённо поднял брови, но лицо его через мгновение вновь вернулось в привычный нагло-улыбчивый вид: — Ладно. Я мог предположить всё, кроме этой херни. Вспомнив о незаконченном окурке, Ребекка потянулась к нему, роняя пепел на пол, приложила свёрток к губам и после хорошей затяжки наконец-то выдала грубым от дыма голосом: — Чего надо? — Я принёс тебе, эээ… — он нахмурился, потом обернулся куда-то к себе, будто у него там была заготовка на бумажке, через секунду снова появился в дверном проёме. — Завершение образа, вот. Пока ещё Нокс выжидающе промолчала, заставляя его отвечать уже не словом, а действием. Демон вошёл в комнату, из-за спины вытащил букет: — Традиция жени… в смысле, выходить замуж с каким-то красивым веником существует ещё дольше, чем я, но, — сам же принюхался к своему подарку, прежде чем наконец протянуть его невесте. — …какая же это всё бесполезная ерунда. А по деньгам? Так вообще пиздец. — Откуда ты узнал… Про лилии? — Во-первых, когда ты запёрлась в моей лес, я увидел всю твою ничтожно-короткую жизнь. — Ой, да иди ты к чёрту. — Я сказал "ничтожно-короткую", а не просто "ничтожную", глухая. Во-вторых, мне… посоветовали. Ребекка выдохнула. Отвернулась от него, но тут же встретилась с его самодовольной рожей в отражении. — Хорошо-хорошо, в следующий раз я что-нибудь спизжу, — высокомерная ухмылка сменилась мирной улыбкой, всё ещё кривой, но обаятельной. — Да ладно уж, — стянув с руки перчатку, оставшись в одной, она снова обратилась к нему: — Как оставить? — Вообще поебать. — Чего я от тебя только ожидала, — буркнула хозяйка. Затем задрала голову: — Печати не видно? — Ты стоишь у зеркала. — И? — Посмотри. Демон раздражал. Хотелось вытащить из его цепких рук эти сраные белые лилии и отдубасить его ими же. — Ну? Посмотрела. — Её видно? — Нет. — Ну так и что за вопросы идиотские? — Ты невыносимый. — Ты тоже, дорогуша. Она зажмурилась, чувствуя влагу в глазах. На щеках уже успели засохнуть некоторые из чёрных следов от старательно прокрашиваемых ресниц. — И давно с ней такое? — не заметив её возвращения в действительность, скорее, не ожидая вообще никакого ответа на этот вопрос, шепнула Вероника. — Да это… — Нина обвела взглядом всех присутствующих, заметила пробуждение подруги, прикусив изнутри губу, ни разу не фальшиво улыбнулась: — Побочки от чужой приставучей плёнки.