Нарния или Англия?

      Я лежала на кровати, свесив голову с её края, и молча наблюдала за Сиэлем. Он сидел ко мне спиной, надев наушники и глядя в экран ноутбука.       Он так быстро привык к этим штукам, что мне даже стало стыдно за то, что я думала, что мне придётся что-то объяснять. Я-то знакома с техникой с детства и не знала, что она созданы таким образом, чтобы быть интуитивно понятными любому, кто к ней прикасается впервые. Недооценила что производителей, что самого Сиэля, пожалуй.       К своей нарисованной версии на экране он тоже быстро привык. Я бы так не смогла. Я вообще думала, что он тронется головой, как я тронулась, когда попала в его мир.       Опять недооценила. Его психика, вестимо, крепче моей.       К голове приливала кровь, плечи каменели, в ушах поднимался жар. Но я не спешила что-то с этим делать: во-первых, забавно было смотреть на Сиэля вверх тормашками, во-вторых, моё тело просто-напросто оцепенело, когда я вспомнила, что он отдаст свою душу как только вспомнит, что отомстил. Может быть, сначала придушит меня за обман, а потом уже отдаст душу – неважно.       Мне не хотелось его отпускать.       Я слишком долго с ним прожила. Я слишком много раз сыграла с ним в шахматы. Я… спасала его. Столько, сколько могла. Я продлевала ему жизнь. Я терпела его эмоциональные всплески.       Я слишком много о нём поняла. Поняла, почему он хочет умереть, поняла, почему он такой закрытый в себе и нелюдимый, поняла, почему он вопреки своей отчужденности, с первого взгляда кажущегося злобой, и подозрительности, всё-таки взял меня к себе в поместье в тот день.       Я не смогу его отпустить.       На экране он уже падал в воду, выпуская пленку собственных воспоминаний. Конец первого сезона, в общем.       Меня часто посещали мысли о смерти с тех пор, как я попала к нему в поместье. Хотя на самом деле я не хотела умирать: мне просто часто казалось, что я никогда из девятнадцатого века больше не выберусь, и жнецы до меня доберутся, и я сама по себе, в общем-то, бессильна. И Сиэль, может, и имеет своеобразную суперсилу, но знаний-то у него нет, а значит, он тоже мне не сможет помочь.       Проще было бы умереть. Сдаться жнецам и умереть. Или самой что-нибудь сделать…       Особенно много об этом думалось на чердаке Алоиса. Хотелось спуститься и пробить ему череп об стену, но я тринадцатилетка, щуплая, наверняка слабее какого-нибудь дошкольника. Я не могла даже открыть дверь, ведущую на последний этаж.       Унизительно. Меня кусали жуки, пока я смотрела в потолок пустым от злобы взглядом. Этот придурок отправил меня на задание и даже не заметил, что я исчезла. А может, заметил, но решил проигнорировать? Я бы не удивилась тому, что меня решили бросить: от меня слишком много проблем.       Но потом я узнала, что Сиэль и правда не понял, что произошло, и сразу же перестала на него злиться.       Однако глухая ненависть к своему бессилию, может, и переставшая зудеть, осталась внутри меня. И периодически напоминала о себе, когда я думала о том, что вообще могу в своей жизни контролировать.       Ничего не могу.       Ничего от меня не зависит.       Я даже не могу спасти человека, к которому привязалась сильнее, чем к кому-либо за всю свою жизнь. Сильнее, чем к… да ни к кому я так не привязывалась: мне даже сравнивать не с кем.       Так что я понимаю, почему он хочет умереть. Когда изнутри давит желание размазать всех, кто в разы сильнее, а ты в это время даже вдохнуть без дрожи в груди не в состоянии, хочется избавиться от этих чувств хотя бы так. Хочется защититься от напасти хотя бы так — хотя бы избавить мир от себя, чтобы он больше не мог причинить тебе боли.       Только он меня спас вовремя, а его вовремя не спас никто. Я иногда думаю, что было бы, попади я в руки к оккультистам… и не могу представить.       Если смотреть в потолок, пока тебя кусают жуки на чужом чердаке, невыносимо, то каково, когда над тобой неделями издеваются и в конце убивают твоего брата?       Если в твоей жизни происходит несчастье больше тебя, вокруг него начинает выстраиваться вся жизнь. Потому что больше ничего у тебя нет. Всё отобрали. Даже вещи, которые ты не думал, что вообще можно отобрать — например, ощущение лёгкости, когда формулируешь предложения. Даже вещи, которых у тебя не было.       Я помешалась на том, что попала в другой мир, и, если это невозможно было бы обернуть вспять, то лучше бы мне было исчезнуть и из того мира тоже: нет в девятнадцатом веке ничего такого доброго, теплого и безопасного, такого родного и любимого, ради чего стоило бы там жить.       Может быть, я и привязалась к Сиэлю, но я не набитая дура, чтобы жить ради мальчика, который не хочет никого знать, да к тому же помрёт скоро.       У него вся жизнь построилась на том самом несчастье. Может, есть у него то же самое поместье, та же самая сестра, те же самые родственники и тот же самый Лондон, но в его голове они больше не те же самые. Это вообще что-то другое, что только внешне похоже на тех, кто был у него в прошлом.       К такому выводу было непросто прийти, хотя, когда приходишь, он начинает казаться таким очевидным…       Конечно, это всё додумки о нём, сделанные из собственного вывода: моя жизнь разрушилась, когда я вошла в шкаф. Я вернулась, но больше ничего никогда не станет прежним. Не будет теперь той же самой комнаты, в которой я жила, той же самой Лизы, тех же самых родителей и той же самой школы.       Старая жизнь теперь кажется блаженным сном. Я больше не представляю, как можно быть такой беспечной девочкой и как можно идти на поводу у своих одноклассниц из-за какого-то дурацкого торта. Да я уже не помню, каково это – есть без чувства тошноты.       Но я всё же вернула своё прошлое полностью, пусть и чисто номинально. Он так не сможет. Его новая жизнь началась со стола для жертвоприношений. Это как если бы я никогда не вернулась домой, а осталась жить там. И я не представляю, каково это – строить дом на фундаменте, который каждой клеточкой тела ненавидишь.       Я понимаю, почему он хочет умереть. И из этого вытекает всё остальное: почему он так и не сблизился ни со своей невестой, ни со своим другом, ни со мной, – потому что он хочет только умереть, ему не нужны привязанности; почему он взял меня под крыло…       Я заморгала, вспомнив, что нахожусь в реальном мире. Мысль застряла. Почему он взял меня под своё крыло? – Сиэль.       Он не откликнулся. Моё сердце забилось чаще. Он зол на меня или просто не расслышал?! – Сиэль!       Серия закончилась. Он повернулся ко мне, нахмурившись. – Ничего этого не было. – Ты забыл. Там же в конце показали, что ты потерял память…       Он закрыл лицо руками – я впервые от него такое вижу – и отвернулся. Вообще-то это мой жест. Я бы так сделала, если бы меня одолевала буря эмоций, как его сейчас.       Он взял меня под своё крыло…       Потому что не хочет, чтобы кто-то страдал также, как он. И детей он сжёг по той же самой причине.       Я подскочила на месте – в глазах потемнело на добрые полминуты. – Значит, я уже отомстил…       Голос звучал тихо и устало. Сиэль устал. Я бы даже сказала, он просто перестал скрывать, что уже давно устал.       Я тихо подошла и положила руки ему на плечи, как будто пыталась напомнить, где он сейчас находится: у меня дома. Не в своём мире. Какой странный жест. Я бы никогда не стала с ним такой тактильной… – Я не хотела тебе говорить именно поэтому. Ты уже это сделал. – Ты жестока.       Я просто не знала, что делать. – Ты даже безжалостнее меня. – А что, ты мерило безжалостности? Эталон?       Это не то, что я хотела сказать, но единственное, что я позволила себе. Прозвучало как гадость. – Разве ты безжалостный? – Ты ослепла?       Глупый спор. – Посмотри на меня.       Он никак не отреагировал. Тут я вспомнила, что мои руки всё ещё покоятся на его плечах, и если бы он хотел – давно бы скинул их. Я развернула стул лицом к себе и нагнулась так, чтобы моё лицо оказалось на одном уровне с лицом Сиэля. – Ты что делаешь?       Я прикусила губу. Так сразу не найдёшься, что ответить, потому что – а что вообще делал он? Кидался в меня обвинениями, как ребёнок, что вообще ему не свойственно?       Почему он решил сказать мне всё это, хотя обычно молча действует? Мог бы разочарованно позвать Себастьяна и отдать ему душу. Последний бунт, последний протест, последний полный презрения взгляд мне в лицо. Или просто удар в спину перед собственной смертью… – Сиэль, я… – я подавилась воздухом, – Я просто люблю тебя.       Глубокий вдох, и в глазах становится темно. В груди откуда-то возникла такая резкая боль, что я застыла на месте, не в силах выдохнуть весь этот воздух обратно. Губы заледенели, кончики пальцев вовсе не ощущались.       Сначала я подумала, что умерла за эти слова, но потом сонный морок спал, и я поняла, что всё это было видением. Хотя верилось с трудом.       Всё было слишком реалистичным.       На тумбочке в другом конце комнаты у меня стоял стакан с водой. Кошмар хотелось смыть к чертовой матери вниз по горлу, и я поползла к краю кровати, чувствуя, что на большее пока не способна, потому что мышцы застыли, будто я и правда восстала из мёртвых.       Но когда моей ноги коснулось что-то тёплое, силы внезапно нашлись: я взвизгнула и попыталась встать, но запнулась об это что-то и упала, больно ударившись лбом. — Ой.       Это всё, что я услышала. «Ой». — Что вы делаете глубокой ночью в моей спальне? — я села на полу, с остервенением одёрнув подол ночнушки, — Сидя на моей кровати? — У меня к тебе вопрос философского характера. Спать по ночам не даёт, как видишь. — Поэтому нужно сделать так, чтобы он и мне не давал спать?       Что-то чиркнуло. Беатрис зажгла спичку, а от неё — свечу в её руке. Надо ли говорить, как жутко выглядит лицо, освещённое одним маленьким огоньком? Мне будто страшилку собрались рассказывать. — Ты сама проснулась. Так вот, что бы ты делала, если бы Себастьян отказался от контракта, и оставил Сиэля совсем-совсем одного, без всякой защиты? — Блять, что это за вопрос?       Теперь я тёрла ушибленный лоб. В голове сразу пронеслись все события из сна — и оттуда желание крыть её трёхэтажным матом. Она что, ещё и Морфеем на полставки подрабатывает? Сны мне по почте шлёт? — Вы с какой целью спрашиваете? — С философской.       Понятно. Ответа я не получу. — Я бы... Я... Не знаю, я об этом не думала. Почему я вообще должна об этом думать?       Перед глазами пробегала эта сцена раз за разом.

Руки на плечах, руки на плечах, руки на плечах...

— Ну подумай. Я тебя не тороплю.       Убить хочу. Лучше бы она ушла, но не уйдёт же.       Все эти мысли у меня во сне... Мне будто таблица Менделеева приснилась.       Они кажутся такими очевидными, когда я их вспоминаю, и у меня возникает ощущение, будто я распробовала их на вкус до этого сотни раз. Но на самом деле я не помню, чтобы я когда-либо так глубоко думала о том, почему Сиэль такой необщительный...       Он правда сжёг тех детей из-за сострадания. Сострадания, которое, наверное, любой нормальный человек назовёт вывернутым наизнанку и больным.       А я? Не знаю. Меня до сих пор передёргивает от воспоминания о сожжённых детях, но в то же время злиться на него за это я не могу. Не могу почему-то и всё.       Интересно, он правда из-за того же сострадания и меня к себе взял?       «Я просто люблю тебя» «Я люблю тебя»

«Я люблю тебя»

      Я взвизгнула и ударила себя по щекам, а потом закрыла лицо руками.       Это мой жест. — Нет, какая глупость, это не мои чувства, это не мои мысли, это всё неправда...       «К такому выводу непросто было прийти, хотя, когда приходишь, он начинает казаться таким очевидным…» — Господи. Господи. Господи. — Поговори со мной, я своего рода его посланница. — Идите к чёрту. Господи. Господи.       Этому неоткуда было взяться. Я ни разу в жизни не влюблялась, — ну, давайте не будем считать аниме персонажей, хотя стоп— он же и есть аниме персонаж!       В наших отношениях нет ничего хорошего. Мы иногда играем в шахматы и одновременно о чём-нибудь болтаем. Иногда ругаемся из-за... Из-за чего, собственно? Из-за того, что он наставляет пистолет на кого попало и отказывается заботиться о себе хоть как-то. Или из-за того, что я знаю слишком много...       А почему он иногда вспыхивает так, что у меня волосы дыбом встают – я до сих пор не понимаю.       Ну, может быть, он пару раз меня спас от смерти в лесу, от жнецов, от Алоиса… Разве в этом есть что-то особенное? Я ведь ему нужна.       Бредовый сон. – Я бы умерла.       Беатрис так страшно фыркнула сразу после этой фразы, что я вздрогнула и поспешно поднялась на ноги, чтобы сесть обратно на кровать. – Какая ты скучная! Естественно, я имею ввиду такие условия, в которых вам обоим не грозит физическая опасность… – Это какие «такие» условия? – В твоём мире, например!       Я снова вспомнила сон. Сиэля после этой сцены должен был поглотить Себастьян… Почти наверняка что-то такое же душераздирающее и произойдёт в этот момент.       Я не люблю Сиэля, но от мысли о том, что мне придётся пережить его смерть, на душе становится тяжко; а мысль о том, чтобы вернуться домой, теперь и вовсе ужасает — потому что там он и умрёт.       А я ещё скажу ему умереть где-нибудь за пределами моей квартиры, чтобы не доставлять мне проблем. Как хладнокровная тварь... Но иначе я не смогу, — проблемы и правда могут быть большими.       Я так устала от проблем. — Я не могу представить такую ситуацию... — насилу выдавила я из себя. Слова получились такими тихими, что я усомнилась в том, что они были услышаны. – Почему не можешь?       Беатрис тоже перешла на шёпот, и в этот момент мне почему-то захотелось ей довериться. – Потому что... Такого быть не может. А если я это представлю...       Я шумно вздохнула. – Мне станет плохо от того, что это всё никогда не станет правдой.       Это наверняка услышал Себастьян. Ну и пусть. Мне сейчас так хреново, что я не могу заставить себя поступать здраво. Сделать он мне всё равно ничего не может, так что пускай думает, что хочет.       Да и Беатрис несёт что-то подозрительное. Так что я получаюсь соучастницей её преступления, а это уже не так страшно, как сказать что-то «против партии» в одиночку.       Тёплая женская рука легла мне на спину, и по спине от неожиданности побежали мурашки, заставляя меня задрожать и выпрямиться. — Ты его любишь?       Я схватила воздух ртом так быстро, что едва дала ей закончить последнее слово: — Да какое вам дело до— — Дай закончить, — прервала Беатрис, — Необязательно любить мальчика как любовника. Можно и как друга. И как просто человека.       К щекам прилил жар от осознания того, что я снова свела всё к романтике; подумала, что она думает то же, что и я. Почти что выдала с головой свой сон... – Поставлю вопрос по-другому: если бы Сиэль оказался в опасности, и никто, даже Себастьян, никто, кроме тебя, не смог бы его спасти... И, скажем, опасность необязательно смертельная, но очень неприятная, которая изрядно попортила бы ему кровь и заставила бы пожалеть о том, что он вообще родился на свет белый — ты бы осталась с ним?       По плечам снова прошлась дрожь, но теперь уже от её слов. Я почувствовала холодок, как будто меня только что раздели догола. – Ты бы помогла ему? Даже если бы он отказывался от этого? – Он и так постоянно отказывается... — пробубнила я.       «Но я всё равно лезу и заставляю позаботиться о себе». Очевидно. — Конечно, я бы ему помогла, что за вопросы...       Она похлопала мне по спине, снова заставляя выпрямиться. Вечно забываю об этом, английская леди из меня никакая... — Ну вот, значит, ты любишь его.       Почему за меня решают, что я чувствую? Хочется послать её куда подальше. — Ладно, Анна, у меня есть дела, — она подскочила с кровати и одним задорным дуновением погасила свечу, — Скоро ты вернёшься домой! Я тебе это гарантирую. Осталось кое-что сделать, и портал будет открыт. Спасибо, что развлекла меня.       Весело подпрыгивая, Беатрис вышла из комнаты.       А я так и не смогла заснуть обратно.

***

      В обед приехала Элизабет.       Её никто не ждал. Она не прислала никакого письма, уведомляющего об этом – будто спонтанно собрала в сумку платьев и прыгнула в карету.       Я вот чему поразилась: а что насчет её родителей? Что она сказала им? Насколько я поняла, они люди строгие и дисциплинированные, и просто так импульсивные поступки с рук не спустят. Как она объяснила им этот отъезд?       Я узнала о её приезде самой последней, сидя в углу библиотеки с книгой, раскрытой ровно посередине. У меня не было сил ни на какую деятельность. Я плохо спала, и эти сны… эти разговоры…       Только ещё его невесты мне не хватало. Я в полной жопе. — Вам бы стоило её поприветствовать. Хотя бы ради формальности.       Себастьян нависал над моим столом с выгнутой бровью, мол «ты серьёзно?». — Видишь же, что мне плохо, — я махнула рукой на не тронутый мною текст, — И даже знаешь, почему.       Он ещё и слышал всё это. Я и до этого знала, но, проговорив вслух, осознала, какую именно чушь он услышал.       Я зашипела от снова нахлынувших на меня неприятных эмоций и провела руками по лицу, пытаясь хоть как-то снять это наваждение. — Дурь какую-то спрашивает.       Себастьян пожал плечами с равнодушным лицом: — Мне не нравится её настрой, но вряд ли женщина-жнец с серпами в качестве оружия сможет мне как-то навредить. — Остальную часть разговора мы проигнорируем, да?       Я подняла вызывающий взгляд: «ну давай, подъебни меня». Хотя на самом деле надеялась, что он просто отмахнется от этой темы. — Это не имеет никакого значения. У нас с вами контракт: вы попадаете домой, я получаю душу юного господина. Или вы уже передумали?       Даже у демона есть ко мне какое-никакое сострадание: честно признался, что ему насрать. — Чушь. Лучше синица в руках, чем...       Я неопределённо махнула рукой. Другая перспектива определённо не была «журавлём в небе». — Чем дохлый голубь на дороге, ага.       Вот и всё. Разговор закончен, отношения выяснены. Я опустила взгляд вниз, почувствовав, что сейчас, немного отпустив произошедшее ночью, снова способна обрабатывать информацию.       Не способна. Буквы не складывались в слова и скакали перед глазами. У меня инсульт? — Что-то мне нехорошо... — пробормотала я, перелистывая страницы.       Себастьян посмеялся в кулак. — Вы взяли книгу на французском. И всё же я советую вам поздороваться с леди Элизабет. Если вы её проигнорируете, она может неправильно это понять.       Я самый несчастный человек на свете. Надо мной издеваются жнецы, демоны, сама судьба и даже случайно взятая книга из библиотеки.