Нарния или Англия?

      Лиза, разумеется, не обратила никакого внимания на звуки: наверняка решила, что это Аня.       Разумеется, она не обратила никакого внимания и на то, что звуки в коридоре были совсем не теми, которые должна была издавать Аня: Аня по-другому наступала на пол. Звук от неё был не таким тяжёлым и медленным, какой исходил из коридора сейчас. И у неё не было свойства возиться у входа слишком долго: он мог поспорить, будь это она — сразу бы влетела в комнату с новостями.       В эту секунду он пожалел, что не рылся все эти несколько дней в квартире в поисках пистолета; что позволил ему просто пропасть, просто... выскользнуть из его рук в тот момент, когда Аня по ним ударила, даже.       Мимо, в ту комнату, в которую Сиэль даже ни разу не заходил, проходила незнакомая ему женщина, но, увидев боковым взглядом его и Лизу, остановилась на полпути. Она была одета даже более по-странному современно, чем Аня в её юбке, доходившей всего лишь до колена, и колготках телесного цвета, или Лиза в бесформенных синих штанах из непонятной ткани: у неё была обтягивающая юбка и... накрахмаленная белая рубашка.       Нелепое сочетание женского и мужского. Какими ещё модными изысками его удивит эта эпоха?       Лиза при виде этой женщины поперхнулась воздухом. Дальше Сиэль ничего не понял и был очень этим недоволен: хотелось бы знать, о чём она так переговаривалась с матерью Ани. — Тёть Вик... — Лиза закашлялась, но это не помешало ей, задыхаясь, через слёзы протараторить вопрос, словно боясь, что женщина заговорит раньше неё, — У вас работа сегодня пораньше закончилась? — Привет, Лиза...       Она перекидывала взгляд с неё на него с растерянными круглыми глазами. На него, естественно, смотрела она дольше и внимательнее, будто от этого ей должно было стать яснее, кто он такой и что здесь делает.       Сиэль притворился, что он каменная статуя. Милая каменная статуя мальчика. Ему оставалось только надеяться на то, что Лиза сама решит возникшую проблему!..       И как он только сам так расслабился, что не догадался уйти в спальню, ещё когда ключ поворачивался в дверном замке?! — А где Аня? — А она в магазин отошла, за эклерами. А что, она вам нужна? — Да ничего. Просто она вроде как... болела. — Ну-у-у...       Лиза пожала плечами как будто бы равнодушно, и вид у неё не был сейчас такой, будто вся маскировка Ани сейчас была на грани разрушения.       Сиэль чувствовал себя идиотом. Он позволил этому случиться. Это случилось, потому что он позволил себе ввязаться в этот разговор и слишком отвлёкся на какую-то чепуху. Романтика! Женитьба! Он никогда больше не хотел разговаривать с этой Лизой. — Не знаю, наверное, ей сегодня лучше стало? А вообще я не понимаю, как можно чай без эклеров пить. Я бы сама сходила купить, но Аня начала доказывать, что она хозяйка и должна сама об этом позаботиться. — Понятно. Ну, — женщина отвернулась, чтобы залезть в свою сумочку, висевшую на руке, — Я зашла за кое-какими документами, сейчас уйду обратно на работу. Развлекайтесь тут...       Мать Ани ещё раз выразительно посмотрела на Сиэля. — Только не слишком сильно.       Никто не стал останавливать её от того, чтобы уйти прочь.       Повисла неловкая тишина.       Сиэль никогда не ощущал себя так унизительно от того, что сидел весь как на иголках — его беспокоил тот факт, как же сильно его всё происходящее беспокоит. Было в каком-то смысле унизительно бояться обычной женщины из среднего класса; странно и непривычно было чувствовать, что от неё зависит твоя жизнь.       Более того, он не знал и не мог знать, о чём они с Лизой говорили. Как она оправдала его присутствие в квартире? Будут ли у него или у Ани теперь проблемы? Он пожалел о том, что так и не успел начать учить русский язык, как поспорил о том с Аней...       Прервал напряжённое молчание очередной щелчок в двери, и по шагам в коридоре, по звуку быстро и нервно снимаемого пальто Сиэль убедился в том, что теперь-то это точно Аня вернулась домой. Наконец. Он уже думал, что покроется здесь в свои тринадцать лет седыми волосами с двумя незнакомыми ему женщинами.       Она забежала на кухню и сразу на Сиэля никакого внимания не обратила, но лицо у неё было такое, будто принесла она пренеприятные новости с собой; Аня схватила Лизу за плечи и что-то быстро затараторила (Сиэль даже понятия не имел, что она так умеет): — Мама дома что ли?       Лиза заторможенно кивнула. — Господи, одна новость хуже другой... — А что за плохая новость? — Да погоди ты! Что ты ей сказала? — Что ты ушла в магазин за эклерами. — А про Сиэля? — Она ничего не спрашивала...       Аня замолчала и посмотрела на Лизу так, будто она сказала, что небо зелёное. — Ну чего? Твоя мама — не очень любопытный человек, знаешь ли, я не вру! Помнишь тот случай с дачей?       Аня нахмурилась и мимолётно посмотрела на Сиэля. Он не прерывал их разговор: отчего-то её излишняя возбуждённость и встревоженность подсказывали ему, что вмешиваться в происходящее в данную минуту ему не надо. Даже если его самого нехорошо взбудораживает тот факт, что он ничего не понимает из их разговора: говорят ли о нём или о её матери? Или, может быть, о Себастьяне? — Я и не думала, что ты врала...       Она прикусила губу, ровно секунду принимая решение: резко развернулась и вышла из кухни.       Теперь приглушённые голоса доносились из спальни её матери: Сиэль мог судить о том, насколько всё плохо, только по тому, что никто из них не кричал и не срывался. Голос Ани из-за стенки вообще звучал ужасающе ровно по сравнению с тем, как она только что разговаривала со своей подругой — вот таким тоном уже обычно в панике сообщают что-то вроде: «корабль, на котором мы сейчас находимся, тонет».       Через пару минут она вернулась обратно и снова обратилась к Лизе. — Иди домой сразу же, как уйдёт моя мать. — Что? Почему? — воскликнула она, резко выпрямляясь за столом. — У меня появились срочные дела.       Аня скрестила руки и глубоко нахмурилась; Сиэль никогда не видел, чтобы она хмурилась так сильно. И ему не нравилось, что он увидел это после того, как она должна была узнать, что произошло с Себастьяном. И что он до сих пор не получает никаких объяснений, и обращается она с ним сейчас так, будто он всего лишь предмет мебели на её кухне.       Теперь уже Лиза кинула встревоженный взгляд на Сиэля. Чёрт возьми, о чём они сейчас говорят?! — Я бы предпочёл знать, о чём вы сейчас разговариваете. — Нам неудобно. Я тебе отдельно всё расскажу, — отрезала Аня холодно.       В этот момент ему показалось, что он сходит с ума, потому что вместо раздражения на очевидное неуважение он почувствовал, как её тревога смутно (потому что он пока не знал, в чём дело) переходит к нему: Аня и раньше могла стать такой жёсткой только в моменты, когда искренне считала, что дело настолько срочное, что не терпит никаких попыток её оспорить. И, он ненавидел это признавать, она не всегда была неправа в своих выводах... — Что-то случилось с Сиэлем? — спросила Лиза, тоже начавшая заражаться этим чувством.       Вот и его напрямую упомянули, кажется... — Всё случилось, — немедленно огрызнулась Аня в ответ, — Я не в настроении... Я тебе потом расскажу. — Ладно... Ну то есть ты что-то узнала? — Да.       Аня поставила уже успевший остыть чайник и рухнула за стол подальше и от Сиэля, и от Лизы; забарабанила пальцами по деревянной необработанной поверхности, обвела силуэт давно засохшего пятна.       Сиэль снова попытался пробиться через её мрачное молчание, но стоило ему открыть рот, как Аня почти прошипела: — Молчи. Моя мать думает, что ты новый ученик в нашей школе, и если она поймёт, что ты ни слова не говоришь на русском, у неё появятся вопросы.       Нет, он точно сходил с ума: вместо того, чтобы подумать, как решить возникшую дилемму — есть невыносимое желание задать великое множество вопросов, но нет возможности разговаривать открыто, он просто решил не раздражать её дальше. Куда, чёрт возьми, делась его опустошающая ярость на неё? Неужели так легко испарилась даже от маленькой надежды на то, что Аня сейчас расскажет, что произошло с Себастьяном и как (и в какие промежутки времени) его можно будет вернуть? Что его еженочные кошмары наконец обратно угаснут, и он, как обычно с ним и бывает, просто перестанет видеть сны?       А может потому, что слишком обрадовался тому, что его наконец-таки лишат утомительных сплетен о нём и Ане.       Ну, до конца его от них не избавили. Каждый раз, как Аня отворачивалась или смотрела в сторону, Лиза кидала в его сторону двусмысленные взгляды, играла с бровями и кивала в её сторону, вызывая у Сиэля жгучее желание закатить глаза, подойти к окну и больше не видеть эту надоедливую девчонку, пока она не уйдёт. В сочетании с нарастающим смятением по поводу того, что такого Аня не может сказать ему прямо здесь сейчас, что очевидным для всех образом мучает его, появлялось ещё и желание сказать что-нибудь как минимум язвительное.       Она налила себе чай и безрадостно пила из совершенно дурацкой, по его мнению, чашки. По его мнению здесь вообще все чашки были полной безвкусицей.       Иногда Лиза тоже пыталась завести с ней разговор, но ей отвечали совершенно унылым, упавшим голосом, и тогда на несколько минут снова воцарялось молчание. — Ань, всё, я пошла обратно, вернусь поздно сегодня! — Ага, пока.       Как только хлопнула входная дверь, она бросила тяжёлый взгляд на Лизу. Сиэль не понимал, что это значит, до тех пор, пока Лиза с, очевидно, ворчанием не начала суетливо собираться на выход.       В коридоре она ещё что-то ей крикнула, но Аня ничего не ответила, и Лиза ушла.       Она не заспешила заговорить, когда их осталось только двое. Он на секунду засомневался, что хочет знать, что у неё сейчас на уме: она окончательно перестала на него смотреть, обняла себя и начала раскачиваться на стуле.       Как быстро у Сиэля из головы вышло, что он в чём-то её подозревал: сейчас она не выглядела для него оступившейся предательницей, лихорадочно пытающейся загладить перед ним вину. Сейчас у неё явно были проблемы с тем, чтобы сказать ему, что произошло во время их кратковременной разлуки, и, подумал он, это бы не имело никакого смысла, будь у неё на самом деле замысел. Он взаправду позволил кошмарам и болезням повлиять на свой разум и перестать рационально думать...       А у неё всегда была проблема с тем, чтобы сказать неприятную правду. Сколько секретов она хранила до сегодняшнего дня — но не собирается же она и сегодня соврать, глядя ему в глаза?..       В этот раз он сразу поймёт, если что-то в её словах будет не так. Он надеялся, что она тоже это понимала. — Как ты сегодня себя чувствуешь? — отвлечённо спросила Аня, разглядывая старые деревянные шкафчики для посуды так, будто на них узоры какие вырезаны.       Сиэль проследил за её взглядом — совершенно обычные шкафчики, даже паука на них не сидит. — Приемлемо.       Она прикрыла глаза и на секунду перестала дышать. Раздражена. Вероятно, уже не выдерживает веса происходящего. Вероятно, ждёт от него подвоха тоже.       Плохой из него напарник. — Я знала, что надо спросить точнее. Температура? Трудности с дыханием? — Всё нормально, — повторил Сиэль, — Я ждал от тебя отчёта, а не требований предоставить его. — Я всё...       Аня прервалась и закрыла лицо руками.       Возможно, она просто ничего не узнала и боится это сказать, успокоил себя Сиэль. Аня бывает драматичной. — Я всё расскажу. Я всё расскажу. Но сначала... я думаю, нам стоит пойти и купить новой одежды. Ну, в которой ты будешь спать.       Это точно не сулило ему хороших новостей. Аня не стала бы даже думать о том, чтобы позаботиться о его гардеробе, если бы знала, где находится Себастьян, который мог бы сделать это за неё. Тот факт, что она берёт на себя задачи под его ответственностью...        У Сиэля пересохло в горле, но он до сих пор так и не показал ей, что находится на грани помрачнения разума от неопределённости. — Аня, что ты узнала в музее?       Она опустила взгляд. — Ничего не узнала.       Она не поняла, что он поймёт. А, может быть, правда слишком большая, чтобы не попытаться соврать в любом случае.       Стоило хотя бы посмотреть ему в глаза вместо того, чтобы стыдливо смотреть в пол: может, тогда бы он купился. — Я терпеть не могу, когда мне врут.       Аня снова закрыла лицом руками. Он не стал её торопить: прекрасно знал, что тисками только дольше придётся вытаскивать из неё всю информацию.       Но вот прошла минута, вторая... Она перестала двигаться. У него было ощущение, словно она сейчас пытается стать маленькой и незаметной, чтобы Сиэль о ней забыл. Как ребёнок маленький; его собственное воркование с ней начинало лишать его всякого терпения. — Прекрати прятаться. Тебе придётся рано или поздно всё рассказать.       Аня наконец явила ему своё лицо, теперь заплаканное: скрываясь от него, она тихо и неподвижно заплакала.       За секунду до того, как она начала говорить, Сиэль и сам всё уже понял. — Извини... Я не знала. Беатрис обманула нас.       В комнате постепенно начинало не хватать воздуха, а сам Сиэль чувствовал, что не может оторвать от Ани взгляда; его словно приклеили к ней, пока он ждал, что она объяснит, что имеет в виду. Как она их обманула? В чём? — Демоны не могут перемещаться из одного мира в другой.       Он выдохнул, почти расслабляясь после этих слов. Аня действительно была чересчур драматична. Как он позволил себе заразиться этим? — Значит, мне нужно просто посмотреть это... аниме?.. и вернуться в свой мир... — Сиэль, порталы — ловушки для демонов. Они их убивают и закрывают переход в другой мир.       Сначала он не понял, что она сказала. Он прокрутил эти слова в своей голове несколько раз, словно они не были сказаны на английском, словно это был набор звуков... — Ты не сможешь вернуться к себе домой.       Потом в ушах зазвенело.       Он знал, что Беатрис нельзя было доверять — у неё на руках было слишком много карт, она была слишком скользкой. Но он просто... не имел возможности не поступить так, как он поступил в итоге, даже заранее подозревая, чем это всё обернётся! Он не думал, что её ловушка станет нечто совершенно для него необратимым... — Сиэль, извини меня, пожалуйста. Извини. Она намекала мне раньше, я должна была догадаться!       Сиэль не мог ничего ответить ей. Он опустил взгляд вниз, чувствуя, что и смотреть на неё больше не мог; он вообще больше ничего не мог видеть.       Он ничего не хотел видеть.       Как?       Почему?       За что?!       Сейчас он потерял волю к тому, чтобы контролировать себя. Сиэль тупым взглядом уставился в пустоту, и для него бы это не имело сейчас никакого значения, если бы это не имело значения для Анны: она придвинулась к нему — стул противно заскрипел под ней; наклонилась, чтобы взглянуть в его глаз, и осторожно позвала его: — Сиэль?       ... — Сиэль, ты пугаешь меня, в прошлый раз ты так напал на меня с пистолетом. Скажи что-нибудь.       ... — Сиэль, всё будет в порядке. Я обещаю тебе. Я гарантирую.       Она продолжала смотреть на него, пока в её глазах не появились слёзы. — Сиэль, помнишь, я говорила тебе, что мне хочется, чтобы ты жил подольше? Я всё сделаю. Может быть, ты никогда не будешь счастлив... Но я сделаю всё, чтобы тебе больше не снились эти кошмары.       Что за бессмыслицу она сейчас ему говорит? Аня словно разговаривала с другим человеком, заглядывая при этом ему в душу.       Он не чувствовал, что эти обещания адресованы ему. А если даже так — она врёт. Все люди врут.       Она сама не знает, что рано или поздно уйдёт от него и оставит одного. Ей, в конце концов, нечего забирать у него — его чёрная душа ей ни к чему. — Я люблю тебя.       Отвратительная ложь. Он терпеть ложь не может. — Ну посмотри на меня, пожалуйста. Сиэль, скажи хоть что-нибудь.       Её голос дрожал. — Может, мне тебя потрогать? А? Ты же не любишь, когда тебя трогают. Ты придёшь в себя, если я потрогаю тебя?       Она невесомо коснулась его плеча. От прикосновений правда становилось неприятно — и сейчас, когда она упомянула об этом, он действительно ощутил желание столкнуть с себя её ладонь. Это было первое, что он сейчас вообще ощутил не как сквозь толстую пелену, и это ощущение быстро стало мучительным: тело всё ещё его не слушалось. Сиэль лишь поднял взгляд, чтобы со всем своим неудовольствием посмотреть на её руку.       Анну, кажется, это только побудило действовать дальше: она вытянула к нему и вторую руку и, скрипнув стулом ещё раз, обняла Сиэля за плечи и уткнулась ему в шею.       Что она делает?! Как ей вообще пришло в голову обнять его?       Тепло её рваного дыхания и горячая влага, скатывающаяся по его шее, заставили его прийти в себя. Это было отвратительно — сначала он слабо оттолкнул её от себя (слишком слабо — она даже не почувствовала) и сразу после этого заколебался — она что, только что специально это всё сделала, чтобы он пришёл в чувства?       От этого ему (что не имело для него никакого смысла) захотелось остаться в этих объятиях ещё на пару секунд.       Но потом он всё же взял её за плечи и отодвинул от себя. — Больше так не делай, — пробубнил он на грани членораздельности слов.       Она бледно улыбнулась и подскочила со стула. — Чай тебе налить?       В ушах зазвенело «Этого не будет», произнесённое за этим же столом какой-то час назад. Ему хотелось что-нибудь разбить. Он действительно не настолько глуп, чтобы совершить самоубийство, даже если это всё окажется правдой.       А если это окажется неправдой? Что, если Аня что-то недопоняла? Ему нужно проверить все возможности досконально, ему нужно будет самому в этот музей сходить. А пока... — Ты, кажется, говорила, что собиралась одежду для меня купить... — Нет, Сиэль, я думаю, сегодня тебе стоит отдохнуть и завершить своё лечение, а завтра мы пойдём и купим тебе нормальную одежду, — почти весело прощебетала Аня, пока снова ставила чайник. — У тебя ужасный чай.       Она пожала плечами равнодушно. — Я могу постараться попозже найти что-нибудь получше. А может, дело в том, как я завариваю...       Она серьёзно думает, что он останется здесь навсегда и всегда теперь будет пить именно её чай.       Сиэль задумался об этом «навсегда» — и ему стало невыносимо. В какой именно момент она решит его покинуть — в лучшем случае просто покинуть? Сколько ему придётся мучиться и ждать этого момента?       Уже начинавший свистеть чайник был заранее выключен. — Так ты будешь этот ужасный чай или нет? — Обойдусь водой.       Интересно, серьёзна ли она была, произнося эти слова — «Я люблю тебя»? И это после того, как он в лихорадке бредил и умолял её не уходить? После того, как ей пришлось отбирать у него пистолет?       А может ли такой человек уйти от него? Такой безрассудный, как она, — который стерпит его жалкое состояние и его попытку убийства?       Что вообще ей сейчас движет, когда она может просто выбросить его на улицу и остаться с тем, чего она столько месяцев хотела больше всего и наконец получила — со своим собственным, безопасным, понятным и родным миром?       Мысль о том, что она действительно предана ему, казалась ему чем-то нереальным, несмотря на то, что доказательств становилось тем больше, чем больше времени он проводил рядом с ней.       Интересно, всегда ли она была такой безумной?