Полёт в никуда

Крепко прижимая её к груди, он не мешал ей выплакаться. Тонкие плечи под его руками содрогались от охвативших её рыданий. Уткнувшись лицом в мягкие волосы, Робин вдыхал их аромат, и ему хотелось так же впитать в себя боль Реджины. Ему было безразлично то, какую, наверное, странную картину они представляли с точки зрения окружающих. Все его существо, все его мысли были поглощены этой женщиной. Она была так дорога ему. Локсли восхищался силой её характера, её красотой. Её успехами, той карьерой, которую она самостоятельно сделала. А теперь эта новая уязвимость пробудила в нём новые чувства — его страсть поднялась на поверхность, а внутри родилось безудержное желание обладать ею и защищать её. Он мог убить любого, кто попытался бы причинить ей боль. Мужчина продолжал держать брюнетку в объятиях и после того, как слезы иссякли. И оставались только сухие всхлипывания. Что бы теперь ни говорилось и ни делалось, инициатива будет исходить от неё. Лиловый цвет небес превратился в темно-синий, затем постепенно перешел в чёрный, а они по-прежнему сидели, прижимаясь друг к другу. Когда Миллс, наконец, подняла голову, то отвернулась, пытаясь вытереть испачканные тушью щёки и пригладить волосы. Локсли никак не стал комментировать её попытку привести себя в порядок и заверять её, будто она прекрасно выглядит. Она казалась ему прекрасной, несмотря на свой взъерошенный вид, но он почувствовал, что женщина не захочет выслушивать подобные заверения. Сейчас она будет испытывать неловкость, стесняться его из-за того, что в его присутствии утратила самоконтроль. Он отпустит поводья. Пусть она сама наметит курс и задаст темп. — Не прогуляешься со мной? — спросила она. Конгрессмен встал и подал ей руку, брюнетка приняла её, но, сделав несколько шагов, отпустила. Робин не стал пытаться снова подать ей руку, хотя ему очень хотелось обхватить её символическим защищающим жестом. Они шли медленно, не разговаривая, время от времени останавливаясь у витрин магазинов, когда что-то привлекало её внимание. Общение осуществлялось только с помощью мимолетных улыбок, тихих вздохов, волнующих взглядов. Он не имел ни малейшего представления, долго ли они шли и далеко ли ушли. Это не имело значения. Мужчина немного удивился, когда Миллс остановилась и, посмотрев на него, спросила: — Хочешь есть? — Немного, — с улыбкой ответил он. — А ты? — Да. — Буду рад накормить тебя обедом. — Где? — Где хочешь. — Хорошо. Мимо первого попавшегося им на пути ресторана они прошли, так как он оказался слишком многолюдным и шумным. В меню второго были только холодные сэндвичи, а Реджина призналась, что слишком проголодалась и этого ей будет недостаточно. Третий показался им идеальным. Это был типично французский ресторанчик — с клетчатой скатертью, неярким светом свечей, и на каждом столе стояла маленькая вазочка с одинокой маргариткой. Терраса на тротуаре, где обедали в дневное время, уже закрылась на ночь, но в помещении с низким потолком царила атмосфера сердечности и интимности. Как только официант подвел их к столику, Миллс спросила: — Можно мне отлучиться на минутку? — Конечно. Конгрессмен не садился до тех пор, пока она не скрылась в узком затененном проходе, ведущем на задворки ресторана. Когда брюнетка вернулась к столу, он отметил, что она умылась, причесалась и подкрасила губы помадой. Он не прикоснулся к ней, пододвигая стул. Принимаясь за хрустящий хлебец, она заметила: — А я и не знала, что ты говоришь по-французски. Локсли скромно улыбнулся. — Да, это одно из моих многочисленных достоинств. — Что ты сказал ему? — Официанту? — Нет, тому человеку, который преследовал меня. Его на мгновение отвлек её язык, пробежавший по губам, чтобы собрать хлебные крошки, и он с трудом смог припомнить, о чём она спросила. — A-а… это… Ну такого не найдешь ни в одном словаре, — усмехнулся Робин. — Ты уже решила, что хочешь поесть? — спросил он, открывая потрепанное меню. — Предоставлю тебе право заказать. Обожаю курицу в вине. — Тогда тебе повезло — она здесь есть, — сказал он, показывая на меню. — Курица в вине. Салат? — Она кивнула. — Суп? — Пожалуй, нет. Подошел официант. Если даже его смокинг немного залоснился, а манжеты слегка потрепались, они не обратили на это внимания, когда конгрессмен делал заказ. По правде говоря, ни один из них не мог позже вспомнить, как тот выглядел, поскольку смотрели они только друг на друга. — Хочешь выпить? — спросил мужчина. — Нет. Только кофе после обеда. — Хорошо. — Робин опёрся локтями на стол и положил подбородок на кулаки. Миллс бросила взгляд через занавешенные окна на постоянный поток транспорта на бульваре и спросила: — Как ты догадался, где меня найти? Как жаль, что она не смотрит на него. Голос её кажется таким отчужденным, а её уныние просто убивает его. — Я встретил в холле Мэри-Маргарет и Дэвида Нолана. Они рассказали мне, о чём говорили с тобой. Тогда я подумал, что тебе, возможно, понадобится… чтобы кто-то был рядом. Когда я зашел в кабинет, где они тебя оставили, тебя там уже не было. Я как безумный бросился за тобой и увидел тебя мельком вдали, но твои длинные ноги способны развивать огромную скорость. Попытка пошутить удалась, и она со смехом повернула голову, чтобы снова посмотреть на него. — Во всяком случае, — продолжал он, приободренный, — я просто шёл за тобой, чтобы удостовериться, что всё в порядке, но когда увидел этого наглеца, пристающего к тебе, то вмешался. — Ты подоспел как раз вовремя. — Надеюсь, ты отказывала ему не из скромности. Или я нарушил намечающийся роман? — Первая попытка пошутить сработала, так что он сделал ещё одну попытку. Она тоже удалась. Реджина снова засмеялась, и он увидел значительную разницу в её состоянии — она начала расслабляться. К тому времени, когда подали салаты, они уже непринужденно болтали, хотя не касались того, что привело их в Париж и в это маленькое кафе. — Он почувствует себя оскорбленным, если мы не выпьем вина к обеду. Это, знаешь ли, Париж, — перегнувшись через стол, с заговорщическим видом прошептал Робин. — Осторожно, ты пачкаешь галстук салатной заправкой. Он поспешно опустил глаза. — Ой! Прошу прощения. — Убрав с галстука каплю уксуса с маслом, он слизнул его с кончика пальца. — А всё-таки как насчет вина? Бросив взгляд в сторону слоняющегося поблизости с ожидающим видом официанта, брюнетка заподозрила, что он прекрасно понимает их английскую речь. — Что ж, — поколебавшись, сказала она, — раз ты считаешь, что он обидится, если мы не… Воспользовавшись ее нерешительностью, Локсли подал знак официанту. Не успел Робин поднять руку, как тот очутился у их столика. Распоряжение было отдано и принято по-французски. Реджина сидела и озадаченно смотрела на них. Официант поспешно отправился в служебное помещение ресторана и невероятно быстро вернулся. Он нёс на подносе охлажденный графин белого вина. — Это фирменное вино. Гарантировано превосходное качество. Во всяком случае, он так утверждает, — проинформировал женщину конгрессмен. Он изобразил весь ритуал дегустации, с комическим видом перекатывая вино по рту, словно зубной эликсир, и закатывая глаза. Официант пытался делать вид, будто ужасается, но представление так позабавило его, что он посмотрел на брюнетку и улыбнулся, словно оба они покровительствовали своенравному эксцентрику. Робин громко сглотнул. — Чудесно! Великолепно! — воскликнул он и жестом приказал официанту наполнить им бокалы, что тот и сделал, затем отошёл, оставив графин на столе. — О, Робин! Я только что вспомнила про конгрессмена Голда. Что ты сказал ему? — Я сказал, что у меня нарушился суточный ритм организма из-за перелёта через несколько часовых поясов, принёс и твои извинения. — Спасибо. Еда была восхитительная. Цыплёнок — само совершенство, то же самое можно было сказать о маленьких белых картофелинах, зелёном горошке и крошечных морковках. Как только Локсли отодвинул их пустые тарелки, официант принес стаканы-парфе с шоколадным муссом со взбитыми сливками и шоколадными стружками сверху. Они принялись за лакомство, а когда брюнетка смогла съесть только половину сытного десерта, Локсли доел за неё, ворча по поводу того, что она съела все взбитые сливки. Графин с вином опустел, и они сидели, обмякшие и довольные, над чашками кофе. Блюдца убрал почтительный помощник официанта. Когда на столе между ними остались только потрескивающая свеча и поникшая маргаритка, Реджина поняла, что пришло время для разговора. — Робин, — медленно начала она. — Я знаю, что ты никогда не спросишь, но ты, наверное, хочешь знать, что я чувствую. — Ты права в обоих случаях. Я никогда не спросил бы. Тебе самой решать — скажешь ли ты мне или нет. А мое дело быть рядом на случай, если я понадоблюсь тебе. Миллс подняла на него полные слёз глаза и проговорила восхитительно и опасно дрожащими губами: — Ты очень нужен мне. — Я у тебя есть. — Ему захотелось протянуть руки через стол и обхватить её ладони своими, но он не позволил себе сделать это, когда увидел, как она сцепила руки, положив их на краешек стола. — Не знаю, будет ли иметь смысл то, что я тебе сейчас скажу. Я не разобралась со своими мыслями, так что, возможно, буду говорить бессвязно. — Не возражаю. Реджина издала тяжелый, прерывистый вздох. — Наверное, я не очень хороший человек. Сегодня я чуть не заболела от разочарования. Но сердечная боль, которую я испытала оттого, что Даниэла не было среди этих солдат, была не из-за него, а из-за меня. Она откинулась на спинку стула и принялась перебирать край свешивающейся со стола скатерти, переплетая её между пальцами. — Единственное, что я почувствовала, узнав, что его нет среди этих двадцати шести, — что мои муки не закончились. Его не только нет среди живых, но я по-прежнему не знаю, нет ли его среди погибших. Я никуда не продвинулась, но осталась на прежнем месте. Брюнетка на мгновение подняла глаза, по-видимому, для того, чтобы удостовериться, слушает ли мужчина. У неё не было необходимости беспокоиться — он внимал каждому её слову. — А затем, когда в зал вошли эти несчастные и посмотрели на нас так смело и так… настороженно, я увидела себя со стороны и поняла, насколько я эгоистична, ведь правда? Весь день мы слушали, как эти люди подробно рассказывали нам о пережитом и все время подчеркивали, что жили так, как должны были жить, делая все необходимое для выживания. Мне кажется, это касается каждого аспекта жизни, не так ли? Миллс не ждала ответа на свой вопрос, Локсли и не ответил. Она бросила на него мимолетный взгляд и облизала губы, прежде чем продолжить. — Я хочу сказать, что эти вернувшиеся солдаты утверждали, что знают американских военных, которые не очень-то хотят возвращаться домой. Что, если и Даниэл живет там своей жизнью и не хочет уезжать, приспособившись ко всему? Может, у него есть женщина и дети. Может, он живет с ней уже много лет. Она, а не я может считаться его настоящей женой... Сегодня мне открылась неоспоримая правда о себе, особенно после того, как я увидела Мэри-Маргарет и Дэвида вместе. В действительности я тоскую не по мужу. Вполне возможно, что он давно умер. Во всяком случае, если и не официально, для меня он мёртв уже много лет. Чего мне не хватает, так это определенности. Если бы не Колтер, которого я когда-то очень любила, я, возможно, предпочла бы много лет жить в одиночестве. Или же, если бы мне сообщили о его смерти, я, вероятно, предпочла бы снова выйти замуж. Но получилось так, что у меня нет выбора... Я привыкла к тому факту, что я, возможно, вдова, но не могу смириться с тем, что до сих пор точно не знаю. Можно сказать, что судьба обокрала меня, лишив возможности выбора своей дальнейшей жизни. — Реджина посмотрела на конгрессмена, и в её глазах была мольба о понимании. — Но у меня есть своя жизнь, и я не хочу потратить ее впустую. Они надолго замолчали. Как всегда, внимательный официант не приближался к их столику. Что-то во взгляде этого мужчины на женщину, в её манере смотреть ему в глаза, в том, как они, похоже, забыли об окружающем, мешало ему к ним подойти и заставляло держаться на почтительном расстоянии. В конце концов, напряженное молчание было нарушено, и нарушил его Робин: — Ты не права, Реджи. В твоих словах много здравого смысла, но ты определенно имеешь право на несколько эгоистических мыслей. У тебя есть одна редкая добродетель, которую ты в себе не замечаешь. Она подняла голову и встретила его пылающий взгляд. — Какая же? — Ты абсолютно честна с собой, а сейчас и со мной. Мало кто из нас захочет признаться в своих недостатках, мы их даже не замечаем в себе. А ты признаешься в эгоизме, которого я в тебе не вижу, в то время как по-настоящему эгоистичный человек никогда не признает себя таковым. — Ты так говоришь для того, чтобы сделать мне приятное, чтобы избавить меня от чувства вины? — Нет. — Ты уверен? — Да. Я тоже стараюсь быть честным. Миллс вздохнула, и ему показалось, что он почувствовал в этом вздохе облегчение. Она попыталась улыбнуться. — Я всё-таки говорила бессвязно. Локсли оценил её попытку разрядить обстановку и с улыбкой ответил: — Немного. — Я по-прежнему испытываю какие-то двойственные чувства по поводу… всего этого. — Вполне возможно, ты всегда будешь испытывать такие чувства, Реджина. — Да. — В голос брюнетки закрались меланхолические нотки, и она задумчиво посмотрела в окно, затем снова повернулась к нему. — Спасибо тебе за то, что… ты есть. — Я ничего не сделал. — Ты выслушал. — Это немного. — Много. Пытаясь скрыть свою неловкость из-за, как ему казалось, незаслуженной похвалы, Робин спросил: — Пойдем или хочешь что-нибудь ещё? — Нет, спасибо. Они встали, и мужчина оставил пачку французских франков в центре стола. Помахав рукой официанту, он вышел вслед за Миллс за дверь. — А что теперь? — спросил Робин, по-дружески взяв её за руку. — Осмотр достопримечательностей, ночной клуб или домой в постель? Мгновение спустя он почувствовал, что женщина упирается, и, оглянувшись, увидел, что она стоит, словно прикованная к тротуару, в то время как парижане поспешно проходят мимо. Его глаза встретились с её взглядом. Конгрессмен вернулся на два шага назад, остановившись в нескольких дюймах от неё, пытаясь отыскать в её глазах то, что он так отчаянно хотел увидеть. — Реджи? Она не отвела глаз, но они становились все больше, глубже, темнее до тех пор, пока он не утонул в их зеленой глубине. — Я хочу тебя, — прошептала она. — Ты нужен мне целиком и полностью. — Он не слышал её слов, но прочёл их по ее губам. Брюнетка увидела, как он сглотнул, увидела, как подскочил его кадык. Локсли правильно её понял. Он положил руки ей на плечи, приблизился к ней еще на полшага, так что она ощутила прикосновение ткани его одежды. — Ты знаешь… — попытался заговорить мужчина, но слова застряли в пересохшем горле, и ему пришлось предпринять вторую попытку. — Ты знаешь, что я хочу этого больше всего на свете, и позже я возненавижу сам себя, если заставлю тебя передумать. Но, Реджина, ты сейчас чрезвычайно уязвима. Твои эмоции достигли высшей точки. Мы поужинали в интимной обстановке при свете свечей, с вином, к тому же это Париж, самый романтический город в мире. Я не хочу, чтобы ты, вспоминая об этом вечере, думала, будто я воспользовался случаем и использовал в своих интересах твоё настроение. Робин прижал женщину крепче, голос его зазвучал настойчивее, почти задыхаясь: — Ты уверена, милая? Потому что, если мы снимем вместе номер с мало-мальскими удобствами, меня на этот раз уже ничто не остановит. Я хочу, чтобы ты это знала. Ты уверена? Нет, романтика еще жива в Париже! Кое-кто из прохожих даже зааплодировал, когда она встала на цыпочки обхватила ладонями его щеки и нежно поцеловала в губы.

***

Номер, который они сняли, находился в маленьком семейном отеле на одной из боковых улиц, отходящих от бульвара Сен-Жермен. Это было невысокое здание, всего в четыре этажа, причём второй этаж был отведен под гостиные и кухню, которой разрешалось пользоваться постояльцам при соблюдении некоторых условий, о которых излишне подробно рассказали испытывающим нетерпение Робину и Реджине. Их проводили по деревянной лестнице на третий этаж. На каждом этаже было всего по восемь комнат, и располагались они в два ряда, разделенные в центре холлом. Стены были оклеены старомодными обоями и обшиты дубовыми панелями. Надписи в каждом холле представляли собой сделанную со вкусом восточную вязь. Все вокруг выглядело безупречно чистым. Локсли бегло разговаривал с хозяйкой, коротенькой пухлой розовощекой женщиной с роскошными седыми волосами, небрежно собранными на макушке. Конгрессмен перевел их разговор Миллс, сообщив, что им повезло, прежний постоялец съехал чуть ранее сегодня днем. Им предоставили угловую комнату с двумя окнами. Она улыбалась ему, когда они следовали по коридору за хозяйкой с её быстрой и на удивление легкой поступью. Действительно, в углу комнаты перпендикулярно друг другу располагались два окна. Им показали, как открывать наружные ставни, когда окна подняты. Перед ними с гордостью распахнули двери ванной и продемонстрировали, как работают краны, как управляться с насадкой душа в узкой ванне и как пользоваться туалетом и биде. Щеки Реджины вспыхнули от смущения, и она боялась встретиться взглядом с Робином, которого всё это, похоже, позабавило. Удостоверившись, что им не нужно ни дополнительных полотенец, ни одеял, ни вина, ни кофе, хозяйка удалилась, вежливо, но твёрдо отказавшись от предложенных мужчиной чаевых. Пожелав им спокойной ночи, она закрыла за собой дверь. Когда они оказались наедине, их вдруг охватили застенчивость и робость. Они не знали, куда смотреть, что говорить. Их руки, казалось, стали бесполезными. Миллс, наконец, сняла плащ и накинула его на старомодное кресло-качалку, стоявшее в углу комнаты. Лежащие на нём подушечки гармонировали по цвету с подушками из лоскутного шитья, украшавшими кровать, покрытую бежевым синелевым покрывалом. Его бахрома слегка касалась деревянного полированного пола. Брюнетка посторонилась, когда Робин снял свой легкий плащ и положил на противоположную ручку кресла-качалки. В комнате стоял комод, над которым висело овальное зеркало в раме. Реджина подошла к нему и стала всматриваться в своё отражение невидящими глазами, затем сделала вид, будто взбивает волосы. Мужчина стоял у окна, возясь со шпингалетом. В одну и ту же секунду они, не говоря ни слова, повернулись друг к другу. Словно запрограммированные на синхронные движения, двинулись навстречу друг другу и встретились посередине комнаты. Он поднял руку, чтобы погладить её щеку. Услышав робкий стук в дверь, показавшийся им ударом стенобитного орудия, они отпрянули друг от друга. Конгрессмен ринулся к двери и отворил её. Рассыпавшись в извинениях, хозяйка протянула ему букет свежих цветов в фарфоровой вазе. Она поставила цветы этим утром, но не принесла их наверх. Локсли взял букет, поблагодарил её и снова закрыл дверь. Он стоял, неловко держа в руках цветы, словно не зная, что с ними сделать. Вопросительно посмотрел на Реджину. — Какие красивые! — воскликнула она. — Может, поставить их на комод? — Да. — В его голосе прозвучала благодарность за подсказку, и он поспешил поставить их туда, словно ваза жгла ему руки. Затем принялся внимательно рассматривать цветы, будто они были каким-то редкостным шедевром. — Они хорошо здесь смотрятся. — Да, хорошо. Мужчина повернулся и снова посмотрел на неё. — A-а… Не хочешь ли воспользоваться… Может, пойдешь в ванную первой? Миллс бросила взгляд на дверь, ведущую в ванную. — Не уверена, что мне нужно… Я хотела сказать, почему бы тебе не пойти первым? Он улыбнулся натянуто, напряженно, так что его мимолетная улыбка больше походила на какое-то нервное подергивание губ. — Хорошо. Я быстро. Дверь за ним закрылась, и тотчас же Миллс услышала, как из кранов мощной струей потекла вода. Она подумала, для чего ему могло понадобиться столько воды. Женщина в смущении осмотрелась. Что же ей делать? Раздеться? Лечь в постель? Снять с себя все или только частично раздеться? Боже, она сама изумлялась своей глупости. Ей уже тридцать лет, а она не знает, как лечь в постель с мужчиной. Она решила пойти на компромисс и снять только часть одежды. Это вызовет интерес, но не агрессию. С этой мыслью она сбросила туфли и расстегнула пояс. Что делать с ними? В шкаф? Да. Она подошла к узкой дверце и открыла ее, аккуратно поставила туфли на пол, а пояс повесила на крючок за дверью. Что же теперь? Колготки казались ей наименее сексуальной одеждой, какую только можно вообразить. Лучше избавиться от них сейчас, чем беспокоиться позже. Воду в ванной внезапно выключили, и она запаниковала, испугавшись, что он войдет в комнату и увидит, как она неуклюже стаскивает с себя колготки. Она практически сорвала их с ног и смяла в комок. Шарообразная ручка двери ванной громко щёлкнула. Миллс бросила колготки в шкаф и захлопнула дверь как раз в тот момент, когда Робин открыл дверь ванной. Он с интересом посмотрел на неё и сказал: — Готово. Твоя очередь. — Спасибо. — Она подхватила свою сумочку и прошмыгнула мимо него в убежище ванной. Там не было и признака всей той воды, которую он расплескал. Наверное, он вытер её тем мокрым полотенцем, которое висело на держателе для занавески, окружающем ванну. Реджина помыла руки, не испытывая в этом потребности, машинально причесала волосы. Побрызгала духами из крошечного флакончика шею и за ушами. Она пожалела, что так плакала раньше. Глаза всё ещё хранили следы слёз, но с этим ничего нельзя было сделать. Глубоко вздохнув, она покинула ванную, выключив за собой свет. Конгрессмен выключил верхний свет, оставив только неяркую лампу около постели. Постель! Она была разобрана — белоснежные простыни в мягко сияющем свете. Локсли был без сорочки, с босыми ногами. Поскольку его одежды нигде не было видно, она подумала, не увидел ли он снятых ею колготок, когда складывал одежду в шкаф. Она положила сумочку на кресло-качалку поверх своего плаща. Когда она повернулась, он уже стоял рядом. У неё просто дух захватило при виде него. Широкие плечи переходили в мощные мускулы на груди. Ребра туго обтянуты кожей и сужаются к плоскому животу и накаченному прессу. Все это покрыто темными пружинистыми волосами, растущими самым обворожительным узором. Ей это только показалось, или его рука действительно дрожала, когда он протянул её к ней, чтобы погладить её по волосам, заправить их за ухо и опустить руку на плечо? Пока еще сохраняя расстояние между их телами, мужчина наклонился и нежно поцеловал её. Этот поцелуй был мучительно нежным — его губы прижались к её губам, какое-то время оставались неподвижными, затем их губы раскрылись, языки соприкоснулись, переплелись, страсти разгорелись. — Реджи, — проговорил он прямо ей в губы. Руки его блуждали вверх-вниз по её спине. — Я так долго ждал этого и теперь не могу поверить, что это происходит. — Это происходит. — Он прижался к ней. — Робин, — встревоженно сказала она, — я нервничаю. Его ироничный смешок легкой струйкой воздуха защекотал ей ухо. — Я тоже. — Правда? — Да. — Его пальцы вплелись ей в волосы и заставили откинуть голову назад. — Но я хочу тебя, Реджина. Я так хочу тебя. — Его губы снова обхватили её рот во всепоглощающем поцелуе. От его дыхания около её уха у брюнетки по позвоночнику побежали мурашки. Она инстинктивно придвинулась к нему в поисках тепла, и все то одиночество, которое она испытывала в этот день, всю жизнь, испепелилось от его жара. Его руки сомкнулись вокруг неё. Его рот впитывал её дыхание, и она знала, что эти мгновения сохранит в памяти навсегда. Ее страх и беспокойство прошли. Это же Робин. Она хотела этого так же страстно, как и он. Это же не какое-то представление, это совместный опыт. Когда придёт время, она поймет, что нужно делать. Локсли отступил от неё на шаг и, глядя в глаза, потянулся рукой к «молнии» на спинке платья. Нетерпеливые пальцы, наконец, вынули крошечный крючок из петельки, затем мучительно медленно он принялся расстегивать «молнию». Конгрессмен не отводил взгляда от её глаз, и единственными видимыми движениями были вспыхивавшие огоньки желания. Когда застежка «молнии» наконец дошла до конца, он раздвинул обе половинки её платья и стянул с её плеч и рук, освободив их полностью. Робин почти с благоговением свернул платье и положил на скамеечку, стоявшую перед креслом-качалкой. Его глаза выражали величайшую нежность, когда он снова посмотрел на неё, но не на её тело, а в глаза. Руки его ласково прикоснулись к её скулам, и большие пальцы принялись нежно ласкать её влажные губы. Они чуть приоткрылись, и перед ним открылся ряд ослепительно-белых зубов. Мужчина ощутил исходящую от её горла какую-то тихую мурлыкающую вибрацию, когда его пальцы заскользили по её стройной шее к ключицам. Проводя по ней своими чувствительными пальцами, он изумлялся её нежности. Затем его пальцы заскользили своими кончиками вниз по её груди так медленно, что Миллс закрыла глаза, мысленно умоляя его поторопиться, но в то же время, упиваясь каждой секундой. Кончики пальцев гладили округлости ее грудей. Кожа по коже — какое восхитительное ощущение! Но этого недостаточно. Они оба жаждали большего. Его руки сомкнулись вокруг неё, и женщина откинулась на его ладони. Только тогда Локсли позволил себе опустить глаза и посмотреть, чем уже готовы были овладеть его руки. Он расстегнул застежку её бюстгальтера персикового цвета, и покров упал. Его глаза были прикованы к её вздымающейся от желания груди, в то время как он снимал и отбрасывал в сторону бюстгальтер. Миллс ждала, что он снова прикоснется к ней, так что немного удивилась, когда Робин взял её за запястья и закинул её руки себе за голову, обхватив её руками себя за шею. Затем его ладони заскользили вниз по внутренним сторонам рук к подмышкам, скользнули по краям груди и снова за спину, и он крепко прижал её к себе. — Реджи, к тебе так приятно прикасаться, — задыхаясь, пробормотал он. Она уткнулась лицом в изгиб его плеча и томно прижалась к нему всем телом. Жесткие вьющиеся волосы щекотали ей кожу, заставляя трепетать. Конгрессмен снова поцеловал её, и жаркая настойчивость его рта подсказала ей, что он испытывает то же волнующее неистовое желание, что охватило всё её тело, сделав его сверхчувствительным. Его губы заскользили вниз по шее к груди. — Позволь мне попробовать тебя на вкус, Реджи. — Да, Робин, да. Он склонился над ней, а Миллс оперлась на его руку в поисках поддержки. Голова её откинулась назад, а спина выгнулась дугой, когда его губы стали покрывать поцелуями сначала её грудь, затем сомкнулись вокруг одного соска, нежно потянув его. Никогда прежде она не испытывала подобных эротических ощущений. Неужели Робин был единственным мужчиной на свете, знавшим, как использовать свои губы и язык, свой рот в целом, чтобы доставить неописуемое наслаждение? Ей казалось, будто через её тело проходит какая-то нить, соединяющая кончики груди с потайной частью её тела. Как только Локсли коснулся языком её соска, она ощутила это прикосновение где-то в глубине своего чрева. Все её женское естество наполнилось теплом и болезненной жаждой скорейшего утоления. Её пальцы заскользили вверх с его шеи, куда он сам положил их, и вплелись в его густые, цвета поздней пшеницы, волосы. Миллс чувствовала, как её руки опускаются все ниже вместе с его головой по мере того, как он склонялся все ниже, целуя её. Опустившись на колени, Робин принялся поглаживать шелковистую нижнюю юбку такого же персикового цвета, как и бюстгальтер. Он прижался губами к ее животу, дыхание его, проникавшее через ткань, было горячим и влажным. Конгрессмен принялся осторожно стягивать юбку с живота и бедер, и она упала к её ногам пенистой кружевной грудой. Его руки обхватили обнаженную талию, а большие пальцы прижались к пупку. Затем его руки заскользили вокруг к её спине, а рот пришёл на смену большим пальцам и приник к этому небольшому углублению. Он целовал его так, как целовал бы губы. Его ладони были теплыми, когда они скользнули под скудный клочок материи, который представляли собой женские трусики, и легли на изгиб её бедер. Затем трусики последовали за нижней юбкой на пол. Тому, что открылось, мужчина оказал должное внимание и глазами, и руками, и губами, смотря, прикасаясь и целуя. Его язык обжигал кожу живота и бедер, Реджина уже не могла этого выносить и, отчаянно вскрикнув, почувствовала, как ее колени подгибаются, упираясь в его грудь. Он был готов. Поспешно встав, прижал женщину к себе, подхватил под колени и спину, поднял, отнёс к постели и уложил так бережно, как обычно кладут хрупкие предметы. Локсли отстранился от брюнетки только для того, чтобы сбросить с себя одежду. «Молния» его брюк с тихим шорохом расстегнулась. Громко щелкнула застежка. Затем одним быстрым движением брюки и нижнее белье оказались сброшенными, и он предстал перед ней в великолепной наготе, с жадностью глядя на неё. Если бы это был не Робин, подобный голодный, подернутый пеленой взгляд напугал бы её. Но рядом с ним она испытывала такой же голод, сосущий где-то под ложечкой. — Реджина, моя дорогая Реджина — прошептал Локсли, медленно опускаясь на неё и прижимая к себе. Она приняла его вес, приспосабливаясь к нему, и изумилась той точности, с какой их тела подходили друг другу. Он вошел в неё, и резкий вскрик, похожий на крик девственницы, встревожил его. — О боже, Реджи! — обеспокоенно воскликнул мужчина и, обхватив её голову, прижал к своему плечу, словно пытаясь защитить. — Милая, я сделал тебе больно? — Нет, нет, — всхлипывая, произнесла она. — Пожалуйста, Робин. Это изумительно… пожалуйста, Робин… — молила Миллс. И стало твориться волшебство. Её руки сплелись с его руками. Крепко переплетенные пальцы лежали с обеих сторон от её головы на подушке. Бёдра ударялись о бёдра. Животы ритмично соприкасались. Поросшая жёсткими волосами грудь прижималась к мягкой груди. Губы сливались. Души пели. Они обменивались своими сущностями. Потрясенные и ослабевшие, они лежали абсолютно неподвижно, его голова покоилась рядом с её головой на подушке. Прошло немало времени, а они всё не могли насладиться близостью своих сомкнувшихся влажных тел. Его голос, казалось, прозвучал откуда-то издалека, хотя она ощущала движение его губ у своего уха. — Вот для чего я жил, Реджина. Ради этой минуты. Вот для чего я появился на свет. Для того чтобы быть здесь с тобой. Понимаешь? Брюнетка могла только кивнуть. Она понимала, потому что испытывала такие же чувства, но была слишком потрясена испытанным чудом и не могла ничего сказать.