Инстинкт

Благоразумный человек наказывает не потому, что было совершено преступление, но для того, чтобы оно не было совершено впредь: прошедшее нельзя изменить, но будущее можно предотвратить. Платон

      Тихо. На нашей затерянной в глубинах космоса станции, на которую не ступала конечность ни одного инопланетянина уже сотню лет до недавних пор, тихо. Если не включать передачи, в моей каюте не слышно даже шагов в коридоре. Словно даже внутри — вакуум. Я знаю, что в бараках живет большая часть персонала, и там никогда не бывает такой тишины, но мне доступна такая роскошь — отдельная каюта. Привилегия ветерана Иерархии. Как приятно знать, что Зандер содержат в бараке. Как там у них это произносится? Ха-ха?       Из иллюминатора открывается вид на всю верфь. Отсюда можно видеть, как в бледном свете звезды сияет корпус нашего дитя. Это уже — самый прекрасный корабль, который мне доводилось строить. У меня немного детей, но я горжусь ими всеми. И все же… Этот малыш — лучшее в моей жизни. И тем обиднее будет расставаться с ним вот так.       Ну что там еще? Входящий вызов от… Старпома Тьюринг? Это кто такой вообще? Самка что ли? О, духи… — Входите, Тьюринг, — гермодверь распахнулась, и моему взору предстал коротконогий человечек, похожий на яйцо. Очень гладкое, красное и мокрое. Если вспомнить картинки с эмоциями, которые нам показали на инструктаже, можно сделать вывод, что у этой на лице — волнение и страх. Да уж. Ирония. Один из самых лживых народов галактики обладает самой подвижной мимикой. — Тьюринг, не молчите. Доложите, пожалуйста, зачем вы лично ко мне пожаловали? — я уже начал терять терпение, но самка так и стояла на входе, опустив взгляд. Стыд? — Старший лейтенант Ардор, сэр… Мне крайне неприятно… Сообщать… Это. — Вы не отвечаете передо мной, Тьюринг. Почему вы не докладываете вашему начальству? — Сэр. Если я доложу коммандеру Зандер, дипломатический скандал будет неизбежен. — Вы собираетесь скрыть правду от вашего командира? Вы понимаете, Тьюринг, насколько возмутительно это звучит? — я уже чувствовал, как кровь начинает закипать в жилах. Руки Тьюринг задрожали. Духи, меня чуть не стошнило. — Простите меня, сэр… Но это может привести к закрытию проекта… — И тем не менее, Тьюринг, вы смеете самовольно принимать такие решения и делать подобные выводы! Мы сейчас же соберем всех в конференц-зале. И вы выложите все, как есть, — как же трудно было тогда не переходить на крик. Отношение этих пыжаков ко службе и долгу походило на детский каприз. Не могу пожаловаться мамочке — пожалуюсь папочке. — Сэр! Один из ваших подчиненных произвел саботаж.       Я сам не заметил, как встал из-за стола. Инстинктивно глянув на своего ребенка, я представил, как верфь сносит взрывной волной. Время остановилось. — Сэр… Я проводила диагностику систем и, в общем, я… Я заметила расхождение в данных. Даже нет. Просто, все было слишком гладко, обычно всегда есть какие-нибудь неточности… Я проверила отчеты по тесту способности обшивки поглощать внутреннее тепло. Значения не совпадали по нескольким пунктам. Мне пришлось заново произвести все расчеты, самостоятельно. Оказалось, что в отчетах не были отражены явные ошибки. Я пришла к выводу, что кто-то намеренно их подделывает. И была удивлена, что это один из ваших… — Йудус, — я прекрасно знал, кто был ответственен за тесты литиевых радиаторов. Оттого мне было трудно поверить словам, соскальзывающим с языка этого красного яйцеподобного существа. Йудус был моим верным товарищем и в войну, и на верфи. Я не мог вообразить себе, чтобы он, достойнейший гражданин Иерархии, в принципе был способен на подобное. Я доверял ему абсолютно. И тем больнее было сознавать, что какая-то человеческая самка заметила то, что следовало обнаружить мне. — Простите меня, сэр… — Прежде чем выдвигать обвинение, мне нужны факты. Я лично проверю ваши данные. Затем свяжусь с начальством. А далее решим, как поступать. Свободны, Тьюринг.       Где-то на периферии зрения я заметил, как женщина поклонилась мне и вышла. Я не мог оторваться от «Нормандии», словно боялся: стоит только отвернуться — и малыш исчезнет.       Пока было не время спешить с выводами. Зная людей, этот «саботаж» вполне мог быть ловко подстроен таким образом, чтобы выставить нас главными злодеями. Как бы то ни было, нельзя было давать волю ни гневу, ни страху. Сейчас необходимо все выяснить — и наказать по справедливости, если придется.       Я вышел на работу, как обычно. Йудус радостно приветствовал меня на месте. Ничто не выдавало ни его волнения, ни стыда. Это был старый-добрый Йудус, такой же, как и двадцать лет назад.       После смены я сидел допоздна, сравнивая отчеты Йудуса, Тьюринг и собственные потуги. Я даже проверил возможность того, что цифры товарища могли быть кем-либо исправлены. Но, в итоге не оставалось сомнений: Тьюринг оказалась права. Я также не знал, как отнестись к ее поступку. С одной стороны, подобный акт неповиновения начальству был мне глубоко противен. С другой, я видел, что женщина банально пытается защитить свое дитя. Как бы мне ни было трудно это признавать, но вклад Тьюринг как инженера был ощутимым. Если о саботаже станет широко известно общественности — проект свернут безвозвратно. А я могу забыть о том, чтобы когда-либо ступить на верфь снова.       Пора было пообщаться с Йудусом.       Через пару часов станция перейдет на дневной режим. Я знаю, что в это время Йудус уже не спит. В прежние времена мы с ним уже бы травили байки на кампусе, но годы дают о себе знать. Дверь в его каюту открывается — и я вижу старого друга за игрой в «Кепеш Якши». Его невидимый противник молча делает ход, и Йудус уверенно отбивает атаку. — О, Ниреус! Рад видеть тебя, тоже уже не спится? — Да уж, попробуй здесь засни! — ответил я, пытаясь не выдать подозрения в голосе. — Я, наверное, перепробовал все — хоть тресни, а не могу спать больше трех часов. Врачи говорят, это вроде как вредно. А ты чего, дружище? — Йудус, вот скажи мне. Ты любишь «Нормандию»? — Еще бы не любил! Я отдал десятилетия жизни, чтобы додуматься до этих радиаторов! Ты сам знаешь, Ниреус, чего мне рассказывать? — Тогда почему ты осознанно подаешь мне поддельные отчеты?       В ответ молчание. Попался, дружище. — А ты скажи мне, Ниреус. Ты сам «Нормандию» совсем не любишь? Если любишь, то почему позволяешь этим гадам забирать ее у нас из-под носа? Ради Иерархии, Ниреус. Почему ты ничего с этим не делаешь? Нам она не достанется в любом случае. А чем они ее заслужили, вот чем? — Я многое в состоянии понять, Йудус. Мы с тобой сидели в окопах на Шаньси. Мы прикрывали друг другу спины. Мы хоронили своих товарищей. Ты похоронил брата. Я похоронил отца. Мы с тобой наблюдали, как эти — примитивные и наглые варвары — отхватили себе нехилый кусок галактики и уже вовсю скребутся в Совет. То, что наши завоевывали веками, досталось им за десятилетия. Ты видишь сам, Йудус, ты понимаешь, и я понимаю, и все понимают — люди — наши самые опасные враги. Во всей галактике нет существ подлее и более непредсказуемых, чем люди. Ни саларианцы, ни кроганы не сравнятся с ними армией и интеллектом. Но я знаю вот что, Йудус: их нельзя бояться, их нельзя ненавидеть. Им нельзя давать повода усомниться в нашей мудрости и нашем могуществе. То, что ты сотворил, Йудус — у меня слов нет — у этого нет оправдания. Ты готов подорвать авторитет всей Турианской Иерархии. Ты готов подставить весь свой народ — и ради чего? Мести? — Наш народ и наши правители должны пресечь все попытки людей дорваться до власти! Что будет, Ниреус, когда они получат «Нормандию»? Ты думаешь, они удовлетворятся одним кораблем? Они уже отхватили себе добрую часть наших разработок, Ниреус! Веками все народы Цитадели считали, что невозможно построить корабль-невидимку. Все бились над этой технологией — ни у кого не выходило. Веками бились! И только нашим удалось создать рабочий прототип. Не заумным саларианцам, не одаренным мудростью азари, а нашим — трудящимся в поте лица воякам. А тут пришло стадо пыжаков и просто воспользовалось всеми нашими трудами. Тебе самому не обидно, Ниреус? То, что какие-то пыжаки имеют нас, как хотят, а мы должны это великодушно терпеть? Еще по головке их гладить? Они построят тысячи таких кораблей — это ведь не дредноуты. Они не ограничены Фариксенским соглашением, Ниреус. Представь — тысячи кораблей, глубоких разведчиков, во всех наших системах. Представь, на что они будут способны? Любой из них может в любое время сбросить на любую нашу колонию ядерный заряд. Никто не сможет вовремя отреагировать — а уже все наши миры будут стерты с лица галактики. Неужели ты этого не понимаешь? Неужели наши правители этого не понимают? Как у них только ума хватило согласиться на такое? И ради чего? Что могут предложить нам люди? Знания? Ресурсы? Поддержку? Ни-че-го. Если мы подарим им идеальную «Нормандию» — мы потеряем любое преимущество в войне. А дадим бракованную, которая сгорит при первых же испытаниях — и мы лишь плечами пожмем. Эксперимент не удался. И строительство отложат еще на энное количество лет. Достаточное, чтобы наши смогли построить армаду таких кораблей. Можешь говорить что угодно, Ниреус. А я, как никто другой, забочусь о всеобщем благе и процветании Иерархии. Чего не могу сказать о тебе! — Ты отвратителен, Йудус.       Я не мог более оставаться с ним в одном помещении. Это было невыносимо. Даже не оттого, что мой ближайший друг оказался предателем Иерархии. А оттого, что я испытывал к нему сочувствие.       Йудуса повязали и поволокли в карцер. Я видел дрожавшие мандибулы на лице Татума. Я смотрел в лица подчиненных — и не находил ничего, кроме неподдельного ужаса. Чего не хватало — так это эскалации.       Впереди нас ожидала стандартная процедура. Мы сделали все возможное, чтобы люди не могли вмешаться. Формально, мы судили за преступление, совершенное за пределами верфи. Йудуса отправили на Палавен и подвергли публичному наказанию. Подобное происходило так редко, что для любого гражданина Иерархии это было чуть ли не личной трагедией. Я раз за разом прокручивал запись вынесения вердикта:       «Твоя душа неизлечима; ты осмелился повернуться к братьям своим спиной, ты запятнал честь не свою — но всех честных граждан великой Турианской Иерархии, и, забыв о всеобщем благе — предал товарищей ради собственного мнимого величия. Ты опился подлостью, и она настолько пропитала твои внутренности, что вынуть ее можно только с ними вместе; бедняга, ты так отчаянно ищешь смерти — что ж, мы поможем тебе, вылечим, избавим тебя от безумия, из-за которого ты мучаешься и мучишь других; мы предоставим тебе единственное еще доступное тебе благо — смерть».*       И момент казни.       Проходя мимо, я слышал, как в бараках рыдали.       Спортивные площадки были переполнены. Я редко видел столько желающих разбить друг другу лица. И как бы сильно я сам ни страдал, как бы ни страдали другие, я был бесконечно благодарен старпому Тьюринг. Да-да, этой человеческой женщине. Она спасла мое дитя от казни. Наше дитя. Каждый раз сталкиваясь со мной, Тьюринг виновато отводила взгляд и сильнее прижимала к груди свой КПК. Она беспрекословно исполняла любой каприз Зандер. Зандер, хищно сверлившей меня взглядом. И я знал: когда-нибудь наступит день, когда она нам всем припомнит дело о Йудусе, а мы не сможем сказать ей ни одного слова поперек. Над нашими головами угрожающе нависла скала.