L'histoire francaise con un accento italiano

      Флоран Мот – человек, каких тысячи. В нём нет чего-то, что могло бы действительно поразить и заставить кого-то пищать от восторга. У него типичная для француза внешность, типичная работа и самая обычная жизнь, мерное течение которой редко нарушается каким-то грандиозным или хоть мало-мальски значимым событием. Флоран Мот – обычен. И так считал сам Флоран Мот.       Он работал в крупнейшем издательстве Парижа, занимая там пост одного из главных редакторов, и это всего в двадцать семь лет. Через его руки еженедельно проходило неимоверное количество рукописей, чьи авторы жаждали пробиться на книжные полки магазинов и приобрести повсеместную известность. Большинство таких «рождали» свои «шедевры» за несколько дней, и, как правило, всё было до привычной скуки банально: сюжет, характеры главных героев и общий антураж произведения. Флорану было скучно. Он настолько свыкся с мыслью, что путного ничего уже не напишут, а всё самое лучшее – литература прошлых веков, что с первой же строчки понимал, стоит ли очередная стопка бумаги его внимания или нет. Чаще всего – нет. Авторы обрушали на невозмутимого редактора свой праведный гнев, но, увы: слово Мота было решающим в вопросе о публикации того или иного шедевра.       Флоран, наверное, любил свою работу. Наверное. Смущало только отсутствующее в душе чувство заинтересованности и нужности. Возможно, от беспрерывной скуки, которую ничто не разбавляло, возможно, от стабильно растущего ощущения нахождения не в своей тарелке. Пятидневное зависание в просторном кабинете в издательстве и постоянная доработка, дочитка, перекройка сюжета в выходные, вместо личного времяпрепровождения, отложили на молодом лице редактора глубокие тени скорби и вселенских масштабов усталости.       Не было какой-то искры, которая бы позволила жить, а не существовать, дышать полной грудью, а не ощущать нехватку воздуха (и вовсе не из-за загазованности Парижа). Не было чего-то, что заставило бы цепляться за жизнь, а не принимать её как неизбежный факт.       Отношения с девушками – откровенный фарс сумасшедшего сценариста. Ни одна из пассий мсье Мота не задержалась с ним дольше, чем на месяц. Причины все разные, многие из них глупые, но ещё больше действительно не лишены оснований. Ведь такая очевидная нелюбовь к собственной работе и постоянная занятость ею же добили бы логику любого человека. Девушки не понимали, почему Флоран не может сменить место или хотя бы не так сильно погружаться в наскучившую деятельность, а он...       Он тоже не понимал. Какая-то неведомая сила приковала его к этому издательству, заставляя каждый день вставать в семь утра, чтобы к половине девятого быть на рабочем месте в ожидании очередных стопок с рукописями. И каждый такой день заканчивался неизменным разочарованием и грустным осознанием того, что человеческие умы загнулись, а фантазия покрылась плесенью, споры которой выдают один шаблонный сюжет за другим.       Флоран Мот, наверное, был доволен своей жизнью. Всё-таки стабильный заработок, уютная просторная квартира и личный автомобиль. Хоть какое-то ощущение уверенности в завтрашнем дне. О том, что в душе он глубоко несчастен, мужчина старался не думать.       Вся его квартира представляла собой жилище скорее музыканта, чем главного редактора крупнейшего издательства: огромное количество листов, исписанных нотами и стихами, которые аккуратными стопками лежали едва ли не на каждой горизонтальной поверхности, в гостиной стоял чёрный рояль, а рядом – стойка с тремя гитарами. Да, он пытался сочинять музыку, и на его взгляд, – это единственное, что у него получалось хорошо. От осознания того, что эти тексты и музыку свет никогда не увидит, Мот отчаянно загонял себя в состояние депрессии, которое, впрочем, стало обычным.       Флоран Мот любил музыку. А ещё...       Флоран Мот по вечерам любил выходить в тихий сквер с фонтаном недалеко от своего дома. Там всегда было людно, но негромкое, размеренное гудение жизни не раздражало, а скорее дарило покой, который мужчине был просто необходим после очередного негативного выброса в свою сторону от неудавшегося писаки. В уютном парке все, казалось, друг друга знали, ибо, встретившись взглядами, неизменно кивали в знак приветствия. Флоран иногда думал, что мог бы перечислить всех людей, каждый день деливших с ним милые и оттого не кажущиеся одинокими вечера.       Флоран по праву считал себя неплохим музыкантом, поэтому каждый раз вместе с ним в парк выходило единственное бесценное для него существо – его акустическая гитара, практически никогда не возвращавшаяся на стойку к своим «сёстрам». Он садился на свою любимую лавочку напротив небольшого фонтана, стоявшую рядом с кустом жасмина, который как раз сейчас вступал в пору цветения, и начинал наигрывать незамысловатые, но неизменно чарующие мелодии. Старичок с палочкой и старушка в зелёной шляпке обязательно садились на скамейку напротив и, не сдерживая улыбок, любовались молодой парой, которая по обыкновению начинала кружиться в лёгком вальсе. Когда Флоран опускал пальцы со струн и тянулся за чехлом гитары, маленькая девочка в бледно-лимонном платьице подходила к нему и, робко улыбаясь, протягивала не знакомый Моту, миниатюрный, но красивый цветок, который тот бережно вкладывал в специально заведённый альбом.       Одним тёплым майским вечером Флоран, повесив пиджак на спинку скамейки, снова сидел подле заневестившегося жасмина и, чему-то улыбаясь, играл волшебную мелодию, которую нашёл в Интернете*. Пожилая пара опустилась на скамейку напротив, неподалёку танцевали парень с девушкой, к которым в этот раз присоединилась девочка в лимонном сарафанчике. Флоран играл, прикрыв глаза, губы его слегка шевелились, он будто подпевал своей гитаре. В такие моменты мужчина был счастлив: в голове появлялась блаженная пустота, стирающая из мыслей очередной скучный сюжет и недовольное лицо его создателя, получившего незамысловатый отказ в публикации. Именно такие моменты помогали французу оживать хотя бы на несколько часов.       Флоран открыл глаза и, чуть прищурившись, оглядел площадку, не переставая перебирать струны ловкими пальцами. Внимательный взгляд зацепился за фигуру, быстро шедшую с другого конца сквера. Мужчина. Он хмурился и заламывал руки, все его резкие движения говорили о крайней степени раздражённости и, возможно, злости на что-то или кого-то. Он шёл, ничего перед собой не замечая и что-то неразборчиво бормоча под нос. Разумеется, такое попустительское отношение к окружающему миру должно было закончиться плачевно. Мот с медленно расползающейся по лицу улыбкой наблюдал, как средоточие негатива едва не налетело на маленькую девчушку, которая с испуганным вскриком отскочила в сторону, но мужчина таки споткнулся о маленькую ножку и с громким воплем вписался прямо в фонтан, уходя с головой под воду. Ноги, задравшиеся вверх, при этом конвульсивно дёрнулись в воздухе, отправляя своего владельца под воду целиком.       Француз сдавленно расхохотался и отложил гитару, упираясь локтями в колени и устраивая подбородок на сцепленных пальцах рук. Смеяться он при этом не перестал, наблюдая, как промокший до нитки мужчина сел на дно мраморного изваяния и отфыркивался от попавшей в нос воды. Тёмные волосы с короткими вспышками рыжины (красится?..) прилипали к шее, лбу, а длинная прядка с одной стороны так и норовила залезть этому чуду в ухо. Флоран с нескрываемым любопытством оглядывал мужчину: на вид едва ли старше его, гладко выбритое лицо, нос с небольшой горбинкой, тонкие губы, с которых сейчас срывалось тихое шипение и ругательства. Запястья зачем-то закрыты широкими кожаными браслетами, поверх которых повязанные ещё и бесчисленные фенечки. «Как дитё мало, ей-богу», – фыркнул про себя Мот, продолжая пялиться на поднимающегося из воды незнакомца. Почему в голову не пришла мысль о помощи, француз как-то не задумывался, впитывая в себя всю эмоциональную составляющую забавной ситуации.       Жертва обстоятельств тем временем занёс одну ногу над бортиком фонтана, но, не удержав равновесия, с громким плюхом опрокинулся обратно в фонтан. Флоран снова рассмеялся. Его смех подхватила та самая девочка, из-за которой мужчина уже второй раз был удостоен чести искупаться в многострадальном фонтане. Она подошла к бортику и доверчиво протянула расстроенному незнакомцу ладошку, предлагая помощь. Тот лучезарно улыбнулся и, наконец, выбрался на твёрдый асфальт.       – Спасибо тебе, маленькая синьорина, - с сильным итальянским акцентом проговорил мужчина, присаживаясь на корточки перед смутившейся девчушкой, которая что-то неслышно пробормотала в ответ. Брови незнакомца на секунду дёрнулись вверх, но итальянец тут же совладал с собой. – Нет, bellezza, в этом виноват только я. Мне нужно быть внимательнее.       Флоран фыркнул. Наверное, так громко, что мужчина, оторвав глаза от ребёнка, растерянно взглянул в его сторону. Мот поперхнулся воздухом, силясь не расхохотаться снова: оказывается, глаза у этого чуда были подведены чёрным, а после непреднамеренного купания весь макияж поплыл, оставляя вокруг тёмных глаз не менее тёмные разводы. «Панда», – промелькнуло в голове, и француз невольно расплылся в улыбке, не отрывая взгляда от незнакомца. На чуть смуглом лице того мелькнула какая-то совсем детская обида. Итальянец ещё раз улыбнулся девчушке, выпрямился и, бросив на Мота непонятный взгляд, поспешил скрыться с площадки, оставляя за собой дорожку мокрых следов.       Флорану захотелось аплодировать стоя этому непонятному человеку: он умудрился поднять настроение французу так, как это умела делать только его же собственная музыка. Спасибо и на том, что не кинулся выяснять отношения, как это любили делать особенно чувствительные (или недалёкие) личности, считающие каждый взгляд в свою сторону хорошим поводом поговорить если не кулак-лицо-асфальт, то хотя бы тет-а-тет, что тоже значило мало приятного.       Мужчина провёл ладонью по голове, забирая отросшие пряди назад, и откинулся на жёсткую спинку скамейки. Молодая пара, тепло попрощавшись с девчушкой, удалялась в сторону выхода из сквера, крепко держась за руки. Лучезарный ребёнок, почувствовав себя гордым за спасение неловкого дяди, кинулся к матери, которая сидела на скамье неподалёку и читала книгу. Пожилая пара степенно удалялась вглубь сквера, тихо переговариваясь. Возможно, о том инциденте, что только что произошёл на их глазах.       От воспоминаний Флоран вновь улыбнулся и потянулся за чехлом, укладывая в него любимую гитару. Вечер можно по определению считать удавшимся. Пусть и таким нелепым способом, но безвозвратно утраченное с утра настроение удалось вернуть, и мужчина, закинув любимицу на плечо, подхватив пиджак и закурив, медленно побрёл по аллее в сторону дома.       

***

      Микеле шёл домой и чуть ли не выл от осознания собственной смехотворности и беспомощности. Приехавший из солнечной Италии мужчина едва выучил новый язык, искренне пытаясь скрывать свой чудаковатый акцент, но тщетно. Очень часто, нервничая, Локонте нет-нет – переходил на родной язык, ставя многих франкоговорящих, общающихся с ним, в неловкое положение просьбой повторить всё то же самое, только на французском языке.       Микеле переехал во Францию буквально полгода назад. До этого он пытался найти своё счастье в Бельгии, но не вышло. Не писалось, не рисовалось, не сочинялось. Словно новая обстановка, вопреки распространённому мнению, не просветляла мысли и образы, а путала ещё больше, заставляя те сворачиваться в тугой клубок сомнений в собственном мнении и видении. Локонте взбесился и, не найдя успокоения, поспешил во Францию, где, ко всему прочему, обитала старшая сестра со своей семьёй. Анжела помогла с жильём и работой на первое время, а Микеле понял, что вдохновение вернулось, и он снова готов окунуться в мир искусства.       Итальянец всегда был противоречивой и многогранной личностью. Надо спеть? Без проблем. Написать стихи? Конечно, почему нет? Станцевать? Да мы и это умеем! Эта неопределённость и многоликость не напрягала мужчину, но бесила многих его знакомых, хотя те и тактично молчали. Локонте весьма попустительски относился к подобному: молчите и ладно. Он ни за кого не держался и никого не удерживал силой. И от осознания собственной свободы итальянец едва ли не парил над землёй, с детским предвкушением ожидая нового дня с новыми испытаниями и вызовами судьбе.       Но сегодня...       Микеланджело был расстроен. Нет. Это слово в корне неверно описывает его состояние. Он был взбешён, обескуражен, разозлён... И причиной тому очередной скандал со старшей сестрой, который как всегда приравнивался к апокалипсису. Анжела хоть и была по своей натуре спокойным и уравновешенным человеком, но умудрялась тонко и профессионально выносить мозги своим младшим братьям. Последние, едва заслышав коронное «Иди-ка сюда, дорогой друг», предпочитали ретироваться с максимальной скоростью в противоположном направлении. С таким началом просто не бывало обычных задушевных бесед, зато крики, упрёки и наставления – запросто. И сколько этой фурии не говорили, что детки выросли, – без толку. Девушка стабильно принималась за нравоучения, стоило ей увидеть, как кто-то из братьев попадал впросак.       Анж умудрилась узнать, что у Мике в очередной раз не получилось с нормальной работой, из-за чего он был вынужден выступить в небольшом прокуренном насквозь баре, чтобы получить хоть какие-то средства к существованию. Квартира, которую ему любезно подыскала сестра через своих знакомых, обходилась ему почти даром: хозяева просили только не устраивать пьяных вечеринок и оплачивать счета. Но деньги нужны были элементарно на еду, поэтому Локонте, с детства вобравший в себя азы музыкального искусства и развивший их с годами, не брезговал выступать в подобных заведениях с завидным постоянством.       Анжеле это не нравилось по двум причинам. Во-первых, из-за такой подсобной, как она выражалась, деятельности брат не мог найти достойную стабильную работу с хорошим заработком. Такое кощунственное отношение к этому вопросу очень не устраивало девушку, поэтому колкие комментарии и ежедневные расспросы стали для отпрысков рода Локонте вполне обычным явлением. Во-вторых, сестре Микеле не нравилась сама атмосфера этих злачных мест. Локонте-младший любил гримировать себя не хуже любой девушки, а иногда и лучше, что наталкивало особо приземлённых людей на определённые грязные мысли, например, касательно ориентации итальянца. Нередко девушке приходилось выслушивать праведный гнев брата, которого какой-то пьяный лощёный хмырь принял за...«ночную бабочку». Бывало, что за итальянцем шла мрачного вида компания с целью побить и ограбить (иногда и хуже), но врождённая прыткость и прыгучесть Локонте не оставляла им ни единого шанса. Совсем необязательно было сообщать нерадивым преступникам, что служба в армии хорошо сказалась не только на выносливости и силе духа мужчины, но и на его силе удара и умении принимать моментальные решения.       Но вот сегодня... Словно кто-то наверху его возненавидел. Мало того, что выслушал очередную малоприятную тираду в исполнении старшей сестры (и как только умудрялась каждый раз придумывать что-то новое?), так ещё и умудрился чуть не сбить ребёнка в этом чёртовом сквере и завалиться там же в фонтан. Мечта поэта-трагика! И ладно бы просто искупался, так ещё и второй раз умудрился плюхнуться, вызывая у всех присутствующих приступы безудержного веселья. Один брюнет, сидящий прямо напротив фонтана с гитарой и пристально наблюдавший за каждым его действием, чего стоил. Локонте поёжился, плотнее кутаясь в пушистый плед: падение в фонтан не прошло бесследно и теперь отдавалось ознобом во всём теле. Да и воспоминание о насмешливом взгляде тёмных глаз не добавляло телу тепла.       «Ещё и не помог, козлина!» – возмущался про себя итальянец, аккуратно отпивая из большой кружки чай. Локонте никогда не любил таких людей, которые, видя, что кто-то нуждается в помощи, смотрят и бездействуют. Не в кино, в конце концов! И даже не на выставке древней архитектуры какой-нибудь там Месопотамии.       Микеланджело недовольно передёрнул плечами и уставился в экран небольшого телевизора, включенный исключительно с целью создания шума на заднем фоне, дабы отвлечься от неприятных мыслей. Всё-таки коварное стечение обстоятельств умеет делать так, что прекрасное настроение падает куда-то к девятому кругу ада по Данте**. Итальянец с гордостью мог заявить, что он действительно задолбался так жить, но пока поделать с этим ничего не мог. Поэтому каждый день превращался в очередную полосу препятствий. Мужчина боролся с человеческими предрассудками, с непониманием и насмешками. Пока боролся.       Локонте вздохнул и уставился на свою любимую гитару, которая умостилась возле противоположной стены. Немного потёртый корпус, небольшие царапины, но звучит она едва ли не лучше всех инструментов, что Микеланджело умудрился услышать или подержать в руках. Гитара – единственная отдушина. Никогда не задаст лишних вопросов, а просто покорно опустится в руки, отдавая себя на растерзание длинным пальцам.       Нет, играть не хотелось. Вообще ничего не хотелось, настолько день был выматывающим. Не только с мокрой одежды можно было выжимать воду. Микеле готов был поклясться, что он тоже выжат до капли. Хотелось забыться крепким сном и не думать о том, что при наличии фантомной стабильности, она...всё же фантомная. Он не был уверен, что завтра не закончатся его случайные подработки, или Анжела не вспылит окончательно, заставив своего нерадивого братца вернуться в Чериньолу. А с этой боевой мадам станется просто допинать Мике до итальянской границы, не прибегая к услугам авиакомпании.       Локонте угнетённо покачал головой, силясь отогнать мрачные мысли хоть немного подальше от утомлённого сознания. Быстрый взгляд на часы – стрелка приближалась к полуночи. Решив, что тщательно всё обдумает утром, Микеле поднялся на ноги и поплёлся в сторону небольшой спальни, не удосужившись при этом размотать кокон из пледа вокруг себя. Видимо, случай и законы земного притяжения сегодня были не на стороне итальянца, а вот гравитация наоборот возжелала обниматься с ним как можно дольше и крепче: мужчина, чертыхнувшись на родном языке, споткнулся об сползший уголок пледа и растянулся на полу перед входом в спальню. Ушибленный нос неприятно заныл.       – Спасибо, пол, что не убил, - устало выдохнул Микеланджело и «гусеницей» пополз вперёд, дабы выбраться из своего кокона. – А я уж надеялся, что мои сердечные лобызания с тебе подобными на сегодня закончены.       Хмыкнув, итальянец выпрямился и, оставив плед на полу, двумя шагами преодолел расстояние до кровати, рухнув на неё лицом вниз, вдыхая едва ощутимый запах духов своей последней пассии.       – Полгода впустую, - горестно ухмыльнулся Микеле и перевернулся на спину, вперивая взгляд в колышущиеся на потолке тени. – Фатум, ты бессмысленный и беспощадный, знаешь же?       Ответом была глухая тишина. Тишина забивала все уголки маленькой комнаты, вытекала в коридор, щупальцами пробираясь дальше, словно хотела забить самые маленькие трещины своей пустотой. Она заползала в уши, затыкая их словно ватой. Даже звуки с улицы стали какими-то глухими, словно итальянец тонул в Сене, а над толщей воды, на мосту, продолжала кипеть жизнь, и никто не замечал очередного отчаявшегося, решившего свести счёты с жизнью таким тривиальным способом.       Тишина умеет сводить с ума не хуже какофонии звуков, заданных в лихорадочном порядке сумасшедшим композитором. В тишине не слышно даже собственных мыслей. Ничего. Вакуум. И лишь звон в ушах напоминает о том, что это всего лишь ночь опустилась на Париж, окутывая его своим махровым покрывалом, а не Микеле лишился органа чувств.       Это всего лишь ночь...       

***

      – Микеланджело Локонте, ты серьёзно? – над итальянцем, пылая не хуже горящего факела, нависала злившаяся (как всегда) Анжела. – Ты, правда, отказался от этой работы, при этом говоря мне о том, что тебе хочется стабильности?       Локонте-младший что-то невнятно пробормотал, исподлобья поглядывая на вновь принявшуюся за нравоучительные наставления сестру. В его карих глазах плясали искры неподдельного веселья: иногда её истерики выглядели довольно забавными, особенно сейчас, когда чуть округлившаяся девушка грозно шипела на нерадивого братца в центре открытого кафе.       Микеле честно пытался сдержать рвущийся наружу смех, но вид взбесившейся беременной бегемотихи не предрасполагал к серьёзному выражению на лице. Бессовестное хихиканье таки сорвалось с плотно сжатых губ, провоцируя едва успокоившуюся мадам на очередной гневный опус в адрес своего брата.       А не заладилось всё с самого утра. Ну, как... С первого часа дня, когда настойчиво (настолько, что казалось, будто Анж вовсе не расставалась с телефоном) трезвонящая трубка всё-таки начала ощутимо раздражать, а такой желанный сон был окончательно спугнут. Микеле, крайне раздосадованный таким раскладом вещей, крайне тактично (насколько это позволяло рвущееся наружу врождённое ехидство) поинтересовался у неугомонной сестрёнки, что той нужно от его тушки в такую рань.       – Рань? Мике, ты обалдел?! – искренне возмутились на том конце. – Время видел, человек, живущий за пределами нашей реальности?       – Единственное, что я пока видел, – ОЧЕНЬ настойчиво звонящий телефон! – не выдержал Локонте и подскочил с постели, тяжело дыша. – Ответь на вопрос, mia cara, и я подумаю о твоём помиловании.       – Отрывай свои полупопия от кровати, и марш одеваться! – привычным командным тоном отозвалась Анжела, едва слышно при этом фыркнув. – Я нашла тебе потенциальную работу.       – Снова? – страдальчески выдохнул итальянец, понимая, что начинать спорить – смерти подобно.       – Именно, братишка, - злорадно протянула девушка. – И оденься прилично, а то знаю я тебя: стоит отвернуться, как ты выдаёшь просто феноменальный финт ушами.       Пробормотав, что ушами, в общем-то, шевелить не умеет, и пообещав собраться за час, Микеле закинул телефон в складки одеяла и прикрыл глаза. Рвущее наружу отчаянное «ЗА ЧТО?!» гневным комком клокотало на корне языка, но мужчина с трудом сглотнул и поднялся на ноги. Не хватало ещё распсиховаться до встречи с сестрой.       Ровно через час она уже звонила в дверной звонок (не менее настойчиво, чем на телефон, словно уснула там, а кнопку отпустить забыла). Посвежевший и окончательно проснувшийся Локонте схватил связку ключей, телефон, всунул ноги в любимые кеды и выскочил на лестничную клетку, аккуратно оттесняя Анжелу от входной двери. Педантичная натура девушки (ко всему прочему ещё и беременной) грозила не выдержать творческого хаоса, плотность которого на один квадратный метр квартиры зашкаливала до немыслимых величин.       Микеле вполуха слушал распинающуюся сестру, которая не преминула раскритиковать его вновь подведённые чёрным глаза и по-детски выглядящие платки на запястьях.       – Неужели так сложно не цеплять на себя всё, что плохо лежит? – недовольно бурчала Анж, едва ли не бегом семенившая за широко шагающим братом. – Мике, тебе тридцать четыре года, а стиль – пятнадцатилетнего подростка с ярко выраженным кризисом первого пубертатного периода.       – В сотый раз жалею о том, что библиотека у родителей была всегда открыта, - закатил глаза Локонте, с ехидцей поглядывая на смешно идущую девушку. – Ты слишком филигранно выносишь мне мозг такими вот словечками.       – А ты слишком ярко самовыражаешься, - парировала та, окидывая брата недовольным скептическим взглядом. – Я же тебе говорила, что работа серьёзная, а не одна из тех твоих халтурок, последствия которых заставляют тебя самого ужасаться и...       – Всё это, - Мике перебил её, поднял свои руки, демонстрируя обтянутые платками запястья, и дёрнул звёздочку, висевшую на тонком шнурке на шее, – часть меня. И если мой потенциальный начальник не готов принимать меня такого, то мне незачем даже задумываться о получении у него работы.       – Тебя вообще чем-то можно пробить? – неожиданно спокойно спросила бывшая синьорина Локонте, кидая в сторону брата осторожный взгляд. – С тех пор, как ты уехал из Италии, я тебя просто не узнаю. Как будто и не ты вовсе...       Микеле неопределённо хмыкнул и засунул руки в карманы, показывая, что отвечать на вопрос не намерен. Конечно, он был согласен с ней. Он изменился. Для себя – в лучшую сторону, а для окружающих... На них Локонте старался не обращать внимания, хотя его подобным едва ли не поливали со всех сторон. Слишком необычная внешность, кричащие аксессуары и вечно дерзкий взгляд, горящий вызовом всему миру: такой коктейль почему-то раздражал людей, каждый из которых старался выделиться хоть чем-то, но неизменный серый поток поглощал и пресекал эти попытки ещё на корню. Поэтому столь заметный мужчина, едва ли не парящий над землёй и бытиём, вызывал в обществе лишь зависть и пересуды об ориентации, наполненные ядом и злостью. Просто потому, что Микеле действительно смог.       Они подошли к типичному офисному зданию: высокое, остеклённое со всех сторон и с бесконечно открытыми входными дверями, ибо поток людей, снующих туда-сюда беспрерывно, просто не позволял им сомкнуться хотя бы на несколько мгновений. Честно выслушав все наставления сестры, итальянец оставил её в небольшом летнем кафе под навесом, а сам скрылся в высотке.       Бесконечные переходы, длинные коридоры, разномастные двери с кричаще-яркими вывесками, которые словно соревновались друг с другом в вырвиглазности и аляповатости. Даже здесь пытаются выделяться. Микеле лишь покачал головой, старательно отводя глаза от действительно резких цветастых пятен, выискивая нужную дверь. На удивление: обычная синяя надпись на белом фоне. «Обнадёживает, – неопределённо хмыкнул итальянец и, постучавшись, решительно зашёл внутрь. – А, нет. Показалось».       Едва внимательный взгляд зацепился за ровные ряды столов, отгороженных друг от друга тонкими стенками, и за посеревшие от скуки лица работников, выряженных в одинаковую униформу, Локонте сразу понял, что не срастётся. Загонять себя в рамки – лучше выпить цикуты.       – Микеле Локонте? – к нему невесть откуда подбежал невысокий пухлый мужчина с блестящими залысинами на крупной голове. Ещё и фамилию исковеркал.       – Нет, мсье, - старательно скрывая акцент, Мике выдавил улыбку, глядя на мужчину сверху вниз. – Я – итальянец, поэтому Локонте.       – Ох, сердечно извините, - торопливо затарахтел пухлик, резко хватая протянутую ладонь. – Столько работы, в голове уже хаос из звуков. Меня зовут Этьен Лура, я начальник отдела.       – Простите, но... – Локонте замялся: он уже всё решил, но всё-таки неприлично вот так уходить. – Чем вы занимаетесь?       После слова «звонок», итальянец даже не слушал. Оценивающий взгляд рассказал гораздо больше: что-то вроде консультационного центра, на который каждый день обрушиваются тысячи однотипных звонков, содержащих не менее однотипные вопросы. «Зачем тогда эта дурацкая форма, если их никто не видит? Что за бессмысленная прихоть?» – фыркнул про себя Локонте, продолжавший ловить каждое скучающее выражение на лице консультантов, едва они отвечали на очередной звонок.       – Простите, - повторил Мике, кажется, перебив собеседника. – Я откажусь от...такой работы.       – Но почему? – внезапное заявление заставило мсье Лура искренне удивиться такому раскладу вещей: обычно люди соглашаются хотя бы на трёхдневную стажировку.       – Поверьте, вы со мной намучаетесь в разы больше, чем я найду пользу в подобной деятельности, - как можно вежливее проговорил Микеланджело, глядя на застывшего с открытым ртом руководителя. – Вы же не хотите, чтобы в вашу до зубодробительного скрежета скучную униформу нашли на какой-нибудь городской свалке? Или не хотите, чтобы очередная проверка застала за одним из столов кого-то, вроде меня, несомненно, просто развлекающегося, а не работающего? Мне просто уже скучно, - итальянец коротко посмотрел в сторону вереницы столов. – И едва ли я вспомню, как вы выглядите, и как звучит ваш голос, как только переступлю порог офиса. А ведь я художник и музыкант, память у меня чудесная. Но только тогда, когда мне что-то интересно.       – Вы ужасно упрямы и прямолинейны, - беззлобно усмехнулся отошедший от шока Этьен. – Далеко пойдёте, мсье Локонте.       – Пока только до ближайшего кафе, - отшутился Мике, довольный правильным звучанием собственной фамилии. – Но спасибо вам.       Мужчины пожали друг другу руки, и Локонте на внезапном душевном подъёме преодолел весь лабиринт коридоров на одном дыхании.       Анжела так и сидела за столиком под навесом, изредка потягивая молочный коктейль. Стремительно возникший перед ней и странно лучащийся счастьем Микеле заставил девушку внутренне напрячься. Явно что-то пошло не так, уж слишком окрылённым выглядел брат...       Узнав причину, будущая мамочка вскипела. Начался второй раунд замечательной игры, методично выносящей мозг Локонте-младшему. Только после всего произошедшего праведный гнев сестры казался ему чем-то очень смешным. А если учесть, что беременность придала Анжеле должной округлости, Микеле и вовсе не мог спокойно наблюдать за порывистыми движениями этой особы: смотрелось комично и наигранно, если бы не было правдой.       Тихое хихиканье мужчины переросло в добротный хохот, ввиду своей специфичности привлекающий внимание всех посетителей к парочке в центре кафе. Даже прохожие, снующие по оживлённой улице, изумлённо оборачивались на закатывающегося в очередном приступе итальянца. Анжела поджала губы и облокотилась на стол, ожидая, когда сие чудо, проглотившее смешинку (или тонну оных), соизволит успокоиться и объяснить, чему он так рад, что готов поделиться этим если не со всем Парижем, то хотя бы с данным округом.       – Мике, я знаю, что ты очень...своеобразный и беспардонный, но давай потише, пока ты не собрал здесь полный аншлаг, - недовольно одёрнула брата Анжела.       – П-прости, - заикнулся тот, утирая слёзы в уголках глаз. – Просто до того, как ты забеременела, твои нравоучения ещё можно было слушать спокойно, но стоило тебе обзавестись этим...мешком мамы-кенгуру, как все твои попытки вразумить меня оборачиваются довольно забавным действом...       Кажется, девушка зло рыкнула и, набрав полную ложку подтаявшего мороженного из коктейля, запустила лакомство с неё в сторону неугомонного брата. Реакция у того была просто вопиюще мгновенная: мужчина пригнулся к столу, а шоколадный сгусток, по инерции пролетев дальше, встретился с тёмными волосами сидящего спиной к парочке мужчины.       Все звуки на мгновение прекратили своё существование. Как в замедленной съёмке брат с сестрой переглянулись (и если в глазах второй был откровенный ужас и смущение, то первый продолжал неподдельно веселиться), а мужчина резко замер. Изящная рука с узловатыми пальцами медленно поднялась к затылку, ощупывая стекающее по волосам сладкое мороженое. Несколько посетителей изумлённо замерли в ожидании развязки.       Анжела истерично всхлипнула, когда незнакомец таки обернулся и окинул злым взглядом итальянцев. Микеле поперхнулся, узнав мужчину, который в открытую смеялся над ним вчера в парке. «Фатум, я тебя обожаю», – язвительно подумал про себя Локонте, мельком глядя на побелевшее лицо сестры.       – Oh, Dio, scusami***! – отличительной чертой семейства было то, что в экстренной ситуации любой из них напрочь забывал все мало-мальски известные языки и начинал тараторить на родном итальянском. Анжела сейчас сделала именно это.       Дальнейшие сумбурные из-за постоянных всхлипываний изъяснения не понял даже Микеланджело, пристально вглядывающийся в мрачное лицо мужчины, отмечая его очевидную привлекательность. Стоп, что?       Локонте-младший тряхнул головой, привычным жестом поправил длинную прядку возле уха и взял дрожащую ладошку Анжелы в свои руки.       – Я думал, что ещё одно такое недоразумение встретить сложно, - процедил незнакомец из парка, принявшийся салфетками аккуратно убирать с волос растекающееся лакомство. – Признаю: глубоко ошибался.       – Она извинилась, - огрызнулся итальянец, кидая через плечо убийственный взгляд. Акцент, так тщательно скрываемый до этого, сейчас полез наружу, коверкая французский язык почти до неузнаваемости.       – В таком случае, я этого не понял, - холодно парировал брюнет, методично пополняющий горку грязных салфеток перед собой новыми. – Извините, не владею итальянским.       – А жаль, было бы на пользу, - фыркнул Микеле и помог подняться все ещё плачущей сестре.       – Я впредь надеюсь избегать встреч с итальянцами, а не... – мужчина запнулся.       Локонте, кинувший на жертву обстоятельств проницательный взгляд, с удовлетворением отметил, как изменилось выражение глаз: с пронзительно злого на пристыжено изумлённое. Округлый живот девушки от него не укрылся.       Микеле вынул из кармана пару купюр и оставил на столике. Обхватив сестру за талию и тихо шепча на итальянском успокаивающие слова, он вышел с ней за ограду кафе, в последний раз оборачиваясь. Выражение, застывшее на лице француза, было потерянным.       Локонте невольно улыбнулся, уводя Анжелу подальше от этого места. Какая-то часть сознания зацепилась за мысль о том, что это вторая нелепая ситуация с участием этого француза меньше, чем за двадцать четыре часа. Слишком много для непостоянной натуры итальянца.       

***

      Вечером, сидя за фортепиано, Микеле тихо наигрывал какую-то лёгкую воздушную мелодию одной рукой. В голове было пусто. Не было вообще никаких мыслей, чего уж говорить о дальнейших планах на жизнь.       Несколько раз звонила Анжела, которая всё не могла успокоиться: воистину психика беременной женщины – штука похлеще женской логики. Микеле несколько раз терпеливо пересказал сестре всё, что произошло в кафе, раз пять повторил, что он не приукрашивает, и что «тот злой мужчина не бежал за ними, размахивая вилкой».       Звонки прекратились, когда время приблизилось к полуночи. Видимо, супруг Анж, не выдержавший её терзаний, уговорил её лечь спать или отвлёк хотя бы на просмотр фильма, давая такую нужную передышку уставшему Микеланджело, который, пользуясь мгновениями тишины, уселся за инструмент, силясь воспроизвести мелодию, так настойчиво крутившуюся в голове. Она была мягкой, обволакивала итальянца с ног до головы, как вчера это делал плед (воспоминания о целовании с полом вызывали теперь лишь лёгкую улыбку) и почему-то напоминала тягучий цвет глаз того мужчины из парка и кафе.       Мике передёрнул плечами, отгоняя навязчивый образ, в который раз всплывающий перед глазами. Намеренно мужчина старался не думать об инцидентах этих двух дней, но коварное подсознание как всегда вытворяло всё, что ему заблагорассудится.       Локонте потерялся во времени, сконцентрировавшись только на клавишах перед собой, когда к тихому отзвуку пианино добавился резкий телефонный звонок. Микеле от неожиданности подпрыгнул на месте и стукнулся коленом об инструмент. Шипя и матерясь, мужчина допрыгал до разрывающейся трубки и, не глядя на экран, резко бросил:       – Слушаю!       – М-мсье Локонте? – нервно заикнулась трубка шелестящим женским голосом. Микеле как можно беззвучнее впечатался лбом в стену: кажется, он сильно напугал звонившую девушку, она даже поставила двойное ударение в его непривычной для французского произношения фамилии.       – Да, мадмуазель, прошу прощения за резкость, - вежливо повинился дёрганый мужчина. – С кем имею честь говорить в столь поздний час?       – Простите, я вас не разбудила? – совсем уж невпопад поинтересовалась звонившая. – Мне очень неловко, извините!       – Мадмуазель, я всегда засиживаюсь допоздна, - терпеливо оборвал поток извинений Мике. – Просто представьтесь и скажите, что обладательнице такого очаровательного голоса нужно от меня в ночное время суток?       На том конце послышался судорожный вдох. Локонте лбом ещё раз выразил свою признательность стене: кажется, его фразу поняли очень двояко, если подобные вообще долетали до ушей этого очаровательного смущающегося создания.       – Меня зовут Мелисса, - представилась девушка, совладав с эмоциями. – Я секретарь главного редактора издательства «Mondiale du livre»...       Сердце у Локонте предательски дрогнуло. Он вспомнил, как несколько месяцев назад относил в это издательство рукопись своего романа, но, не получив отклика, вовсе забыл о том, что она пылится где-то там. Сейчас память услужливо выудила весь сюжет наружу, заставляя итальянца начать сомневаться в написанном... Всё-таки это не детская сказка.       За мыслями он совсем забыл о том, что разговаривает с живым человеком: девушка что-то спокойно говорила, но вернувшийся из мира грёз мужчина уловил только:       – Мой руководитель просит вас о встрече завтра в одиннадцать утра. Вы придёте?       – Это несколько неожиданно... – выдавил Микеле, зажмуриваясь и стараясь собраться с мыслями.       – Я понимаю, - в шелестящем голосе появились просящие нотки. Что там за начальник, что подчинённые так заискивают?.. – Я знаю, что звоню очень поздно, но...       – Бог мой, Мелисса, о чём вы! – воскликнул итальянец, не любивший, когда девушки находились на грани между адекватностью и истерикой, всё больше падая во второе состояние. – Конечно же я приду!       Секретарь облегчённо выдохнула, назвала точный адрес и номер офиса, после чего они коротко попрощались, а Мике, всё ещё не осознавший произошедшего, сел прямо на пол, тупо уставившись на клочок бумаги с адресом. В голове пышным карнавальным вихрем взметнулись все мысли, до этого припечатанные к полу сознания другими, более насущными и тревожащими.       Его роман... Детище, которое он вынашивал не один год, которое подверглось весьма нелестной критике со стороны других издательств за свою открытость и кричащий сюжет. И сейчас Микеле должен встретиться с редактором, который готов взяться за публикацию, если Локонте внесёт небольшие поправки в повествование...       Итальянец зажмурился до прыгающих цветных точек перед глазами. Сознание то вспыхивало новыми красками, то уплывало, утягивая мужчину в эфемерное состояние полудрёмы. Микеле даже не знал, как отреагировать. У него подрагивали пальцы, а дыхание стало тяжёлым, но в голове... Хаос с невозможностью зацепиться хоть за какую-нибудь мысль, будь то неверие и страх или же безудержный восторг от осознания того, что кто-то понял истинный посыл хоть одной его работы.       Решив, что нужно хотя бы попытаться выспаться, Локонте поднялся и дотащился до кровати, падая на неё лицом вперёд. До, возможно, судьбоносной встречи оставалось чуть больше девяти часов.       – Нужно поспать, - буркнул Микеле в подушку и поёрзал, устраиваясь удобнее.       Пространство вокруг отозвалось тишиной. Не пугающей, как вчера, не стремящейся сломать, напугать, заполнить собой всё, нет. Уютной тишиной, изредка нарушаемой тихим дыхание и шорохом ткани. Такой тишиной, которая баюкает, а не душит.       Нужно поспать...       

***

      У кого утро началось не с кофе, а с громкого итальянского ругательства? Конечно, у мсье Локонте. Поспать-то он поспал, но будильник включать – для слабаков. Включать будильник, когда у тебя напрочь сбились биологические часы, – вдвойне для слабаков! Зато подскакивать в начале одиннадцатого, как в задницу ужаленный (точнее, этим же местом почувствовавший подвох), – это для нас, да.       Завтрак? Ломаем систему и отдаём врагу, ужин вкуснее будет. Макияж? Дольше рисовать, распсихуется и бросит, а второй раз умываться времени нет. Платки? Спасибо тебе, Господи, за то, что уснул в одежде!       Микеле носился по квартире, судорожно соображая, что ему вообще с собой нужно. Телефон пару раз тренькнул, видимо, звонила сестра, но итальянцу было не до того: он пытался втиснуть ноги в нерасшнурованнные кеды. Выходило неплохо, но сопровождалось яростным шипением и отборными непечатными оборотами на двух языках.       Локонте пулей вылетел из подъезда, убеждая себя в том, что у него аж пятнадцать минут для того, чтобы добраться до здания издательства в центре города. И это с учётом того, что он живёт едва ли не на окраине. Мысленно мужчина уже выл от досады, но врождённая рогатость (бодаться можно не только со стенами) и упрямство делали своё дело, подгоняя Микеланджело так, что тот чудом умудрялся не целоваться со всеми прохожими, столбами и небольшими ларьками, появляющиеся на его пути. Ломаная траектория оббегания препятствий заканчивалась у автобусной остановки, где итальянец устало согнулся, опираясь ладонями в колени и часто дыша.       Судьба, видимо, решив, что хватит на сегодня испытаний, послала ему нужный автобус сразу же. Микеле юрко втиснулся между стоящими внутри людьми и уставился в окно, упорно игнорируя мелькающие периодически за стеклом электронные или циферблатные часы.       Через какое-то время Локонте уже вовсю бежал к аккуратному трёхэтажному зданию, которое на фоне высоток казалось едва ли не пряничным домиком. В голове от незапланированной пробежки неумолимо гудело, но мужчина отогнал это неприятное ощущение и рывком распахнул тяжёлую дверь.       – Мсье Локонте? – сразу же раздался уже знакомый ему шелестящий голос, в данной ситуации заставивший заведённого итальянца подпрыгнуть от неожиданности.       Он обернулся и встретился глазами с тонкой девушкой: чёрные волосы до талии были аккуратно расчёсаны, тёмные глаза смотрели с толикой интереса и какого-то непонятного страха, немного курносый нос и кукольной формы губы. Красивая.       Микеле тряхнул головой, отгоняя ненужную мысль, и обворожительно улыбнулся:       – Да, Мелисса, - девушка чуть зарделась и прикрыла глаза. – Вы меня проводите?       – Конечно, мсье Мот ждёт вас. Вы немного опоздали.       – Неудачное стечение обстоятельств, - обыденно отозвался Локонте, следуя за девушкой по лестнице вверх.       Они прошли по длинному коридору третьего этажа и упёрлись в большую двустворчатую дверь из тёмного дерева. «Больше пафоса», – мелькнуло в голове у Мике, но на лице не отразилось ничего, кроме обычного любопытства и заинтересованности в ситуации.       – Мсье, подождите минуту, я предупрежу, что вы пришли, - Мелисса дождалась короткого кивка и скрылась за дверью.       Микеланджело бегло осмотрелся: приятный светло-кофейный оттенок стен отлично контрастировал с белым тюлем на высоких окнах и тёмными дверьми в кабинеты, где было на удивление тихо. Здесь вообще было на удивление тихо, если не брать в расчёт звуков, раздающихся с улицы и доносящихся сюда через открытые окна. Ничего необычного, но в то же время Локонте было здесь уютно, хотя утренний ажиотаж всё ещё трепетал где-то в груди.       Дверь бесшумно приоткрылась, выпуская Мелиссу. Девушка выглядела так, словно её только что пытали: белое лицо, поджатые чуть дрожащие губы и блестящие глаза. Она безмолвно махнула рукой в сторону двери и дёрганой походкой удалилась вниз по лестнице.       Микеле на секунду сковал липкий страх. Он вновь вернулся к своему ночному вопросу о личности начальника, который умеет доводить подчинённых до такого состояния, по всей видимости, только взглядом, потому что Локонте не слышал ни одного резкого вскрика за то время, что секретарь провела в кабинете.       Итальянец глубоко вдохнул, отгоняя паршивое чувство неуверенности, и зашёл в кабинет, натягивая на лицо дежурную улыбку. Тут же это выражение застыло, словно маска. Глаза настороженно уставились на человека в высоком офисном кресле.       Помните о том, что судьба прекратила свои издёвки над Микеле, послав ему нужный автобус? Забудьте. Она только что здорово на нём отыгралась.