L'histoire francaise con un accento italiano

Отдельные предупреждения для главы: Депрессия, Тлен, Безысходность, Неоправданная ненависть, Сумасшествие, Смерть персонажа. АХТУНГ: Слабонервным не читать. Мозг ломает на раз-два. АХТУНГ[2]: Оно само так написалось. Один из авторов был в очередном приступе глубокой депрессии. Но на общем антураже фика данная атмосфера не скажется :3

      – Нет, Марс, ты серьёзно?! – Флоран взбешённо смотрел на сжавшуюся под его натиском девушку. – Как рукопись могла пролежать в издательстве несколько месяцев и не попасть в руки хоть одного редактора?!       – Я не знаю... – едва слышно пролепетала секретарь, не поднимая взгляда на перекошенное яростью лицо начальника. – Её нашла Маэва в стопке с отказанными в публикации, но эта была без грифа, вот мы и...       – Облажались! – выплюнул Мот и схватил увесистую папку. – Вы просто феноменально облажались!       Француз, понимая, что всё вышло из-под контроля, несколько раз глубоко вдохнул. Неделя выдалась напряжённой, стресс выплеснуть было некуда, поэтому он искал выход такими тривиальными способами: наорать на ближнего своего. И, как назло, ближним этим оказалась личный секретарь Мота – Мелисса Марс – девушка хрупкая и на вид, и на внутреннее самоощущение. Она умудрялась тушеваться от одного мало-мальски грозного взгляда редактора, чего уж говорить о сегодняшнем всплеске неконтролируемой злости. Мелисса едва держала себя в сознании, чтобы не обмякнуть прямо в кабинете Мота.       – Ладно, - устало выдохнул тот и потёр виски, в которых набатом стучала разгоняемая сердцем кровь. – Я прочту на выходных. Свободна.       Девушка пулей вылетела за дверь, не желая возвращения буйного начальника.       «Выходные» растянулись аж до вечера воскресенья. Флоран просто физически не мог собрать себя из расползающейся ленивой лужицы в хоть какое-нибудь подобие разумно и целенаправленно двигающегося существа. Мысли витали где-то в районе астрала, а тело отказывалось предпринимать действия серьёзнее, чем дойти до ванной или кухни. Не было настроения даже для того, чтобы докучать соседям бренчанием на гитаре.       Но злосчастная рукопись, так опрометчиво оставленная на самой видной полке, то и дело притягивала взгляд редактора, пробуждая в нём тоненький писклявый голосок совести, требующий немедленно приступить к своим прямым обязанностям. Мот поначалу отмахивался молча, продолжая предаваться почти всем земным грехам, потом аргументировал своё ничегонеделанье очередным потенциально скучным сюжетом, потом свято пообещал взяться за рукопись в воскресенье утром, но, увы. Папка так и лежала, притягивая к себе пыль и внимание Флорана, но в руки последнего не попала.       В конце концов, устав от самобичеваний и уж очень противно звучащего в голове голоса, мужчина нашёл в себе силы подняться и взять рукопись. И плевать, что силы взялись почти в одиннадцать вечера воскресенья, утром нужно быть выспавшимся (по возможности, ибо с такой работой забываешь даже поесть) в издательстве, а папка при этом не желала уменьшать свои масштабы в пару-тройку раз. Флоран устало вздохнул и поплёлся на кухню с целью заварить себе канистру кофе (а иначе никак) и приняться хотя бы за первую главу, уповая на то, что и сей шедевр не стоит его внимания. Мужчина включил кофеварку и удобно устроился на стуле, развязывая жгут, которым была перетянута папка.       «Это роман об обезумевшем поэте», – проникновенно поделился некий мсье Локонте записью на полях первой страницы, и редактор почему-то вспомнил свою любимую книгу – «Le Maître et Marguerite»*. А ещё так некстати перед глазами всплыло лицо того самого итальянца, над которым он смеялся в парке, и с которым переругался в открытом кафе. Внезапно стало стыдно. Всё-таки девушка сделала это ненамеренно. Не стоило, наверное, так...резко, но сказанного уже не вернуть, как бы ни хотелось.       – И почему я вообще его вспомнил? – буркнул себе под нос Мот, поднимаясь, чтобы забрать свой готовый кофе.       Мужчина меланхолично достал чашку из сервиза, налил в неё кофе и сделал медленный глоток...       – ФАМИЛИЯ! – громыхнул он вдруг, распугивая все тени, ютящиеся в неосвещённых уголках кухни.       Флоран вернулся за стол и внимательно вчитался в странную для француза фамилию. Ло-кон-те. Образ мокрой панды настойчиво бился у границы сознания, но Мот, уподобляясь нигилистам, отрицал все внезапные совпадения. Не может же какой-то случайный нелепый представитель солнечной Италии написать роман, который сейчас лежит в руках Флорана? Не может же, да?..       Мот удобно устроился на стуле, поставил перед собой чашку с кофе и углубился в чтение. На титульном листе витиеватым почерком размашисто значилось название: «Фантомное условие».       – Очень оригинально, - буркнул редактор в никуда. 0-0-1-0        «Он не играет на публику, он мечется в тщетных поисках, но никто не видит боли; он вбегает в церковь – свечи гаснут от вихря, ворвавшегося с ним, – и с безумным стоном припадает к подножию статуи Богоматери. Он кричит и бьёт кулаком по каменному постаменту. Молодой священник, появившийся внезапно, перехватывает его судорожно сжимающиеся ладони и разворачивает мужчину к себе. Слёзы блестят в золотящихся глазах, в уголках губ запеклась кровь, его бьёт крупная дрожь. Одержимый смотрит, словно сквозь служителя, и вдруг с хриплым криком утыкается ему в грудь. Ладонь священника несмело скользит по его спине».       Флоран передёрнул плечами. Такого разворота действий с самого начала он явно не ожидал. В голове тут же ровным строем начали всплывать вопросы. Что за цифры? Что они значат? Откуда столько безумия в таком коротком абзаце? И сколько ещё безумия в этом романе?..       Пальцы задумчиво скользят по потрёпанным листам: много. Взгляд жадно скользит по строчкам, отмечая одновременно и странный почерк с завитушками, и каждую эмоцию в словах: словно автор читает своё произведение вслух, вкладывая в него именно то, что он хочет передать, не оставляя слушателю простора для мысли. 1-6-9-3       «Священник просыпается в своей душной келье, рвано дыша и силясь унять колотящееся сердце. Из затуманенного рассудка не идёт образ безумца, призрак которого, кажется, вознамерился довести до сумасшествия и богослужителя. Дрожащей рукой он пытается защитить свою тяжело вздымающуюся грудь крестным знамением. Бесплотная тень из ниоткуда жарко вдыхает в воспалённый мозг греховную мысль, и священник вспоминает ощущение чужого тела, даже и не обнажённого, под своей ладонью. Он закусывает губу и вцепляется пальцами в тёмные волосы».       Мот на мгновение остановился и перечитал последние два предложения, осмысливая написанное. Рука машинально потянулась за давно остывшим кофе, но резко пересохшему горлу было глубоко плевать на этот факт. Во рту появился неприятный привкус горечи, но и на этой Флорану было плевать. Пропаганда гомосексуализма**. Вот что он увидел в этих двух предложениях. 2-7-1-0       «Безумный хохот заставляет его пошатнуться.       — Родриго, - заливается дьявол. – Родриго Белуччи. Ты же это хотел знать, святой отец? Родриго Белуччи.       Эдриан Морган уже ни к какому чёрту не святой отец. Когда итальянское наваждение захватило его рассудок, он почёл за лучшее бежать, не осквернять святыню своей низменной похотью.       — Бесовская одержимость, - шепчет он и срывает с себя одежды служителя. Под ними оказываются джинсы и рубашка, как-то соблазнительно очерчивающие стройное тело. Родриго перестаёт смеяться. В глазах загораются золотые искры и что-то ещё за ними…»       – Господи, Локонте, ты истинный безумец, если думал, что подобное пройдёт в печать, - ошарашено прошептал Флоран.       Мужчина был в недоумении. Его полностью затягивало происходящее, и ему действительно была интересна развязка, но... Однополая связь? Чем думал этот несчастный, когда писал свой роман? Только если он не...       Мот ещё раз прочитал фамилию автора. Итальянец в жизни – итальянец в книге. Он использовал свой образ, чтобы создать героя книги. Неужели он так же безумен, как и этот несчастный одержимый Родриго?.. 4-4-4-3       «...глаза наполняются злостью, он бьёт резко, наотмашь. Родриго дёргает головой, губы его кривятся. Он смеётся Моргану в лицо. Тот звереет. Он привлекает Белуччи к себе и впивается яростным поцелуем; Родриго не сопротивляется, скорее наоборот, напористо толкает бывшего священника к стене и вдруг совершенно неожиданно падает на колени, выхватывая из кармана кусок мела, и царапает по асфальту: Я ненавижу звуки ваших рвущихся мечтаний. Осточертело пыль искать в своём гробу. От пули жжёт висок, но оправданий Вы не дождётесь. Я борюсь, пока живу.***       Морган тяжело дышит, опускается рядом и прижимает полубезумного итальянца к себе».       Редактора ощутимо потряхивало от угнетающей атмосферы романа. Идея и её раскрытие были едва ли не идеальны, но сама по себе откровенная пропаганда, помноженная на порой неоправданную жестокость, вводили в состояние когнитивного диссонанса. Брюнет жадно вчитывался в каждую торопливо выведенную букву и не мог понять только одного абстрактного: «Почему?»       Флоран долго смотрел на восемьдесят четвёртую страницу рукописи, сжимая в руке пустую чашку, на белых стенках которой остались грязно-коричневые разводы. Время давно перевалило за полночь, и он, глубоко вдохнув, перевернул лист. 7-8-1-2       Француз слепо следовал этим странным цифрам, хотя на задворках сознания остался вопрос об их надобности и значении. «Нужно будет спросить у Локонте», – мелькнула в голове секундная мысль. О том, что цензоры могут не пустить книгу в печать, Мот как-то не подумал.       «Морган стонет, входя в податливое тело, и шипит что-то на латыни. Родриго стискивает пальцами простынь и распахивает глаза, встречаясь взглядом с Эдрианом. В карих радужках вспыхивают золотые песчинки, зрачки расширены. Морган тут же понимает, что Белуччи снова обуял приступ безумия. Он начинает целовать светлые волосы и сбивчиво шептать молитвы. Итальянец улыбается, и сердце Моргана на миг замирает. Он так любит его улыбку... Он гладит его по лбу и снова выдыхает дорогое имя. Взгляд Родриго проясняется, он улыбается теперь по-настоящему, скрещивая ноги на талии Эдриана и выгибая спину.       – За чёрными вратами тишины скрываешься ты.       Я буду искать тебя там, по твоим следам.       С моих губ не сорвётся крик... *** – его стон переходит в жадный вскрик, когда Морган оставляет засос на плече; Эдриан смеётся и целует снова».       Редактор явственно ощущает, как начинают гореть щёки от...стыда и смущения? Конечно, он понимал, что в метафорическом смысле всё шло именно к этому, но не ожидал, что подобная сцена вообще будет описана в романе, да ещё и с подробностями.       – И он серьёзно думал протолкнуть это в печать?.. – Флоран коротко записал что-то на полях карандашом и, не глядя, перевернул страницу. 7-3-11-0 «Тушите сигареты о ваши губы, Целуйте быстро, рывком и грубо. Искать ответы вообще безумно – Но вы попробуйте, даю вам утро. Забытых писем вернётся пепел, Внушая малодушный трепет. Твоих молитв стальные цепи Задушат ночью в пустынном склепе.***       Родриго яростно зачёркивает строки, разрывая ломающимся карандашом бумагу. Морган вздыхает и привлекает поэта к себе. Тот вырывается, и отталкивает его.       — Ненавижу, - шипит Родриго. Эдриан чуть склоняет голову набок.       — Лжёшь.       Итальянец, будто бы остыв, падает на пол и кладёт голову на колени Моргану.       — Не лгу. Я тебя ненавижу. Всем сердцем ненавижу. Ты заставляешь меня жить, а я не хочу, не хочу! – к концу своей пламенной речи он уже вновь на ногах. Из его кармана выпадает и разбивается телефон, Родриго хватает карандаш и пишет в лежащей на столе книге:

Жжёшь горячим дыханьем; И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: где ты? Дева Мария, УЙМИ ОГОНЬ! Я желаю тебя, И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, проклят ты... Ощущать поцелуи – до помутненья сознанья, проклята земля за тебя; СЛИВАЯСЬ С ТОБОЙ, И БЕЗ ЗВУКА КРИЧАТЬ: доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься. «Мой единственный, я убил бы тебя, чтоб ЗАБРАТЬ С СОБОЙ В АД и остаться там. и теперь как бы не простёр он руки своей... Ядовитый, мною отравленный. СЖЕЧЬ БЫ ТЕБЯ. ГЛУБЖЕ, ДА! и не взял также от дерева жизни... Ослеплённый, ТОБОЮ рахристанный, и не вкусил, и не стал жить вечно. Да, и ЗАТРАХАННЫЙ ТОЖЕ ТОБОЙ. Боже Иисусе! Ну, ДАВАЙ ЖЕ, быстрее, чуть-чуть ещё!.. И выслал его Господь Бог из сада Эдемского... ГОСПОДИ, АХ! МОЙ БЛАЖЕННЫЙ...да, я твой. ЗАКЛЕЙМЁННЫЙ ТОБОЙ». ****

      Эдриан следит за порханием карандаша из-за плеча Родриго.       – Окстись, - потрясённо шипит он. – Бытие! – он хватает его за плечи и разворачивает к себе. – Ты меня осквернил, душу мою, как смеешь ты... Библию! Святыню!       Белуччи смеётся ему в лицо. В золочёных глазах его разгорается огонь лютой ненависти. Выверенным ударом он бьёт священника в скулу. Эдриан хватает за горло. Родриго хрипит, но смеётся:       – Ненавижу...ненавижу тебя! Ты всегда был обожаем мной, ты всегда – слишком! Кто ты мне? Ненавижу! Зачем ты держишь меня? – голос его становится едва слышным. – Ненавижу тебя... любимый...ненавижу!       Морган верит ему. Он не лжёт. Никогда он не лжёт.       – Целуй меня, - задыхаясь, шепчет Родриго, нащупывая за спиной на столе тактический нож. Хватка Моргана на его горле становится крепче, он припадает к его губам.       – Падший ангел, - выдыхает Эдриан. Жаркий поцелуй перекрывает доступ кислорода. Немеющими пальцами Родриго обхватывает клинок и на последнем издыхании яростно всаживает его в спину священника, точно в сердце.

Господи, меня прости! Пощади убийцу! Ты на волю отпусти Дух мой словно птицу…*****

      Сердце Флорана ухнуло куда-то вниз, отзываясь ноющей болью. Почему чувство, что убили не священника, а его? Откуда это физическое ощущение холодной стали в спине?..       Он перевернул последнюю страницу и, резко вжимая грифель в бумагу, написал почти эмоциональное «НЕТ!», не то отказывая в печати, не то в тщетной попытке опротестовать решение мсье Локонте. Мужчина осторожно отложил рукопись и опустил голову в ладони, потирая пальцами виски. В голове больно кололись разрозненные мысли: потрясающий сюжет, захватывающее развитие событий, даже... Да, чёрт с ними, даже постельные сцены!       Мот дёрнулся и встал, наощупь передвигаясь по коридору в сторону спальни. Голова гудела, ноги слушались плохо, а душу разрывали противоречивые мысли. Мужчина с обречённым вздохом упал на кровать и блуждающим взглядом уставился в потолок.       Флоран лежал долго, пытаясь осмыслить прочитанное. Эта книга посеяла смятение в нём. Впервые за долгое время некто смог заставить его не просто дочитать рукопись, но зачарованно глотать слово за словом, с трепетом ожидая развязки. Развязки, которая, кажется, лишила его покоя. Ему понравился роман. Но было одно большое, просто непреодолимое «но»...       «Он не пройдёт в печать. Никогда не пройдёт. Это даже не пропаганда гомосексуализма, это...чёрт, это прямой текст! Никто и никогда не позволит издать его. Не во Франции точно. Даже если убрать постельные сцены, цензоры не допустят, чтобы такое вышло в печать... Господи! Кто надоумил тебя написать такое?!»       Флоран вскочил с кровати и начал стремительно расхаживать по комнате. В голове был полный хаос.       «Возможно, он согласится сделать Белуччи женщиной», – мелькнула мысль. Редактор в подтверждение ей склонил голову, каким-то десятым чувством понимая, что нет. Чёрта-с два он согласится.       – Телефон...нужно... – мужчина забегал глазами по комнате, силясь найти выключенный на два дня мобильник. – Завтра нужно...       Мот совершенно забыл о времени. Мыслями он всё ещё был в романе загадочного мсье Локонте, который по какой-то безумной причине убил своих же героев. Себя же убил...       Мужчина не обратил внимания на цифры на телефоне, просто привычными жестами набрал номер личного секретаря. После пятого гудка Флоран начал раздражаться, но тут послышался негромкий стук и заспанный голос девушки:       – Мсье Мот? Вы поздно...       – Я знаю, Мел, но это важно, - мысленно редактор уже перематерил себя вдоль и поперёк за свою лень и нежелание браться за чтение хотя бы утром. – Это насчёт той рукописи, которая оказалась в неположенном месте.       – Неужели?.. – Марс сдавленно охнула. Если начальник звонит в столь поздний час и не отчитывает – это значит только одно. Мот готов дать добро на публикацию.       – У тебя есть номер того, кто принёс роман? – без предисловий потребовал Флоран, кончики пальцев которого нервно подрагивали. – Мне нужно, чтобы ты позвонила ему и назначила встречу на зав... – взгляд метнулся к настенным часам, стрелка которых неумолимо клонилась к двум часам ночи. – Сегодня в одиннадцать утра. Скажешь, что нужно внести пару поправок по сюжету.       – Но, мсье Мот, ночь на дворе, - неловко залепетала Марс, тем не менее отыскивая в сумочке аккуратно сложенный листок с именем и номером телефона автора. – Это как-то...невежливо.       – Зато крайне важно! – едва ли не рыкнул Мот, чуть крепче сжимая мобильник. – Объясни ситуацию, что рукопись находилась не там, где нужно... Придумай! Ты девушка или нет? Вы всегда изворачиваетесь.       – Хорошо, мсье Мот, я поняла, - в голосе секретаря послышалась улыбка. – Я позвоню вам, как только смогу договориться с... – она запнулась, читая иностранную фамилию. – Мсье Ло-кон-те.       Француз сбросил вызов и повалился обратно на кровать. Мысли кричащим водоворотом продолжали крутиться в голове, не давай отдыха и без того уставшему сознанию. Столько вопросов и ни одного адекватного ответа.       «Боже, почему он их убил? Неужели нельзя всё закончить на счастливой ноте? И почему именно однополая любовь? Ведь с ума сходить может и девушка, а девушка-поэт тем более. Однако она не пошла бы на убийство, да? – слишком открытая концовка романа не давала ему покоя, поэтому Флоран раз за разом прокручивал в голове возможные варианты решения автора. – Чем ты думал, Локонте, создавая эту вещь? Она прекрасна в глубине выражения чувств и человеческих страданий, непонимания обществом и родными людьми, но... Почему мужчины? Откуда столько гениальности, чтобы так закрутить сюжет вокруг неправильной любви? Откуда ты вообще об этом знаешь так...много?»       От последней мысли по телу редактора пробежала едва ощутимая дрожь, а перед глазами явственно появилась одна из описываемых в романе картин. Образ навязчивым облаком висел на кромке сознания и не желал уходить, вгоняя мужчину в краску и распаляя внутри какое-то поистине животное желание.       От размышлений его отвлёк звонок собственного телефона, резко разрезавший вязкую тишину комнаты. Мот подскочил на постели и приложил аппарат к уху.       – Мсье Мот, - затараторила Мелисса, – я договорилась с ним, он даже не спал, он приедет завтра в одиннадцать в издательство.       – Хорошо, - Флоран облегчённо выдохнул. Теперь он приблизился к разгадке на шаг. – Он что-то спрашивал?       – Нет, только удивился, что так поздно, - девушка едва подавила зевок.       – Ладно, спасибо, - Мот стушевался. Будить всех подряд ради своей прихоти – высшая мера эгоизма. – Доброй ночи, Мелисса.       – Доброй ночи, мсье Мот.       Флоран, демонстрируя чудеса скорости, переоделся в пижамные штаны, умылся и залез под одеяло. В голове по-прежнему крутился яркий водоворот, но щемящее чувство приближающихся ответов перебивало весь нестройный хор голосов. Мужчина устало закрыл глаза и позволил Морфею утянуть себя в царство снов.       Снов, сквозящих безумием и красотой одновременно. Ярких снов, в которых два стройных тела на смятых простынях сливаются в единое целое. Снов, в которых любовь схлёстывается с ненавистью в ужасающей битве. И...странных полубредовых снов, в которых сумасшедший писатель раз за разом убивал своего любимого священника с застывшим на губах криком: «НЕ-НА-ВИ-ЖУ!»

***

      – Вопиющая пунктуальность,- прошипел Флоран, то и дело бросавший взгляд на часы над дверью. – Ты точно сказала ему «одиннадцать часов»?       – Да, - обречённо выдохнула Мелисса, доведённая этим вопросом до нервного синхронного тика всех конечностей. Казалось, что даже волосы начинают подрагивать, едва заслышав спокойный, но от этого не менее угрожающий голос мсье Мота.       – Свободна, - коротко бросил мужчина и развернулся на кресле к окну.       За окном благоухала весна. Париж всегда мог похвастаться отменными видами в любую погоду, но поздняя весна неизменно поражала даже коренных жителей. Город действительно расцветал (и здесь дело не в укорачивающихся юбках и топах вырвиглазных цветов). Каждая улочка как будто сама излучала солнечный свет, а запахи распустившихся цветов дурманили голову, наводя на мысли о прекрасном даже самого заядлого пессимиста с манией самоубийства.       А вот о людях с манией убийства ничего не говорится. Такое желание, если и проснётся, то будет сидеть в голове очень прочно, как сейчас у Флорана, например. Конечно, мужчина понимал, что сам виноват в столь опрометчивом поступке: в конце концов, позвонить человеку в два часа ночи и сообщить о важной встрече через девять часов – это всё равно, что вылить на него ведро холодной воды с воплем «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!». Вроде и радоваться надо, но неприятный осадок всё равно останется. Но желание увидеть человека, сумевшего написать столь откровенный текст, усиливалось со скоростью сверхзвуковой кометы, а минутная стрелка, перевалившая немного за одиннадцать часов, намеренно медленно продолжала свой путь. И хоть опаздывал мсье Локонте всего на каких-то пятнадцать минут, бесился Флоран так, словно тот опоздал на пятнадцать часов.       Вопросы, вертевшиеся в голове с ночи, немного улеглись, но навязчивости своей не потеряли. Наоборот, они приобрели голоса и изредка на разные лады распевали о своей потребности в ответах. Мот из-за этого становился ещё более раздражённым: мало бы кто обрадовался, если бы в голове стройным хором пели несколько голосов, возвещающих тебя о неминуемом приближении глубокой стадии шизофрении.       «И надо же было этой рукописи отыскаться, – со злостью подумал Флоран, чувствуя, как в его душу буквально впиваются крючки непонимания и одновременно восхищения, из-за чего редактор пребывал в поистине опьянённом состоянии. – И надо же было тебе такое сотворить, дьявол тебя побери...»       Вязь удручающих мыслей прервала тихой тенью скользнувшая в кабинет Мелисса. Едва появившийся после небольшой передышки от гнева редактора румянец на скулах тут же схлынул, стоило девушке заглянуть в полубезумные глаза мсье Мота.       – Т-там мсье Локонте, - заикнулась секретарь, судорожно стискивая в руках какую-то папку. – Мне пригласить его?       Видимо, обращённый на Марс взгляд был столь красноречивым, что та, тихо ойкнув, скрылась за дверью. Флоран несколько раз глубоко вдохнул и пальцами забрал тёмные волосы назад, придавая себе как можно более невозмутимый вид. В сочетании с лихорадочно раскрасневшимися щеками, оттенку которых позавидовала бы даже русская Матрёшка, и блестящими сумасшедшими искрами в тёмных глазах с суженными до предела зрачками выглядело это до смешного абсурдно. Обычно душевно уравновешенный француз не позволял своим эмоциям так живо отпечатываться на лице, но чувство сладостного предвкушения лишало его контроля над самим собой полностью.       Дверь тихо скрипнула, пропуская в светлый кабинет...       – Да ладно?       – Dannazione! ******       Два одинаково шокированных возгласа прозвучали одновременно. Флоран тут же забыл о том, что обещал себе быть невозмутимым: сохранять спокойствие, когда худшие его опасения подтвердились, было бы нечестным по отношению к обоим. Мужчина едва удержался от стона разочарования: последняя надежда на лучший исход рухнула с появлением нелепого итальянца, который появлялся в поле зрения Мота слишком часто за последние два дня.       – Если ты меня только что проклял, не обещаю тебе ничего хорошего, - бесцеремонно перейдя на ты, прошипел редактор, подаваясь вперёд и вглядываясь в растерянное выражение лица Локонте.       – Почти угадал, - язвительно отозвался тот и нагло завалился на один из стульев, стоящих напротив стола Флорана.       – Я не разрешал.       – А мне плевать, - пожал плечами Микеле, возвращая своему лицу привычную маску ехидства и истинно пофигистичного отношения к решениям незнакомых людей.       – Не думаешь, что надо иметь хоть каплю уважения друг к другу? – в тон ему поинтересовался Мот, откидываясь на высокую спинку и скрещивая руки на груди.       Взгляд тёмных глаз насмешливо оглядел нелепый наряд итальянца: явно несколько тонких кофт скрывали торс, джинсы же наоборот походили больше на дуршлаг, чем на цивильные и приличные брюки. Запястья туго обтянуты цветастыми платками, поверх которых умещается ещё и бессчётное количество браслетиков, на шее перепутались несколько простых подвесок. Глаза, насмешливо блестевшие в внимательном прищуре, снова подведены чёрным.       – Каплю – могу, - беззаботно отозвался Локонте. – Именно поэтому ещё не закинул ноги на твой стол.       – Только попробуй, - мрачно проговорил Флоран. – Выйдешь отсюда через окно.       – Прямо на твой автомобиль, - Локонте чуть округлил глаза и зашёлся высоким смехом. – Вот картина-то будет. Надеюсь, ты не потребуешь с меня компенсацию за то, что моё тело оставит следы на твоей машинке? В конце концов, я планировал выйти через дверь, но если ты настаиваешь...       – Помолчи, ради всего святого! – огрызнулся француз и кинул перед ним папку с его же рукописью. – Я позвал тебя не в остроумии и ехидстве упражняться.       – А то я не догадался, - всё в той же манере буркнул Микеланджело, закатывая глаза и подтягивая папку ближе. – И что с ней не так? Или вместо того, чтобы отправить её почтой, ты решил отдать мне её лично в руки? О, я польщён!       Флоран титаническим усилием подавил в себе желание кинуть в ужасно раздражающего собеседника увесистым скоросшивателем и тихо сказал:       – Я могу дать добро только в случае, если ты изменишь пол одного из персонажей. Гомосексуализм не приветствуется во Франции, а здесь – прямой текст. Цензоры не пропустят.       – Да плевал я на них, - снова пожал плечами итальянец и по-птичьи склонил голову набок, вглядываясь в тёмные глаза редактора. – Тебе-то понравилось?       – Очень... – тот сцепил пальцы рук между собой и с особым усердием принялся разглядывать полученный замок, – своеобразно и неоднозначно. Много вопросов в голове.       – Каких же? – Локонте любовно погладил рукопись по обложке и тепло улыбнулся, вновь поднимая взгляд на мужчину напротив.       – Почему ты их убил?       – Это же очевидно, - Микеле чуть подался вперёд, внимательно ловя изменения на лице редактора. – Главный герой не хотел жить, но...его заставляла его любовь.       – Оригинальное оправдание.       – Ты так разглядываешь свои руки... Маникюр новый сделал? Покажешь? – резкая смена темы выбила воздух из лёгких Флорана, и он яростно уставился на довольно ухмыляющегося Микеле.       – Откуда ты вообще такой взялся? – чего стоило Моту не сорваться на грубость...       – Тебе действительно интересна моя биография или это завуалированный отказ в демонстрации навыков твоего мастера по маникюру? – иронично спросил итальянец, ухмылка на лице которого заставила бы позеленеть от зависти даже Чеширского Кота.       Флоран с тихим присвистом втянул воздух сквозь крепко стиснутые зубы.       – Не свисти. Неприлично, - тут же среагировал писатель, внимательным взглядом окидывающий убранство кабинета. – Мило. Сам сделал или как всегда заставил кого-то под угрозой быть испепелёнными на месте твоим взглядом?       – А ты, я погляжу, за словом в карман не полезешь, - вкрадчиво почти прошептал Мот, мысленно считая от десяти до одного, избавляясь от желания залепить наглецу звонкую затрещину.       – Конечно, - беззаботно отозвался итальянец, снова обращая свой взгляд на лицо напротив. – Во-первых, я – писатель, и для меня это нормально. Во-вторых, в моих карманах вообще мало чего можно удержать, - мужчина ухмыльнулся, поймав очередной красноречивый взгляд на своих драных джинсах. – Ну, а, в-третьих, мне ещё палец в рот не клади – откушу по локоть, - ухмылка на смуглом лице превратилась в жутковатый оскал.       – Ведёшь себя так, словно ты не заинтересован в публикации своего творения, - редактор предпринял попытку осадить Локонте.       – Почему же, - легко парировал тот, – очень даже заинтересован. Во мне говорит жажда мести и чувство справедливости.       – Что? – поперхнулся Мот.       – В первую нашу встречу ты нагло надо мной посмеялся, хотя мог бы оторвать своё бренное тело от той несчастной скамейки и помочь мне, - фыркнул Микеланджело, машинально дёргая себя за длинную прядку возле уха. – А во вторую позволил себе грубость в присутствии беременной девушки. Oh, scusami! Неправильный акцент. В присутствии девушки. Хотя бы этот факт не давал тебе права так разговаривать тогда, хам.       – Очень проникновенно, - нараспев произнёс француз. – Прости, что не аплодирую, – ты не достоин.       – Не расстроюсь даже, - отмахнулся Локонте. – Давай по существу, мне становится скучно перебрасываться колкостями в адрес друг друга, учитывая то, что ты это делаешь не на высшем уровне, а постоянно цеплять тебя тоже надоедает.       – Я уже сказал, - голос сорвался таки на низкое рычание, – что отдам книгу в печать только в том случае, если ты изменишь пол одного из персонажей. Предпочтительно – Белуччи.       – Да что ты говоришь? – недобро прищурился Микеланджело, резко подаваясь вперёд. В карих радужках вспыхивают золотые песчинки, зрачки расширены...       Редактор невольно откинулся назад, убеждаясь в своей догадке о прообразе Родриго.       – Микеланджело, - примирительно выдохнул Мот, собирая остатки терпения в кулак, – отсюда не каждая книга уходит в печать. Я за неделю прочитываю около двух десятков рукописей, и ни одну – до конца.       – Что же ты мою так долго читал? – севшим голосом спросил писатель, усаживаясь обратно на стул и часто моргая, сбрасывая наваждение.       – Она каким-то образом оказалась в стопке с теми, которым отказано в публикации, - устало ответил француз. – Если бы не внимательность одной из сотрудниц, которая и заметила отсутствие соответствующего грифа...       – Вот этого? – Локонте перевернул рукопись, демонстрируя Флорану его же собственное «НЕТ!».       – Нет, - ухмыльнулся тот. – Это лишь несогласие с твоим решением.       – Я не буду ничего менять, - безапелляционно заявил Микеланджело, вскидывая на брюнета горящие вызовом глаза. – Я задумывал её именно такой, и я хочу, чтобы издали её тоже именно такой.       – Но однополая любовь...       – Да не в этом дело! – итальянец вскочил на ноги и принялся нервно расхаживать перед широким столом Флорана. – То, что они оба мужчины – катализатор эмоций и чувств, сладкое ощущение запрета, который они оба нарушили!       – А я не могу нарушить цензурный запрет, - покачал головой редактор, наблюдая за мельтешащим мужчиной исподлобья. – И никто не станет нарушать это ради твоей прихоти!       – Тебя не смущает, что мы с порога на «ты»? – Локонте резко замер прямо напротив Флорана и с неожиданной серьёзностью вглядывался теперь в его лицо.       – Просто феноменально, - не удержался тот от язвительного комментария и едва заметно приподнял уголки губ в улыбке. – Меня больше смущает твоя упёртость. Любой другой на твоём месте пошёл бы на всё, лишь бы книга появилась на полках магазинов, а ты...       – А я ищу такой выход из ситуации, чтобы не страдали герои моего романа, - хмыкнул итальянец. – И не надо меня приравнивать к «любым другим».       – Выход... И какой ты собираешься найти выход?       – Не знаю, - пожал плечами Мике, а на лице его внезапно возникла хитрая ухмылка. – Зато я могу найти просто потрясающий вход...       – Вход? – Флоран приподнял одну бровь, показывая, что очередной выпад писателя поставил его в тупик.       Буквально через минуту очень двусмысленных переглядок до редактора дошёл весь сокрытый посыл фразы, и он вскипел:       – Ты опять за своё! – на щеках появился бледный румянец.       – Прости, - расхохотался Микеланджело и, усевшись обратно на стул, уткнулся лбом в тёмную столешницу. – Ты потрясающе реагируешь на такие шутки.       – Несмешные шутки, - буркнул Мот, сжимая в руках найденный в секретере карандаш.       – Ой ли, - итальянец поднял голову и ехидно окинул француза пытливым взглядом. – А, может, ты...       – Что? – раздражённо отозвался Флоран, встречаясь взглядом со светло-карими глазами, в которых причудливо переливалось майское солнце.       – Ну, знаешь... – Локонте притворно замялся. – Я, кажется, понял, почему тебя так задевает тема однополой любви.       – Я... ЧТО?! – Мот угрожающе медленно поднялся и навис мрачной тенью над веселящимся писателем. – Ты чем думаешь, когда говоришь?!       – Ничем, - беззаботно отозвался тот, выпрямляясь на стуле.       – Я вижу! – рыкнул редактор, опираясь ладонями на лакированную поверхность. – Никогда не думал, что твои слова несколько...неприятно звучат?!       – Я тебя обидел? – в карих глазах мелькнуло непонимание.       – О, Господи.       Флоран крепко зажмурился, чтобы не видеть этого лица. Внутри всё клокотало от внезапной вспышки гнева: даже громко поющие вопросы как-то стыдливо стушевались и забились в дальний угол сознания. Назвать его... Даже в мыслях язык не поворачивается произнести!       От секундного выпадения в астрал его выдернуло какое-то сдавленное лепетание на каком-то явно не французском языке. Мот распахнул глаза и уставился на писателя, который быстро тараторил что-то на...родном итальянском, припомнив семейную традицию и напрочь забыв иностранный язык. Редактор от неожиданности осел в кресло, продолжая тупо пялиться на, видимо, извиняющегося Микеланджело, который не поленился сдобрить проникновенную речь огромными многоэтажными лексическими конструкциями, описывающими всю глубину его сожаления.       Дыхание у Фло внезапно сбилось. Мужчина с удивлением осознал, что эта речь его...возбуждает. «ЭТО НЕНОРМАЛЬНО!» – громко возмутилось подсознание, а сидящие в нём вопросы дружно поддакнули. Мот перевёл взгляд на кисти своих рук, которые начали мелко подрагивать. По спине пробежала горячая волна нехилого возбуждения. Редактор до онемения стиснул челюсти и снова взглянул на забывшегося итальянца: ни внезапная реакция Флорана, ни забытый французский язык не могли остановить бесконечный поток извинений, который сейчас извергался из раскаивающегося мужчины.       – Хватит, - тихим хриплым голосом произнёс Мот, радуясь тому, что сидит: стоять было бы сейчас более чем неприлично.       Микеле, прерванный посреди слова, застыл с открытым ртом. Карие глаза светились искренним раскаянием, а руки были сжаты в кулаки до побелевших костяшек.       – Пошёл вон, - неожиданно резко велел Флоран, сверля итальянца тяжёлым взглядом. Бухающее где-то в горле сердце мешало говорить ровно и спокойно, а настойчивое давление в паху всё нарастало: отголоски итальянских слов всё ещё набатом стучали в голове, посылая по всему телу мелкие электрические разряды.       – Но я... Я же извинился, - неловко запнулся Локонте, только сейчас понимая, что всё, сказанное им ранее, было исключительно на итальянском языке. – Прости, я, когда нервничаю, напрочь забываю франц...       – ПОШЁЛ ВОН! – громыхнул редактор, сдерживая порыв подняться и вышвырнуть мужчину из кабинета за шкирку. Интересно, как бы тот отреагировал на столь пикантное положение Флорана?..       Микеланджело, замерев на несколько секунд, всё же поднялся и поспешно скрылся за дверью. Фло сдавленно застонал и поёрзал в кресле, чувствуя в паху почти болезненную тяжесть. В голове звенели непонятные захлёбывающиеся извинения. Флоран застонал и уткнулся головой в стол, зажмурившись. Он уже проклял всё на свете за свою внезапную и столь смущающую реакцию, но...       Рука невольно потянулась к ширинке. Мужчина высвободил изнывающую от возбуждения плоть и огладил большим пальцем чувствительную головку, размазывая каплю смазки. На мгновение он замер, словно колеблясь, но через мгновение, плюнув на все моральные устои, с силой провёл по всей длине до основания. Осторожно прошёлся кончиками пальцев по выступающей вене, чувствуя бешеную пульсацию крови. Флоран больно прикусил губу, сжал пальцы в кольцо и медленно начал скользить рукой по стволу. В затуманенном мозгу, в котором отголосками отдавался итальянский говор, всплыла ещё и откровенная сцена из трижды проклятого редактором романа.        «...Родриго широко и влажно проводит языком по низу живота Моргана и нависает над возбуждённой плотью, пошло облизываясь буквально в сантиметре от головки. Эдриан громко выдыхает и подаётся бёдрами вверх; Белуччи резко отпрянул, низко смеясь и золотисто сверкая глазами.       – Давай же, - прошипел Морган.       – Да, святой отец? Что ты хочешь? – итальянец явственно издевается. Морган приподнимается на локтях, любуясь наглым выражением лица безумца. Он тянется и мягко вплетает пальцы в русые волосы, а затем неожиданно резко прижимает его голову к своему паху. Белуччи, сумасшедше хохоча, сразу принимает член на всю длину. Эдриан стонет и откидывает голову назад».       Подсознание, словно в насмешку, подсунуло совершенно другую картину: это Флоран лежит на постели обнажённый и задыхающийся от желания, а над ним нависает Микеланджело, который с лёгкой усмешкой наблюдает за реакцией такого податливого сейчас мужчины. Карие глаза золотисто сверкают...       – Чё-ё-ёрт, - кляня своё живое воображение, Мот продолжает с какой-то животной яростью оглаживать свой член.       Это ведь Локонте виноват! Только он, и никто другой. Если бы не роман, если бы не такие живые образы... Флоран-Морган... Редактор уже запутался, но почему-то был убеждён, что сейчас его собственная вера пошатнулась так же, как и вера священника в романе сумасшедшего итальянца. Да. Он сводит с ума.       – Ащ-х-х, - дыхание Флорана сорвалось, движения руки стали резче. Ногти слегка царапнули нежную кожу. «Scusa! Mi dispiace, non volevo offenderti!»******* - память услужливо извлекла идеально пылкую фразу Микеланджело. Живот свело мучительной судорогой, и шипящего сквозь оскаленные зубы Флорана накрыло волной экстаза. Мот негромко застонал в рукав пиджака. Напряжённые мышцы расслабились, ещё с полминуты он пытался выровнять дыхание, затем трясущейся рукой достал из ящика стола влажную салфетку и стёр следы своего сладкого преступления.       В голове тут же взметнулся ворох обличающих мыслей: представлять себя и едва знакомого мужчину на месте героев романа – докатились, мсье Мот! Но больше докатились от того, что никогда за собой гомосексуальных наклонностей не замечали.       – Твою же... – на этот раз Флоран застонал от собственного бессилия.       Он не понимал, почему так случилось. Почему это так смущает и одновременно...нравится? «Курить, срочно», – мужчина резко поднялся, борясь с приятной слабостью во всём теле и, схватив со стола начатую пачку, покинул свой кабинет.

***

      Микеле растерянно смотрел на вход в издательство. Весь его задорный настрой, так и подбивавший писателя на едкие комментарии в адрес Флорана, испарился после тихого «Пошёл вон». И что, спрашивается, сделал? Ладно бы залез на стол с ногами и станцевал что-то вопиюще пошлое, так нет же! Забыл французский язык! Просто преступление века.       Итальянец, в общем-то, и не рассчитывал никуда уходить хотя бы потому, что рукопись так и осталась на столе редактора. Оставлять её там в случае отказа было бы нелогичным, а в случае... Локонте недовольно поморщился. В данной ситуации лишь один исход, и каким бы неприятным ударом это ни было, Микеланджело как всегда улыбнётся и, насвистывая, свалит в закат, помахивая пухлой папкой в такт.       От размышлений итальянца отвлёк звук открывающейся двери. Мужчина довольно усмехнулся, оглядывая растрёпанного редактора, который немного неровной походкой спустился по ступеням и встал под сень ближайшего дерева, закуривая. Микеле, чувствуя, что настроение стремительно возвращается к отметке «Доведи всех вокруг до нервной икоты», неслышно подкрался к Флорану со спины и наградил того несильным, но довольно неприятным тычком под рёбра.       – ДА ГРЁБАНЫЙ ЖЕ ТЫ... – не сдержался француз, подпрыгивая на месте и вписываясь лицом в низкую разлапистую ветку.       – Ох, и выраженьица у вас, мсье Мот, - нарочито вежливо осадил его Локонте, с хитрым прищуром наблюдающий за попытками редактора убрать от своего лица листья. – А ещё главным редактором работаете.       – На работе не поматериться, так хоть на тебе отыграюсь, - огрызнулся тот, отгибая ветку подальше и судорожно затягиваясь.       – Ага, то есть книга всё-таки пройдёт в печать? – итальянец вопросительно изогнул бровь.       – Я тебе сказал условие, с которым пропущу её в печать, - уже спокойно отозвался редактор: расслабляющая доза никотина дала свой эффект. – Либо мы сходимся на том, что ты меняешь пол Белуччи, либо расходимся навсегда, как одноимённо заряженные частицы.       – А пафоса-то! – нахохлился Мике. – Почему именно Родриго? Почему Морган, скажем, не может быть одержимой похотью монахиней?       – Издеваешься над собственными же героями? – иронично прокомментировал француз, щелчком отправляя докуренную сигарету в мусорный бак и вытягивая новую.       – Они не обидятся, я думаю, - беззаботно отозвался Локонте. – В конце концов, они лишь плод моего воображения.       – Ну да... – на щеках редактора вспыхнул едва заметный румянец.       – А если я не хочу менять пол героев, но хочу, чтобы книга была в печати?       – А не дохрена ли ты хочешь? – фыркнул Мот, насмешливо оглядывая всклоченного собеседника. – Слишком много амбиций для... А сколько тебе лет?       – А у тебя выверенное чувство времени, я погляжу, - коротко хихикнул Микеланджело, наблюдая за вмиг переменившимся выражением лица напротив. – Ну, чего вот ты бесишься?       – Ты слишком доставучий. Даже для импульсивного темперамента итальянца! Даже для моего почти бесконечного терпения!       – У всего есть конец, тебе ли не знать, - Локонте чуть приподнял брови, с расчётливым ехидством глядя на Фло.       – Ты опять? – закатил глаза тот. – Шуточки на тему секса – единственно актуальные в твоей голове, или я услышу что-нибудь новое?       – Конечно, услышишь, - утвердительно кивнул Локонте. – Как только я пойму, где у тебя ещё слабое место.       – Ловишь эстетический кайф?       – Более чем, - хмыкнул итальянец, фривольно облокачиваясь на ствол дерева позади себя. – И вся эта манера общения... Как будто у супружеской пары, в которой уже притёрлись к долбанутости своей пассии.       – Ещё мне не хватало лебединой пары в твоём исполнении, - прорычал Мот, наконец-то, вспоминая о сигарете в своей руке и поднося её ко рту.       – Выверенное чувство времени, - тут же отреагировал Микеланджело, заработав очередной злобный взгляд почти чёрных глаз.       Некоторое время они молчали. Мот неторопливо курил, выпуская сизые облака дыма прямо в лицо чихающему итальянцу. Тот злился, отходил, пытался испепелить взглядом на месте, но тщетно: куда бы ни отступал мужчина, струя дыма была направлена точно ему в лицо.       – Это хотя бы негигиенично! – не выдержал он, когда очередной квадрат импровизированного вальса закончился в исходной позиции: взвинченный Локонте упирался спиной в дерево, а довольный Флоран стоял напротив и щурился, если тонкие солнечные лучики попадали ему в глаза, проникая сквозь переплетение ветвей и листьев. – Почему я должен вдыхать твои бактерии? Может, ты чумной!       – Очень адекватное предположение, - коротко рассмеялся Мот, с интересом вглядываясь в смуглое лицо, словно что-то прикидывая. – А маска Чумного Доктора тебе бы очень пошла. Сделала бы твой профиль ещё более...итальянистым.       – Vai all'inferno!******** – сдавленно ругнулся Микеле, скорее машинально переходя на родной язык.       Флоран на это поперхнулся очередной затяжкой и осоловевшим взглядом уставился на писателя. Ещё один раунд, наполненный проникновенным итальянским, грозил закончится очень...нехорошо.       – Ну, и что на этот раз? – безэмоционально спросил Микеланджело, вздыхая.       – Ты собираешься менять персонажа? – Фло сделал вид, что не заметил вопроса.       – Нет, - отрезал Локонте.       – Упёртый баран.       – Взаимно.       – Почему ты не идёшь на уступки?! – неожиданно резко воскликнул редактор и всплеснул руками, едва не запечатляя на лице Мике красный след от случайной оплеухи.       – Почему я вообще должен на них идти? – тот невольно отшатнулся от приступа излишней эмоциональности француза. – Это мой роман, и я хочу, чтобы мир его увидел именно таким.       – Хоти дальше, - прошипел Мот и, выкинув окурок, стремительным шагом направился обратно к зданию издательства.       Микеле замешкался на несколько мгновений, но, опомнившись, окликнул удаляющегося мужчину:       – Эй, ну, ладно тебе! Отдай мне рукопись, я посмотрю, что можно сделать...       – Откуда столько чести? – раздражённо передёрнул плечами Фло, останавливаясь и глядя на писателя из-за плеча. – Ты же не хочешь ничего менять.       – Уповаю на то, что я тебя задолбаю быстрее, чем успею переделать роман, и ты отнесёшь его в первозданном виде к цензорам. Хотел бы я увидеть их лица после прочтения... – мечтательно проговорил Мике и подошёл к Моту ближе. – Давай рукопись, а завтра я готов буду сказать, что смогу сделать...       Флоран, явственно ощущающий холодок на пояснице от близости этого человека, отрицательно покачал головой:       – Жди здесь, тебе Мелисса вынесет.       – Ты что, всё ещё обижаешься? – наивно заглядывая в тёмные глаза, спросил Микеланджело.       – Я хотя бы не веду себя, как ребёнок, оскорбляющий всё, что движется. А что не движется – шевелит и тоже оскорбляет, - медленно сказал редактор. – Боюсь, ты начнёшь оскорблять даже занавески на моих окнах. Поэтому будь хорошим мальчиком, подожди тётю Мел внизу.       Локонте фыркнул и поспешил за французом, тормозя только у подножия лестницы, ведущей на второй и третий этажи. Мелисса, тихой тенью скользнувшая за начальником, коротко ему улыбнулась. Впрочем, мужчина едва ли заметил этот ободряющий жест: в голове уже панически бились мысли о том, что придётся переделывать роман.       «У женщин же совсем другое сумасшествие, - отстранённо думал Микеланджело. – Как же... Почему он вообще так реагирует на роман?»       Мужчина насмешливо фыркнул: уж больно чувствительный кадр попался. На безобидные шуточки вспыхивает, как серная головка спички, а в остальном ведёт себя как-то уж слишком отстранённо.       – Странный вы, мсье Мот, - шёпотом проговорил Локонте, улыбаясь собственным мыслям.       Как всегда, не очень приличным.