Глава 11
6 декабря 2018 г., 16:44
Да, автор оху...обнаглел. Нет, автору не стыдно. Больше здесь ничего не будет. :з Вам, как всегда, остаётся смириться с реальностью.
Микеле впервые за долгое время не хотелось думать о том, во что превратилась его жизнь за последние несколько недель. Определённо, назвать себя оплотом спокойствия мужчина не мог, но и терзать свою голову лишний раз мыслями, заключёнными в круговую поруку, тоже не было никакого желания. Сейчас, когда за большим столом, который вынесли с помощью четырёх пар рук, потока ругательств и такой-то матери на задний дворик родительского дома, собрались близкие для Микеланджело люди, думать о далёком Париже не хотелось совершенно. – Я смотрю, ты вливаешься в коллектив, - поддела его сидящая по правую руку Анжела. – Даже мыслями здесь, а не где-то за французской границей. Микеле раздражённо цыкнул и, прекратив наблюдать за тремя бегающими друг за другом детьми, перевёл взгляд на сестру: – Спасибо, что стараешься мне не напоминать о том, что моя жизнь находится на грани фатального уничтожения. Я как раз пытаюсь об этом НЕ забыть. – Не обязательно быть такой язвой, - Анж толкнула его в плечо и недовольно поджала губы. – Я всего лишь хотела сказать, что эта поездка пошла тебе явно на пользу, - в ответ на недоумённый взгляд брата, девушка пояснила: – Ты себя просто со стороны не видел. Не особо сильно хочу вдаваться в подробности происходящего между тобой и тем мужчиной, но сама ситуация и, видимо, не совсем благополучное её развитие сказывались на тебе не лучшим образом. Последний раз ты себя так вёл в период ваших недопониманий с Синтией. Ты как будто… - она взмахнула рукой в воздухе, словно этот жест мог объяснить, что она имеет в виду. – … пытался выбраться из болота, но оно продолжало меня удерживать? – тихо закончил за сестру Микеле. Та кивнула. – С Синтией всё было…проще. Да! – мужчина не сдержал широкой улыбки при виде откровенно ужаса на лице Анжелы. – Представь себе, с Синтией всё было намного-намного проще, нежели то, что происходит сейчас. И я прекрасно осознаю, что основная часть тех сложностей, которая есть, появилась благодаря моему… – Шилу в заднице, - едва слышно прошипела Анж, за что Микеланджело наградил её оскорблённым взглядом. – Благодаря моему неуёмному характеру, - с нажимом продолжил мужчина, - но иначе…иначе всё было бы бессмысленно. – Конечно, ведь лёгкий путь «не докапываться до незнакомых людей» – это вообще не про фамилию Локонте, ага, - издевательским тоном протараторила Анжела. – Сказал человек с фамилией Локонте, - хохотнул Микеле. – Сама-то помнишь, как познакомилась с Марко и почему вы в итоге женаты? Анж залилась прелестным румянцем, а Микеланджело, рассмеявшись, вновь вернулся взглядом к детям. Воспоминания о крайне неловкой встрече сестры с её будущим мужем мягко вплыли в сознание, заставляя мужчину едва заметно улыбаться. Микеле тогда нездоровилось. Он вообще довольно попустительски относился ко всему, что было связано с его здоровьем, поэтому признаки обычной простуды, попытавшейся его свалить буквально через месяц после его переезда в Париж, он благополучно пытался игнорировать. Благополучно ровно до того момента, как его замечательная и горячо любимая сестра с нюхом собаки, натасканной на различение запаха простудных заболеваний на расстоянии, сравнимом с расстоянием от Земли до Плутона, появилась на пороге его квартиры с целым ворохом лекарств и крайне возмущённым доктором. Как позднее выяснилось, доктора звали Марко Бонмарито [1] (Микеле, узнавший впоследствии самым первым о планируемой свадьбе, хохотал несколько минут без остановки), и он был не в пламенном восторге от того места, где сейчас находился. Неловкую тишину, повисшую в прихожей почти сразу, как Микеле открыл дверь, прервал, собственно владелец говорящей фамилии: – Я, конечно, давал клятву Гиппократа, но… – Лечи, раз давал! – Анжела самым наглым образом впихнула вяло сопротивляющегося доктора в прихожую и громко хлопнула дверью, показательно проворачивая в замке ключ. – Зря я разве за тобой через всю клинику бегала. – Анж… Что? – Микеле поперхнулся не то смешком, не то кашлем, Анжела недобро прищурилась, сканируя брата тёмными глазами. – А менее эпично ты не могла появиться? Во дворе меня, случаем, сразу катафалк не ждёт? Команда копателей могил? Может, передвижной крематорий? – Не говори ерунды, - раздражённо отмахнулась девушка и втолкнула обоих мужчин в душную комнату, тут же морщась от прелого воздуха, пахнувшего в лицо. – Ты бы хоть проветривал свои бактерии. – До того момента, как ты ввалилась в МОЮ квартиру с заложником в руках, я даже не обращал на это внимания, - ядовито прокомментировал Микеле, наблюдая за тем, как Анжела раздвигает шторы на окнах и открывает форточки. – Микеланджело Локонте, - он повернулся к оторопевшему доктору и протянул руку для пожатия, – младший брат этой ненормальной. – Я бы попросила! – раздался возмущённый окрик со стороны кухни. – Марко Бонмарито, - Микеле сделал вид, что подавился першением в горле, а не смешком, – доктор, которого крайне наглым образом сняли с рабочего места, - они пожали друг другу руки. – Если честно, я даже немного восхищён тем, как она отшила главного врача, попытавшегося её остановить. Микеле неразличимо выдохнул «это семейное» и улыбнулся неожиданному гостю: – Прошу прощения за беспорядок, у меня…немного творческое настроение, - Локонте скользнул взглядом по почти законченной рукописи и вновь посмотрел на мужчину: – Я не ждал такого…вероломства. В общем-то, я даже не сказал бы, что как-то особенно плохо себя…пчхуствую… – И что это был за звук? – над ним моментально коршуном нависла Анжела. – Пылинка в нос попала? – Ага, свежий парижский воздух, полный ароматных выхлопных газов, - съязвил Микеланджело, позволяя увлечь себя в кресло и принимая из рук сестры кружку с горячим чаем. – Ну, объясни мне, зачем это? Решила прославить фамилию Локонте? Так ты явно не с того начала. – Ты – замолкни, а вы – работайте, - Анж по очереди ткнула в одинаково оторопевших мужчин, и когда Марко не совершил ни единого шага в сторону «пациента», натурально вскипела: – Вы доктор или бесплатное дополнение к интерьеру?! Микеле зашёлся лающим смехом и согнулся, сотрясаясь в конвульсиях, старательно отводя руку с чаем, чтобы не облить кипятком ноги. Марко, явно отключившийся от реальности на несколько секунд, поражённо моргнул и опустил чемоданчик с медицинскими инструментами на пол. Анжела победно улыбалась. После нескольких секунд напряжённого молчания, доктор всё-таки сумел взять себя в руки и принялся за осмотр навязанного ему пациента. Микеле, понявший, что бороться с напором сестры – абсолютно бесполезное занятие, покорно стянул с себя кофту и футболку, позволяя мужчине прослушать его дыхание, осмотреть бледноватую в дневном свете кожу, прощупать лимфоузлы и осмотреть горло. Марко действовал быстро и крайне терпеливо, поскольку стрессирующий фактор в виде Анжелы Локонте стоял прямо за его спиной и крайне возмущённо сопел. – Анж, прекрати изображать из себя дракона, который хочет своим дыханием уничтожить весь город, - Микеланджело зябко передёрнул плечами и натянул одежду обратно. – Доктор прекрасно справляется и без твоего молчаливого поторапливания. – Ещё хоть слово, и под твоими окнами появится карета, - убийственно серьёзным тоном проинформировала его девушка, следящая за действиями Марко, как коршун за добычей. – Из тыквы? – Из скорой помощи, придурок. – Ну вот, даже Золушкой себя почувствовать не даёт. Никакого праздника, - Микеланджело притворно обиженно насупился, скрещивая руки на груди. – Доктор, это лечится? – Анжела перевела раздражённый взгляд с брата на врача. – Да, не вижу ничего критичного: обильное тёплое питьё, регулярные прогулки на свежем воздухе, обязательное проветри… – Я про придурочность и неимоверную тягу к клоунаде, - оборвала его девушка. – Увы, я не тот врач, который специализируется на человеческой психике, поэтому… - Бонмарито развёл руками, глядя на Анжелу почти извиняющимся взглядом, словно это было действительно необходимо. – Обязательно отведу тебя к психиатру. Детскому, - Анж кивнула своим мыслям и вновь обратилась к доктору: – Так ничего серьёзного в его состоянии вы не видите, верно? – Да, синьору Локонте нужно просто чуть больше внимания уделять себе самому и вылезать из творческой атмосферы своей квартиры, - Марко с улыбкой кивнул на стопку листов на письменном столе итальянца. – Тогда и здоровье так подводить не будет. Рекомендую также пропить курс витаминов для укрепления и поддержания иммунитета, но это уже лишь по вашему желанию, синьор. – Обязательно пропьёт, - с фальшивой улыбкой протянула Анжела, не давая брату даже рта раскрыть. – Пойдёмте, доктор, я провожу вас. Микеле, застывший статуей, проводил слегка шокированным взглядом странную парочку, а после встряхнул головой, чтобы вернуть в неё в ужасе разбежавшиеся мысли. Мужчина скосил глаза в сторону тумбочки, где между уже остывшей кружкой с чаем и лампой лежал листок с оставленными доктором рекомендациями, и тяжело вздохнул, искренне ужасаясь тому факту, что, кажется, на ближайшие несколько дней Анжела поселится у него на кухне. Когда девушка вернулась обратно в комнату, она застала брата за письменным столом, задумчиво выводящим на бумаге какие-то непонятные ей символы. – Где будешь спать? – спросил он, не поднимая головы. – У себя дома, что за странный вопрос, - фыркнула Анжела, с усердием пытаясь найти что-то в своей сумке. – Ты, конечно, тот ещё ребёнок, но не настолько же, чтобы не справиться с элементарными указаниями врача. Зайду через пару дней, проверю. – Проверишь что? Не нужно ли заказывать похоронную тризну? – не удержался от шпильки Микеле. – Неужели ты действительно думаешь, что я тебя не люблю? – Анж, прищурившись, взглянула на брата. – Нет, просто думаю, что тебе нужен ребёнок. Возможно, тогда твоё внимание хотя бы немного передислоцируется с меня на маленького человека, за которого ты будешь нести просто непомерную ответственность, - отчеканил Микеланджело, задумчиво крутя ручку между пальцами. – Ты навсегда останешься моим маленьким братом, - с тёплой улыбкой сказала девушка. – Так когда на свидание? – В пятницу вече… Ах ты! – Анжела замахнулась, заставляя мужчину искренне рассмеяться. – Мелкий негодник! – Да-да, я уже понял, - отсмеявшись, проговорил Микеле, награждая сестру хитрым взглядом. – Что же, желаю тебе удачи. Марко привет. – Пошёл к чёрту, - отозвалась Анжела и, развернувшись на каблуках, с гордым видом удалилась из квартиры Микеланджело. Вспоминая это сейчас, итальянец невольно расплылся в нескромной улыбке, чем вновь привлёк внимание сидящей рядом с ним сестры: – Ты выглядишь слишком довольным, Мике. – Просто вспомнил, как Марко тебя боялся, - ответил мужчина, прикусывая нижнюю губу, чтобы не рассмеяться. – Он не боялся! – Анжела обиженно надулась. – Конечно-конечно, только не дуйся так, а то все подумают, что ты близняшек носишь, - Микеланджело кивнул на заметно округлившийся живот сестры, скрытый свободной футболкой. – Я что, похожа на бегемота? – Боже мой, где носит твоего мужа, когда он так нужен? – Микеле беспомощно оглянулся в поисках зятя, поскольку иметь дело с «беременной» паникой сестры он совершенно не хотел. Впрочем, Марко довольно быстро обнаружился сам и увёл начавшую всхлипывать Анжелу в дом. Микеланджело облегчённо выдохнул и сделал глоток из своего бокала с коктейлем, который приготовила его мать. – Микеле! – на освободившееся место Анжелы с шумом опустился Пьетро. – Всё грустишь? – Предаюсь воспоминаниям всего лишь, - качнул головой итальянец, обращая взгляд на брата. – Судя по твоему загадочному виду, ты что-то хочешь мне предложить, я прав? – Да, мы завтра с ребятами с утра хотим съездить в Барлетту…ну, на пляж, помнишь, как мы в детстве выбирались? – Пьетро с улыбкой посмотрел на брата. – Пьетро, ты же знаешь, что я не особо люблю солнце и пляжи… – Да брось, никто не заставляет тебя нацепить плавки и нырять. Можешь просто посидеть на берегу, тебя же так море вдохновляло раньше! – Локонте-младший с едва заметной мольбой уставился на брата. – Поехали, тебя так давно не было, ребята соскучились, да и, судя по твоим кругам под глазами, тебе просто необходимо туда отправиться! – Аргументы у тебя так себе, брат мой, но, чтобы ты прекратил повторять одно и то же бесконечное количество раз, я согласен, - Микеле закатил глаза и устало покачал головой. – Во сколько вы хотите ехать? – Мы хотели пораньше, может, часов в восемь… – Просто издевательство над здоровым сном, - искренне возмутился Микеланджело. – Поспишь по дороге! – Целых полчаса сна в полной машине людей меня, конечно, крайне выручат, - язвительно прокомментировал Мике. – Ой, да прекрати ты уже ворчать, как старая бабка, Микеланджело! – тут же отбил подачу Пьетро. – Тебе всего тридцать четыре, а дребезжишь, словно тебе девяносто с лихвой и ты – доисторическая телега. – Странные же у тебя представления об исторических рамках, - съехидничал итальянец. – Ладно уж. Раз меня прозвали стариком, пойду лягу спать настолько рано, насколько это вообще возможно. Микеланджело поднялся, одёрнул штаны и с удовольствием потянулся. – Сейчас только семь вечера, - удивился Пьетро. – Как раз к восьми утра отосплюсь, - подмигнул ему Мике и пошёл в сторону дома. – Нужно встать в семь! – крикнул ему вслед брат, на что мужчина лишь махнул рукой и скрылся в доме.***
– К полудню будет невыносимая жара, - прокомментировал Микеле, скинувший ботинки с носками и расхаживающий по пляжу, с удовольствием погружая ноги в мягкий песок. – Ой, не начинай, - подбодрил его Пьетро. – Сможешь укрыться под тем навесом из камней, - он кивнул в сторону отвесной скалы, под которой было вполне просторное углубление, способное укрыть от жарких солнечных лучей. – К тому же, мы взяли с собой навесной тент и пару зонтиков, чтобы уж точно никто не расплавился. – Хоть что-то вы сделали правильно, - съехидничал Микеланджело, поправляя солнцезащитные очки. – А то пришлось бы и за зонтами в магазин заезжать. – Я уже и забыл, каким занудой ты можешь быть, - прокомментировал его слова проходящий мимо с огромной сумкой-холодильником в руках Марсель. – Всё думал, чего мне не хватает в этих поездках? А тут с нами поехал старший Локонте и всё сразу встало на свои места. – Я тоже скучал, Марс, - неопределённо хмыкнул Микеле, зарываясь ногами в песок по щиколотку. – Точно уверен, что не хочешь переодеться? – с нотками беспокойства в голосе спросила подошедшая к ним Люсия. – Мне кажется, ты можешь заработать тепловой удар. – Может быть, чуть позже, спасибо за заботу, - улыбнулся ей Микеле. Девушка пожала плечами и отошла к двум другим, – Марте и Агате – чтобы помочь им расстелить несколько покрывал под тентом, который уже поставили Марс с Вэнни. Микеле посмотрел на море – спокойное, накатывающее на берег с едва различимым шумом; над ним кружились, почти не взмахивая крыльями, чайки, ищущие добычу в виде мелких рыб, поднявшихся слишком близко к поверхности воды. Иногда особо удачливая птица коршуном кидалась вниз, к воде, а после – победно взмывала вверх с уловом, крепко удерживаемом в клюве. Ноздри щекотал терпкий запах солёной воды, немного – тины, которой были покрыты вытолкнутые волнами на берег мелкие ракушки, и совсем отдалённо – запах рыбы, которую, возможно, рано утром вытянули из своих сетей местные рыбаки. Микеле оставил позади своих друзей и медленно побрёл к морю, которое, пока не нагретое знойным солнцем, дарило лёгкую прохладу, оседающую на коже мелкими солёными каплями. Мужчина подошёл к кромке воды и остановился, наклоняясь и закатывая брюки до колен, чтобы набегающая на песок вода не пропитала жёсткую ткань. Вода была удивительно тёплой и чистой: Микеле вспомнил, как он приезжал в Барлетту, когда был маленьким – казалось, тогда его было не оттащить от воды. Он мог часами сидеть возле неё, не слушая сетований матери по поводу того, что вечером у него будет жутко болеть всё тело из-за солнечных ожогов, и лепить причудливые замки из мокрого песка, укрепляя сюрреалистичные конструкции плоскими камнями, которые иногда можно было найти на мелководье, украшая строения ракушками, завитками красных и зелёных водорослей, которые приносило море к ногам мальчика. Кажется, Микеле было пять или шесть лет. Вечером у него действительно жутко горели плечи, спина – из-за обожжённой кожи, и щёки – последствия поднимающейся температуры. Микеле плохо себя чувствовал, стоически выносил все процедуры, – от втирания крема от ожогов в особенно красные места до приёма противовоспалительных лекарств, которые глотал, зажмурившись и запивая их большим количеством сока из апельсинов, который мама выжимала для него сама, – а после мальчик неизменно садился за свой письменный стол, заваленный пока неуклюжими набросками и эскизами, и пытался нарисовать то, что создал в этот день на пляже своими руками. Микеланджело прошёл вперёд, заходя в тёплую воду по щиколотку, позволяя приливам омывать свои ступни, погружая их в мягкий песок. Воспоминания о детстве странным образом приводили в порядок буйствующие мысли, которые в последнее время вообще перестали подчиняться здравому смыслу и изводили мужчину своей какофонией. Он опустил взгляд вниз, наблюдая за тем, как море приносило к берегу мелкие отшлифованные его водами камни, водоросли и ракушки разных форм и размеров. В десятке шагов от берега был плоский валун, покатый и влажный, и Микеле остро захотелось оказаться на нём, чтобы посмотреть на бесконечный простор моря с него. – Что, решил искупаться? – поддел его Вэнни, когда Микеле подошёл к своей сумке и извлёк из неё неприметные тёмно-серого цвета шорты. – Не думал, что ты из своего панциря решишь вылезти. – О, просто заткнись, Вэн, - посоветовал ему Локонте и стянул с себя толстовку, скидывая её поверх сумки. – Можно подумать, я принцесса-скромница, которая всю жизнь сидит под паранджой. – Вообще-то, именно так все и думают, - доверительно сообщил ему Марсель, уже переодевшийся для заплыва в море. – Ни разу не было, чтобы ты по собственной воле шёл купаться. – Конечно, обычно вы меня просто скидывали в воду прямо в одежде, - буркнул Микеле, уже надевающий на себя шорты. – Не кажется, что такие действия не развивают во мне привычки самостоятельно идти купаться? – Ой, какие мы ранимые, - закатила глаза Агата. – Простите, Ваше Сиятельство, - девушка отвесила шутливый полупоклон. – Вечно задаюсь вопросом, почему я всё ещё с вами общаюсь, - задумчиво протянул Микеле, окидывая друзей странным взглядом. – О, тебе было бы скучно без нас, - сказала Марта, словно это была аксиома, не требующая доказательств. – Ты бы вырос замкнутым, злобным и чуточку психопатом. – Как будто он сейчас нормальный, ага, - Марсель подмигнул Микеланджело и побрёл в сторону моря. – Вот уж спасибо, - итальянец закатил глаза и, аккуратно свернув брюки, положил их поверх толстовки. – Прямо скучал по вам до нервного тика. – Зану-у-уда, - бросил через плечо удаляющийся Марс, на что Микеле осталось только закатить глаза. Вода была прохладной ближе к песчаному дну: солнце ещё не успело прогреть её настолько, чтобы и в нескольких метрах от берега она была везде равномерно тёплой. Микеле медленно брёл вперёд, почти не ощущая сопротивления воды, мягко ступая по песку с редкими гладкими камнями, утопленными в нём; пока ещё тёплые, а не раскалённо-горячие лучи солнца, приятно обдавали своим теплом спину и руки мужчины, ярко бликовали на ряби, которая шла по воде от широких взмахов рук Марса, ровно плывущего в паре-тройке метров от Микеланджело. Мужчина на мгновение замер, наблюдая как в каком-то десятке сантиметров от лица его друга спикировала чайка, вынырнувшая ни с чем: Марсель, не ожидавший такого сюрприза с неба, резко откинулся назад и сдавленно обругал нерадивую птицу. Микеланджело покачал головой и продолжил идти вперёд, к камню, который заприметил с берега. С одной стороны на нём был удобный выступ, позволивший мужчине забраться и не упасть. Микеле осторожно поднялся и выпрямился во весь рост, ощущая, как от открывшегося вида у него защемило где-то в груди: только сейчас он понял, что действительно скучал по своей родной стране, по этому месту, по друзьям, которые, вопреки его затворничеству, умудрялись каждый раз вытаскивать его сюда, чтобы он мог напитаться энергией этого места и хотя бы немного вылезти из своего творческого мирка, в который, впрочем, по прибытию домой Микеле нырял с удвоенным энтузиазмом. Мужчина осторожно, чтобы не соскользнуть, сел, опуская ноги в воду, и скользнул взглядом по тёмно-синей воде, распростёртой до самого горизонта, по изгибу береговой линии, край которой скрывался за отвесной скалой, отделяя выбранный ими пляж от посторонних глаз. Микеле не помнил, чтобы они были здесь раньше, кажется, в предыдущие их вылазки они останавливались на пляже, который был огорожен высоким кустарником, но сейчас, по словам друзей, этот пляж стал частной территорией, и вход простым людям на него запрещён. Мужчина помнил его образ: практически дикий, на нём часто можно было встретить небольших крабов, опасно клацающих клешнями, стоило подойти к ним ближе, к шуму моря там всегда примешивался шум веток и листьев - вместе они создавали едва уловимую музыку, которая впоследствии была положена в основу некоторых песен Микеланджело. Этот же пляж был полной противоположностью тому: он был абсолютно диким, не было даже кострища, которое неизменно осталось бы от предыдущих отдыхающих, ищущих уединения; с двух сторон его окружали отвесные скалистые выступы, по которым не представлялось возможным спуститься, не сломав себе при этом конечности или вовсе шею. С третьей стороны была густая зелень, которая спускалась по более пологому склону, занесённому песком и постепенно переходящему от скал к обычной земле. По нему тоже было трудно пробраться на тот свободный участок, на котором сейчас расположилась компания, особенно с огромными сумками, зонтиками и тентом в руках, но найти едва заметный просвет между высокого кустарника было намного легче, нежели продираться сквозь них напролом. Микеле обернулся на громкий всплеск и весёлый смех: почти все, кроме Пьетро и Люсии, забежали в воду, разбрызгивая её вокруг себя и заставляя поверхность идти сильными волнами. Вэн сразу же нырнул, уходя под воду и выныривая через пару метров, отфыркиваясь и откидывая с лица прилипшие светлые волосы, и поплыл вслед за Марсом, голова которого виднелась уже довольно далеко. Марта и Агата зашли в воду по пояс и, аккуратно окунувшись, медленно поплыли вслед за стремительно удалявшимся Вэнни. Микеланджело наблюдал, как он догнал Марса, и оба перевернулись на спину, позволяя мелким волнам медленно направлять себя к берегу. Девушки же, опасаясь глубины и отплыв совсем недалеко, развернулись обратно и направились в сторону камня, на котором сидел Микеле. – Воображаете себя русалками? – с лёгкой иронией в голосе спросил он подруг, когда они подплыли к нему и, нащупав дно, выпрямились в воде, которая доходила им почти до шеи. – А что, похожи? – игриво спросила Агата, сверкнув тёмными глазами. – Обещаю тебе, mia cara, что запечатлею этот момент на какой-нибудь своей картине, - Микеле приложил ладонь к груди и улыбнулся девушке, щёки которой покрылись лёгким румянцем. – А ты всё так же разбиваешь девичьи сердца, - нараспев произнесла Марта. – Разве я разбил хоть одно? – с налётом недоумения в голосе спросил Микеланджело, внимательно глядя на подругу. – Кажется, ни одна из них не была в меня влюблена настолько, чтобы после расставания со мной чувствовать себя…как-то так, словно потеряла что-то важное. – Откуда же столько уверенности? – Марта изогнула бровь и, откинувшись на спину, отплыла немного назад. – Как всегда: душа художника всегда уловит фальшь? Микеле рассмеялся: – Знаешь, звучит так, словно ты цитируешь кого-то настолько великого, что любое его высказывание, даже если оно не имеет абсолютно никакой смысловой нагрузки, превращают в до ужаса пафосную цитату. – Это твои слова, Микеланджело, - тихо прыснула до этого молчавшая Агата. – Ты сказал их после расставания с той девушкой из Пизы. – С которой из них, дорогая? – мужчина коротко фыркнул, даже не делая попытки вспомнить какое-то своё мимолётное увлечение из прошлого. – Вот видишь: даже не запоминаешь их, а всё поёшь о вечной и бесконечной любви, - Марта сделала широкий гребок руками и вновь оказалась у камня. – Так и хочется иногда назвать тебя лицемером, Мике. – Так почему ты всё ещё этого не сделала? – Ты мой друг, и какие бы дурные в твоей голове ни были тараканы, где-то я всё равно с тобой согласна, - девушка пожала плечами, – поэтому ты всё ещё не лицемер в моих глазах. – Но ты так думаешь, - утвердительно кивнул Локонте, беззаботно улыбаясь. – Знаешь, иногда мне самому хочется назвать себя лицемером, но… – Но, конечно, твоя самооценка уровня «божество» ни за что не позволит тебе этого сделать со своей бедной ранимой личностью, - съехидничала Агата, щипая мужчину за ногу. – Эй! – возмутился тот. – С моей самооценкой всё прекрасно: она феерично достигла своего дна. Девушки переглянулись и рассмеялись. – Оно и видно, - кивнула Марта, смахивая выступившие на глазах слёзы. – И кто же этому поспособствовал? Хочу пожать руку тому человеку, который спустил тебя с небес на землю. Микеланджело открыл рот, чтобы ответить, но внезапно понял, что совершенно точно не хочет говорить об этом человеке сейчас, и лишь покачал головой, устало прикрыв глаза. В Италии он вообще часто ловил себя на мысли, что не хочет упоминать ни свою жизнь во Франции, ни то, что происходило с этой жизнью в последние месяцы, ни человека, который стал причиной многим событиям и сказанным словам, которые некоторые люди сочли бы вполне пригодными для цитирования. – Когда-нибудь я вам всё расскажу, милые русалки, - чуть дрогнувшим голосом сказал Локонте, – но сейчас мне совершенно точно не хочется об этом говорить. Уж простите мне эту вынужденную атмосферу таинственности. – Вечно ты так, Микеле, - с напускной обидой проговорила Агата, обходя камень, чтобы можно было свободно двигаться к берегу. – О, не расстраивайся, хоть где-то должна быть загадка, - мужчина задорно подмигнул и осторожно поднялся, решив, что солнце начало припекать немного сильнее, а это не пойдёт на пользу его коже. – Предлагаю вернуться на берег. – Я думаю, у нас ещё есть время в запасе, - иронично прокомментировала его слова Марта, в этот момент смотревшая на едва приблизившихся к линии берега Марселя и Вэнни. – Пока этих двух медуз прибьёт к берегу, может стемнеть. – Я думаю, если их ужалит та самая медуза, процесс может значительно ускориться, - доверительно сообщил Микеле, спускавшийся с камня обратно в воду. – Не то чтобы я этого действительно хотел, но… – О, да брось, - закатила глаза Агата. – Ты именно этого и хочешь. – Я настолько бессердечной скотиной тебе вижусь? – убийственно серьёзным тоном спросил Микеланджело, решивший не плыть до берега, а медленно идти в его сторону. – Ты разбила мне сердце. – Которого нет, раз ты, как ты выразился, «бессердечная скотина»? – хихикнула Марта. – Ладно, подловила, - сдался Локонте, поднимая руки с раскрытыми ладонями из воды. До берега они добрались быстро. Там, под тентом, так и не искупавшись, сидели Пьетро и Люсия, которые тихо о чём-то переговаривались. Микеле дошёл до своей сумки, выудил из неё полотенце, стараясь при этом не забрызгать собственную одежду, вытерся и тут же накинул на себя футболку, укрывая плечи и спину от возможных ожогов, которые напоминали ему о том самом детстве с песочными замками днём и жаропонижающими по вечерам. – Пьетро, всё так же не любишь воду? – поддела младшего Локонте Агата, завернувшаяся в лёгкий платок и закрепившая его на манер летнего платья прямо поверх мокрого купальника. – Как видишь, нет, - качнул головой Пьетро, не прекращая улыбаться. – А его ведь даже в воду силком никогда не затаскивали! – оскорблённо возмутился Микеле, опустившийся на покрывало недалеко от брата. – То есть, когда меня тащили в воду, никого не волновало, что я тоже могу её бояться? – Просто мама показала им твои детские фотографии с пляжей Барлетты, где ты был почти всё время в воде, - доверительно сообщил брату Пьетро. – Поэтому это их не особо волновало, ты абсолютно прав. – Напомни мне закопать альбомы где-нибудь, где мама их не найдёт, - чувствуя себя немного опозоренным попросил Микеле. – А то мало ли, какой там ещё на меня компромат найдётся. – Ты разобьёшь маме сердце. – Да что же вы сегодня все про сердца разбитые говорите, - пробурчал себе под нос старший Локонте и, открутив крышечку у бутылки с холодной водой, сделал пару глотков. – Что поделать, если они – твои верные спутники, - тихо сказала Агата, присевшая на покрывало рядом с ним. – Даже твоё? – Микеле внимательно посмотрел на девушку, которая старательно смотрела мимо него, на море, словно не хотела отвечать на его вопрос. – Я не знал. – А я не хочу об этом говорить, - мягко улыбнулась Агата, отводя с лица прилипшие прядки тёмных волос.***
Позже, когда Марселя и Вэнни всё-таки прибило к берегу, они сходили за сухими ветками, которые были разбросаны в тех самых густых зарослях, чуть выше от линии берега, и разложили аккуратный костёр, обложив его со всех сторон округлыми булыжниками, найденными у подножия скал. Микеле, посчитавший, что костёр в то время, как солнце едва перевалило за небесный экватор, – это сущий ад, скрылся под тенью скал, прихватив с собой толстую тетрадь со своими набросками, которые редко кому-либо показывал. В ней было всё: от коротких стихотворений на переплетении французского и итальянского языков до абстрактных зарисовок чего-то действительно странного или же образов абсолютно незнакомых ему людей. Микеле хотелось запечатлеть картину этого места, не извлекая детали из своей памяти, а сидя здесь, прямо на этом пляже, когда в нескольких метрах от него расположились его друзья, о чём-то весело переговаривающиеся, а чуть дальше было бескрайнее море, по-прежнему тихо шумевшее и пригоняющее к берегу мелкие ракушки и завитки водорослей. Мужчина раскрыл тетрадь на последней странице, где ещё по дороге в Чериньолу торопливо записывал пришедшую на ум мелодию, а сейчас он даже не мог вспомнить, что именно породило её в сознании: пейзаж за окном поезда, размеренный стук колёс или слегка болезненная тоска по оставленному позади Парижу, в который было не менее болезненно возвращаться обратно. Микеле задумчиво провёл пальцами по исписанному нотами листку и вскинул голову вверх, вглядываясь в бесконечно синее небо над головой, по которому плыли едва заметные облака, больше похожие на тончайшее кружево, созданное ветром и водой, нежели на настоящие облака. Мысли в голове, казалось, превратились в густой кисель, и Микеланджело с трудом продирался сквозь эту вязкую субстанцию, пытаясь вспомнить, что же именно родило эту мелодию, но нужный мотив ускользал, сливаясь с остальными мыслями и становясь неотделимым от них. Микеле тряхнул головой, сбрасывая с себя оцепенение, и перевернул страницу, разглаживая ладонью чуть пожелтевшую бумагу, обтрёпанную по краям и теперь почему-то ассоциирующуюся с рукописью, которую мужчина искромсал собственными руками. Горло сдавила невидимая рука горечи и сожаления о собственном весьма опрометчивом поступке, а в голове неприятным размытым пятном всплыл результат этой опрометчивости: изодранные страницы, напоминающие крылья некогда прекрасной бабочки, которую поймали не для того, чтобы любоваться её прекрасной хрупкостью, но лишь для того, чтобы эту хрупкость надломить, испортить, очернить. – Нет, ты не станешь снова об этом думать, - прошептал себе под нос Локонте, крепко зажмурив глаза. – Так было нужно, и здесь ты действительно не мог ничего сделать. – Что, окончательно голову потерял? – раздался прямо над ним голос Агаты, за смеющимися интонациями которого неумело скрывалось беспокойство. – Или всё-таки напекло? Микеле вздрогнул, распахивая глаза и вскидывая голову, чтобы взглянуть на девушку. Она была в него влюблена. И если бы не внезапные сегодняшние откровения на том камне Микеланджело об этом бы не узнал никогда, потому что Агата была не из тех девушек, которые идут напролом ради того, чтобы их заметил тот, к кому они питают симпатию. Сколько мужчина помнил её, Агата всегда была довольно сдержанна в проявлении любых эмоций, и мало что действительно могло вывести её из равновесия или же заставить показать то, что у неё на самом деле внутри. Она была рассудительной, что было для многих мужчин довольно странным, ведь многие из них привыкли, что женщины, как правило, руководствуются исключительно эмоциональной сферой и поступки свои оправдывают именно эмоциями, а не доводами холодного рассудка. Агата же была не такой, и Микеле по пальцам одной руки мог сосчитать те вещи, которые она совершала под влиянием импульса, а не после трезвой оценки и составления хотя бы примерного плана своих действий. Видимо, сегодняшняя ситуация стала началом подсчёта пальцев на второй руке. Микеланджело, осознавший, что довольно долго разглядывает застывшую в нерешительности девушку, пару раз моргнул, словно кукла, и широко улыбнулся: – Просто задумался, со мной такой бывает. Присядешь? – Да, спасибо, - Агата дождалась, пока Микеле немного подвинется, освобождая ей место на покрывале, и осторожно опустилась рядом. – Можно взглянуть? – она кивнула на зажатую в руке друга тетрадь. – О, конечно, - Локонте передал ей в руки тетрадь и ещё раз внимательно окинул взглядом. Вопрос слетел с губ раньше, чем язык спросил у мозга, а хорошая ли это идея: – Как давно? – М? – девушка едва склонила голову в сторону Микеланджело, показывая, что ждёт пояснения. – Как давно ты… - мужчина неловко запнулся, ощущая себя так, словно ему снова пятнадцать и он, будучи не очень популярным среди своих одноклассников, пытается пригласить на свидание девушку, которая тогда ему казалась едва ли не смыслом его существования. – Как давно я…что? – Агата мазнула по его лицу быстрым взглядом и вновь углубилась в изучение исписанных и изрисованных листов в тетради. – Как давно ты чувствуешь ко мне то, что чувствуешь, и молчишь? – на одном дыхании выдал Локонте, сам до конца не понимая, зачем ему вообще необходимо это знать. Агата застыла, невидящим взглядом смотря на рисунок перед собой. Микеле мысленно проклял себя на двух языках сразу – и немного на корявом английском, – ещё раз спросил у своего явно воспалённого мозга, зачем ему эта информация, приготовился ляпнуть что-нибудь в духе «эй-это-была-шутка-давай-пожалуйста-забудем», но девушка, застывшая немой статуей, внезапно устало прикрыла глаза и как-то измученно рассмеялась, качая головой. – Вообще-то я не планировала об этом говорить, знаешь ли, - немного шутливым тоном произнесла она, не глядя на Локонте. – Я хотела это…либо пережить, отпустив это чувство, пока оно пеплом не развеется на ветру, либо пронести через всю жизнь, храня в дальнем уголке памяти и сердца, но… – Можешь не говорить, если действительно неприятно про это думать, - торопливо протараторил Микеле, теперь уже абсолютно точно жалеющий о том, что вообще спросил. – Ты не подумай, я не хочу тебя задеть или, боже упаси, унизить, но…я действительно не замечал ничего такого. Уж прости меня, может, я настолько слеп, но… – Нет, - прервала поток его сбивчивых оправданий Агата. – Ты не слеп. Вовсе, нет. Ты видишь многое, чего не видят другие, замечаешь красоту в каких-то мелочах, о которых многие люди даже не думают, а если и думают, то исключительно как о чём-то обыденном… Микеланджело замер, настороженно глядя на подругу. Ему нравились разговоры с ней: она могла поддержать любую тему, даже если плохо в ней разбиралась, но тогда бы она никогда не встревала в спор, предпочитая больше слушать и узнавать для себя что-то новое, чтобы, если разговор будет затеян ещё раз, принять в нём более активное участие. Агата была начитанной, знала цену самообразованию и терпеливо относилась к любой точке зрения, которую высказывал человек, если, конечно, его мнение не выходило за рамки общепринятой морали. Казалось, Агату воспитывали не в их мире, но Микеле, прекрасно знавший её родителей, всегда был уверен, что они прививали ей устоявшиеся традиции, но на деле… На деле Агата выросла скромной и очень образованной, и многих мужчин, привлечённых её скромностью, отталкивал именно её ум. Но это не касалось тех, кто приехал сегодня на этот пляж в Барлетте. «С ней у вас много общего. С ней тебе было бы по-настоящему хорошо», - прозвучал тихий голос у Микеле внутри, который сразу же был заглушён непонятным чувством из смеси обжигающей злости на себя самого за подобные мысли и серой печали: он никогда не сможет сделать её счастливой. – Это не ты не увидел, - продолжила Агата через какое-то время. – Это я приложила усилия, чтобы никто ничего не знал. Иногда мне казалось, что я сама ничего не видела, и мне становилось немного легче, но потом я понимала, что сама начинаю верить в собственную ложь о том, что я ничего не чувствую, - горько усмехнулась она. – Обмануть всех вокруг, включая саму себя, – истинное мастерство. – Так…давно? – Я не помню точно, - пожала плечами девушка, откидывая с лица мешающиеся пряди. – Осознала я это только тогда, когда ты уехал во Францию и стал редко возвращаться обратно. Возможно, чувство появилось ещё раньше, но я могла в любой момент тебя увидеть, и с ним не было особых проблем, а когда ты уехал…это что-то вроде фантомной боли. Хотя, пример ужасный, если честно, - она тихо хмыкнула себе под нос и продолжила: – Ты уехал и, не осознав этого, увёз мои чувства с собой, а без них мне стало как-то…странно? Да, наверное, я использую именно это слово. Сейчас ты вернулся, и я понимаю, что это ненадолго, но я давно не чувствовала себя настолько…целой. Она замолчала, по-прежнему не глядя на сидящего рядом мужчину, а потом вдруг внезапно легко рассмеялась и спросила: – Я говорю до ужаса сентиментальные и банальные вещи, правда? Это всё ты виноват, Микеланджело Локонте. – Нет, они… - Микеле нахмурился, подбирая правильное определение, но мысли испуганными мотыльками разлетались в разные стороны. – Они не банальные, они…просто так и есть. Ты не можешь как-то переписать то, что было выточено временем. Это не камни из моря, которые можно вновь превратить в грубый щебень. Но даже этот щебень, попадая обратно в море, будет отшлифован его водами до прежней гладкости. – Что ты имеешь в виду? – Агата впервые с начала разговора посмотрела в глаза Микеланджело. – Я говорю о том, что все те вещи, о которых ты мне говоришь, в общих чертах появились уже очень давно, и сколько бы ты ни старалась дать им другое название, их суть останется прежней. Просто интерпретация меняется, но смысл остаётся. Это как играть какую-то классическую мелодию сначала так, как это сделал бы Моцарт, а потом сыграть её же, перекладывая на тяжёлые партитуры Бетховена – мелодия одна, и смысл её остаётся в ней, меняется лишь исполнение. На какое-то время они замолчали. Агата, обдумывая услышанное, задумчиво смотрела туда, где до самого горизонта простиралась синяя водная гладь; Микеле же просто не нарушал этого спокойствия, решительно не думая ни о чём. – Ты знаешь, я бы хотела, чтобы было иначе, - тихо сказала девушка спустя несколько минут, не отводя взгляда от моря. – Что ты имеешь в виду? – Я бы хотела не любить тебя так, как я люблю. Я бы хотела быть тебе просто другом, как Марта или Люсия, может быть, как сестра, но я бы не хотела чувствовать то, что сейчас внутри меня, - голос её дрогнул, но Агата лишь сдержанно выдохнула. – Без тебя мне плохо, потому что, убеждая остальных, что всё в порядке, я живу с болью из-за того, что тебя нет рядом, но когда ты здесь… - она перевела взгляд на мужчину. Глаза блестели, как от слёз, но она не плакала. – Когда ты здесь, мне ещё больнее, потому что я знаю, что никогда не смогу быть рядом с тобой в той роли, в которой действительно хочу быть. Ты не думай, - тут же добавила она, не давая Микеле шанса что-либо сказать, – мне нравится быть твоим другом, и я хочу быть твоим другом, но при этом я отношусь к тебе совершенно не по-дружески. Я бы хотела быть с тобой рядом, как твоя возлюбленная, но я знаю, что этого никогда не случится, и оттого видеть тебя здесь и знать, что твои мысли ни разу не со мной, – во много раз больнее, чем если ты далеко, и я просто живу с этой пустотой внутри себя. Микеланджело глубоко вдохнул, чувствуя, что голова от услышанного плывёт, а в груди сворачивается липкое чувство отвращения к себе: он никогда не стремился причинять боль своим близким людям и ненавидел себя, если это всё-таки случалось, поэтому сейчас, не имея реальной возможности как-то помочь Агате, он готов был умереть на месте, лишь бы она перестала испытывать к нему то, что причиняет ей столько страданий. Он притянул несопротивляющуюся подругу к себе и заключил в успокаивающие объятия. Агата, наконец-то, заплакала. – Я не знаю, как тебе помочь, прости меня, - прошептал Микеланджело, касаясь губами тёмных волос девушки. – Если хочешь, я могу уехать, прямо сейчас уеду, чтобы тебя не мучить. Хочешь? Агата резко замотала головой: – В этом нет никакого смысла, и вызовет гораздо больше вопросов, чем если у меня начнут спрашивать, почему я сейчас рыдаю на твоём плече. Микеле бросил короткий взгляд в сторону притихших друзей, которые изредка посматривали в их сторону, стремясь понять, что произошло. Мужчина прикрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями, и отстранил от себя девушку, склоняясь к ней, чтобы заглянуть в чуть опухшие от слёз глаза: – Я улетаю через три недели обратно в Париж. Одно твоё слово, и я больше никогда не появлюсь в твоей жизни. Я не могу обещать, что ты меня не увидишь совсем, но… – Боже, прекрати говорить эти глупости, Микеланджело Локонте! – тихо возмутилась Агата, толкая его в грудь. – Ты же знаешь, что я ни одного из вас не променяю на собственное спокойствие. Я лучше буду жить так, словно я на пороховой бочке, а рядом вы со спичками в руках, чем откажусь от кого-то из вас для собственного душевного спокойствия. Я сильнее, чем ты думаешь. – Я знаю это, - кивнул Микеле, – но я не хочу причинять тебе боль. Ты даже представить не можешь, насколько это омерзительно, когда кто-то из твоих близких страдает по твоей вине. – Очень даже могу, - с непонятным выражением на лице проговорила девушка. – Посмотри на Вэнни. Он страдает из-за меня. Микеланджело резко обернулся, чтобы посмотреть на Вэнни, который сейчас беззаботно о чём-то говорил с Марселем, активно жестикулирующим, и Мартой, широко ухмыляющейся. – Думаю, этого ты тоже не замечал, да? – понимающе улыбнулась Агата. – Это произошло почти одновременно с тем, как ты уехал во Францию. Мы никому не говорили. – А ты не думала… - Локонте нахмурился, обдумывая свои следующие слова, – попробовать построить что-то с ним? Вэн, он ведь вовсе не плохой, я думаю, у вас могло бы что-то получиться. – Работаешь свахой? – хитро прищурилась девушка, у которой на лице не осталось ни единого намёка на недавние слёзы. – Даю благословение, - подмигнул ей Микеле. – О, это именно то, чего мне не хватало всю жизнь, Мике, - искренне улыбнулась ему Агата. – Кажется, теперь я смогу это пережить. Итальянец почувствовал, как с его плеч рухнул тяжёлый груз. Нет, он не собирался вздыхать с облегчением лишь потому, что его друг сказал, что ему легче, ведь любовь – это не то чувство, которое можно просто так выдернуть из себя, не оставляя ни единого корня, из которого бы оно могло прорасти вновь. Микеланджело понимал, что пройдёт довольно большой отрезок времени до того момента, как Агата вновь станет свободна от того, что губит её, из жизнерадостной умной девушки превращая в замкнутую и необщительную. Но мужчина надеялся, что рядом с ней будет тот человек, который поможет ей преодолеть этот рубеж, чтобы заняться покорением нового. – Вернёмся обратно? – С удовольствием.***
Через несколько дней их семья собралась на террасе, которая выходила на задний двор их дома. Анжела дремала в кресле-качалке, убаюканная ласковым ветром и тихим звуком перебираемых Микеле гитарных струн. Пьетро что-то с усердием записывал в лежащей перед ним тетради, сидя в тени живой изгороди, которая опутывала решётку из тонких деревянных палочек, созданную руками Джеремиа. Чета Локонте, удобно расположившаяся в плетёных креслах, тихо разговаривала о последних новостях, услышанных от друзей и соседей. Микеланджело любил эту спокойную атмосферу, которая всегда воцарялась, стоило им собраться вместе. Им было необязательно разговаривать друг с другом, чтобы она повисла в воздухе, но быть рядом, как они это делали до того, как все покинули родительский дом в поисках своего счастья. Раньше они собирались на этой террасе каждое воскресенье. По пятницам двери дома часто распахивались для многочисленных родственников и друзей семьи, которые приносили с собой шум, смех и делали дом, похожим на улей. Такие вечера Микеле, привыкший к довольно спокойной домашней атмосфере, – если забыть о постоянных детских шалостях, – не очень любил, поэтому часто убегал на балкон второго этажа, чтобы побыть в относительной дали от того шума, который сопровождал такие встречи. Ему нравилось наблюдать, как на дома вокруг постепенно ложатся мягкие вечерние сумерки, поначалу окрашивающие всё в тёплые оранжевые и жёлтые цвета, напоминающие мальчику об осени, а после, когда солнце скрывалось за горизонтом, – в прохладные сине-серые цвета, которые говорили о приближении ночи. Микеле мог сидеть там часами. Часто он брал с собой свой альбом или небольшой блокнот с плотными листами внутри, подаренный сестрой на прошлый день рождения, чтобы зарисовать то, что видит перед собой или же то, что появлялось в его воображении, особенно восприимчивом к подобным вещам. – Мике, родной, мне кажется или ты решил все стены своей комнаты обклеить одним и тем же пейзажем? – сказала как-то Рипальта, зашедшая к нему, чтобы пожелать спокойной ночи. – Разве так мало мест, достойных того, чтобы их запечатлел художник? – Их много, мама, - маленький Микеле удобнее устроился в постели и прикрыл глаза, – но это – единственное, в котором я сохраню воспоминания об этих семейных вечерах. Мать тогда лишь покачала головой, слегка улыбнулась и, поцеловав его в щёку, вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Но Микеле знал, что он прав: в будущем именно эти рисунки напомнят ему о тех вечерах, которые он одновременно терпеть не мог, но всё же ждал с нетерпением. Объяснить это он не мог, да и не особо пытался, привыкнув действовать в согласии со своим внутренним порывом. – Ты изменился, - Микеланджело вздрогнул и поднял взгляд на присевшую рядом с ним мать. – Это хорошо или плохо? – щурясь на пробивающиеся сквозь листву солнечные лучи, спросил Мике, опуская руки со струн. – Думаю, если бы это было плохо, я бы сказала тебе это ещё в день твоего приезда, - Рипальта тепло улыбнулась сыну. – Хотя я и была обеспокоена твоим измождённым видом, но серьёзного повода нервничать у меня действительно не было. Ты изменился. – О чём ты говоришь? – с оттенком недоумения в голосе спросил мужчина, внимательно глядя в тёмные глаза своей матери. – Ты… - она замялась, подбирая верное слово. – Ты как будто нашёл смысл в своей жизни и перестал метаться между несколькими целями, как делал это раньше. Словно твоя неприкаянная душа нашла, наконец-то, своё место и больше никуда не спешит. – Очень странно это слышать тогда, когда в голове у меня в последнее время какой-то сатанинский бал творится, - хмыкнул Микеле, едва заметно улыбаясь. – Не сказал бы, что моя мятежная душа нашла пристанище, если честно. – О, она нашла, - Рипальта сжала своей мягкой ладонью ладонь Мике и ласково погладила большим пальцем чуть загрубевшую кожу костяшек. – Душа всегда знает, где её место, даже если умом ты оттуда бежишь, куда глаза глядят. – Да если бы я только умом бежал, мама, - грустно усмехнулся Микеланджело. – И если бы только я от того места бежал… Рипальта понимающе улыбнулась и сильнее сжала его ладонь в руке: – Иногда, чтобы понять и принять что-то, нужно убежать как можно дальше. Очень часто обстоятельства, люди, чьи-то слова…просто искажают ту истину, которую человек должен понять сам, без чьих-либо подсказок и объяснений. Я не думаю, что это плохо – убежать от всего, что заставляет тебя быть смятённым. – Разве это не трусость? – О, трусость – это сбежать и не вернуться, не объясниться с кем-то, не дать понять, почему ты так поступаешь. Трусость – это не оставить после себя ничего, кроме воспоминаний, да и в тех человек будет сомневаться, терзаясь мыслями о том, а было ли это на самом деле, - женщина смотрела на него с той самой улыбкой, с которой в глубоком детстве укладывала спать. – Ты не трус, родной. Был бы ты трусом, ты бы бежал точно не в родительский дом. Ты бы убежал туда, где смог бы действительно забыть, но забывать ты не хочешь. – Уже подумываю скрыться где-нибудь в Бельгии, - насмешливо фыркнул Микеланджело, медленно укладывая в голове слова матери. – Но, думаю, ты права. – Конечно, я права! – воскликнула та, всплеснув руками и делая глаза изумлёнными. – Он ещё и сомневается в моих словах! – Не в твоих словах, а в своих мыслях, - закатил глаза мужчина. – А ты меньше думай, - доверительно произнесла Рипальта. – И помни, что твоя душа уже нашла своё место. Тебе просто нужно вернуться туда, откуда ты сбежал, и со временем всё встанет на свои места. Микеле нахмурился, не зная, стоит ли вываливать на свою любящую мать всё то, что он оставил во Франции, все те причины, заставившие его практически спонтанно уехать, а ведь сейчас в Париже Мерван Рим как раз принялся за выпуск его романа. – Ты же знаешь, что я приму тебя любого, - мягко произнесла Рипальта, заметившая глубокую задумчивость на лице сына. – Я не собираюсь отказываться от своего ребёнка, даже если он совершит что-то противозаконное, а здесь речь всего лишь о человеческих взаимоотношениях. Да, не совсем обычных, - она лукаво улыбнулась, стоило Микеланджело вскинуться на эти слова, – но это всего лишь отношения, а не план по захвату мира. – Как ты?.. – поражённо выдохнул Микеле, глядя на женщину изумлёнными глазами. – Мне достаточно взглянуть на своих детей, чтобы понять, что именно их гложет, - с особой родительской интонацией в голосе произнесла та, ласково погладив Мике по щеке. – К тому же, если бы это были тяжёлые отношения с девушкой, ты бы не стал их скрывать, ведь такое уже было, - по лицу синьоры Локонте было понятно, что ситуация с Синтией не прошла мимо неё. – А сейчас… Ты приехал, и я поняла, что на этот раз всё совсем по-другому. Ну, и не нужно оставлять свой альбом в общей гостиной, если не хочешь, чтобы кто-то видел твои рисунки, - весело закончила она. Микеле раздосадованно выдохнул и закатил глаза. Если в этой ситуации и стоило на кого-то обижаться, то только на самого себя за просто фееричную временами рассеянность. – Он красивый, - понизив голос почти до шёпота, добавила Рипальта, хотя остальное семейство Локонте едва ли слышало их разговор, увлечённо обсуждая что-то, вычитанное синьором Локонте в газете. – Разве что в глазах грусть и какая-то…растерянность. – О, поверь, там есть такие джунгли, что даже опытный скаут потеряется, - едва слышно пробормотал Микеле, отгоняя от мыслей образ Флорана. – А карты к этому безобразию не прилагается. – А тебе она нужна, эта карта? – Ну… - мужчина чуть прищурился, задумавшись. – Я, конечно, могу всё своё участие в этом свести к «махал флагом на старте и держал ленточку на финише», но что-то мне подсказывает, что здесь такое не пройдёт. Здесь нужно что-то в духе… - он неопределённо повёл рукой в воздухе, подбирая нужное определение. – Я не знаю, «через тернии к звёздам»? Потому что «тернии» там будь здоров. – Я не могу тебе посоветовать что-то определённое, - произнесла Рипальта после нескольких секунд задумчивого молчания. – Я не знаю этого человека, я не знаю того, что происходит, но… - она пожала плечами, – ты бы не стал ломиться через джунгли, если бы не был уверен в том, что оно того стоит, верно? – Я не самоубийца. – Я об этом и говорю. Они замолчали. Микеле, задумчиво покусывая нижнюю губу, размышлял о словах, услышанных от матери. Он правда думал, что ситуация, в которой он оказался из-за собственной неусидчивости и неумения усмирять шило в одном месте, безвыходная, но, услышав мнение человека, который даже не знал всех деталей, но как-то смог увидеть суть, понял, что всё не так уж и безнадёжно. Особенно, когда смиряешься с мыслью, что да, это, конечно, далеко от идеала, и всё вообще могло быть по-другому, но и отсюда есть выход. В конце концов, если никто не держит ленточку на финише, ему просто необходимо пролезть через все препятствия и взять эту ленту в свои собственные руки. Микеланджело тяжело вздохнул, принимая для себя решение, которое бы без этого разговора принял спустя долгое время. Да и в душе он вообще не был уверен, что принял бы действительно правильное решение. Давняя привычка, появившаяся ещё в детстве, брать всё нахрапом, говорить «моё», а потом уже думать, зачем ему это «своё» нужно и как он это будет использовать, могла сыграть с ним злую шутку. Как правило, подобные выходки всегда становились ему боком. Он мог присвоить себе вещь, изучить её, понять, как она работает, фактически разобрать на винтики, собраться обратно, возможно, придумать что-то новое, но спустя какое-то время интерес его отпускал, а вещь становилась закономерно ненужной. То же самое происходило с людьми, которых Микеле фактически насильно забирал себе: он добирался до самой сути человеческой души, знал все тайны, не раз видел шкафы с таящимися в них скелетами, но ничто из этого не заставило его остаться с, казалось бы, близким человеком на всю жизнь. Что-то внутри перегорало без возможности восстановить прежний функционал. Конечно, и он, и тот человек, который был рядом, пытались что-то починить, но со временем оба понимали, что смысла в этом ровно столько же, как и в попытке переплыть океан на небольшой лодке с прохудившимся парусом. Чисто теоретически можно, но проще отказаться от затеи ещё у берега во избежание неприятных последствий. И Микеле отказывался. Всегда. Так было легче обоим. Сейчас же он не хотел повторять всё это заново. Впервые за всё то время, что он барахтался в этой ситуации, Микеле понял, что именно с этим человеком не должно повториться то самое, из его прошлого. Принять эту мысль было на удивление легко: мужчина даже чувствовал, как внутри него распрямляется сжатая до предела пружина. Теперь ему было даже немного стыдно за то, как он себя вёл всё это время. Несмотря на то, что Флоран Мот всем своим видом буквально вопил о том, что ему нужна встряска, и Микеланджело ему это встряску дал, поступать так с человеком, глубоко зарывшимся в свой кокон, было немного…неправильно. Слово, конечно, давало едва ли нужную окраску всему фарсу ситуации, но самобичеваться дальше Микеле не стал бы даже под дулом пистолета. – Эй, Микеле! – звонкий голос проснувшейся Анжелы выдернул его из собственных мыслей. – Ты с нами? Микеланджело пару раз растерянно моргнул, коротко взглянул на мать, улыбнувшуюся ему до того понимающе, что он едва подавил в себе сентиментальный порыв обнять её до хруста, и недоумённо посмотрел на Анж. – Ты о чём? – О-о, кто-то снова витает в своих облаках, - прокомментировала это Анжела, закатив глаза. – Мы говорили о том, чтобы после обеда Марко отвёз нас на побережье. – Снова? – Микеле смешливо прищурился. – Вообще-то речь шла о его семье, - обречённо сказала девушка, даже не предпринимая попытки отчитать младшего брата. – Они хотят нас видеть. – Меня-то ты зачем тащишь на этот праздник жизни? – Вот именно, что праздник. А то скоро ты совсем паутиной и пылью покроешься с таким затворническим образом жизни, какой ты ведёшь. – Ну, свою жизнь я могу ломать так, как мне хочется, - пожал плечами Микеле, аккуратно убирая гитару в чехол. – Кто бы тебе ещё дал это сделать, - вставил свои пять копеек Пьетро. – Эх, не судьба мне самоубиться об самого себя с такой заботливой семьёй, - смешливо сверкая глазами, подвёл итоге Микеланджело и поднялся, закидывая чехол с гитарой на плечо. – Впрочем, я вам за это благодарен. – Так ты поедешь? – Анжела тоже поднялась, опустив одну ладонь на свой живот. Микеле коротко кивнул и зашёл в дом.***
Микеле сидел в аэропорту и ждал, когда объявят регистрацию на его рейс. Он провёл в родной Италии около месяца и сейчас мог с уверенностью сказать, что это пошло ему только на пользу. Он перестал видеть странные сны, в которых блуждал по диким зарослям, а иногда и умирал в когтях каких-то мифических зверей и птиц; он перестал выпадать из реальности, когда кто-то ему что-то говорил – конечно, это не значило, что он действительно слушал, что ему говорили, но хотя бы улавливал нить разговора, а не выныривал резко из водоворота своих мыслей, силясь понять, где он и что с ним. Конечно, Микеланджело не мог сказать, что он полностью избавился от того, что его так долго гнетёт, но принять и отпустить ситуацию он смог довольно легко, вопреки тому что внутри него было что-то, всё ещё протестующее против такого расклада. Отдельной мыслью его грело то, что Агата тоже смогла отпустить. За день до того, как он должен был сесть в автобус, который увёз бы его в аэропорт, они вновь собрались вместе и устроились на нескольких пледах в отдалённом уголке городского парка. Был тихий солнечный день – один из тех, которые Микеле вспоминал с тёплой улыбкой, когда за окном его квартиры в Париже начинал моросить мелкий дождь. Ещё в машине Микеланджело заметил, что из глаз Вэнни ушла та тоска, которую он смог разглядеть только после разговора с Агатой. Ребята не прикасались друг к другу, но Микеле был уверен, что между ними теперь всё иначе. И от этого на душе ему становилось в разы легче. – Мне ведь не показалось? – спросил он у девушки, уведя ту подальше от их шумной компании, чтобы поговорить наедине. – Ты и Вэнни… – Нет, Микеле, - Агата смущённо улыбнулась и искоса взглянула на него. – Не показалось. Но мы «не». Вэнни…он понимает, что мне не так просто идти навстречу его чувству просто потому… – …что ты испытываешь эти чувства к другому, - закончил за неё Микеле, в который раз мысленно называя себя самым слепым идиотом на планете. – Да, - девушка качнула головой, соглашаясь. – Я ему не говорила, но, думаю, он не дурак. Как и все они. Просто это не та тема, которую бы кто-то из них действительно захотел обсуждать вслух. Она касается строго определённых людей, а у ребят хватает ума и такта делать вид, что ничего особенного не происходит. – Но вы...поговорили? – Мы поговорили, - Агата обхватила себя руками, словно ей было холодно. – Не могу сказать, что это было легче, чем рассказать тебе о своих чувствах, но…я справилась. – Было бы странно, если бы нет, - чуть слышно фыркнул Микеле, за что тут же получил чувствительный тычок в плечо. – Эй! – Прекращай это, - менторским тоном произнесла девушка, но спустя минуту, на её лице снова была спокойная улыбка. – Почему-то все вокруг меня убеждены, что я горы способна силой мысли двигать, но…даже если это действительно так, не могу сказать, что говорить о чувствах с человеком, к которому ты не испытываешь что-то большее, чем любовь к брату…это сложно, - она чуть прищурилась, пряча глаза за пушистыми ресницами. – Вэнни…он действительно терпеливый. И более удачливый в этой ситуации. – Почему? – Микеле вопросительно изогнул бровь. – Потому что он знает, что у него есть шанс. А я всегда знала, что у меня этого шанса не было, и ничего не могла с этим знанием сделать. Только принять его и смириться. Мужчине вдруг очень сильно захотелось приложиться лбом обо что-нибудь каменно твёрдое. – Ты не виноват, - видимо, Агата заметила перемену в выражении его лица. – Ты не обязан был отвечать мне взаимностью и уж тем более не обязан заставлять себя любить меня просто потому, что ты мужчина и должен быть сильным. – Ну, я хотя бы должен был увидеть, что происходит и… – Нет, - девушка упрямо качнула головой. – Никто никому ничего не должен. По такому раскладу и я не обязана тебя…любить, но так бывает, и в наим силах либо бороться, слепо идя по головам, либо просто жить, лелея это чувство внутри себя. – Да ты фаталист, - горько усмехнулся Локонте, отводя взгляд. – Может быть, - едва заметно пожала плечами Агата. – Я считаю, что это заранее было обречено на провал. Нет, я сейчас не решаю за двоих, я просто знаю…тебя. И знаю, как ты можешь любить, и то, что ты испытываешь ко мне – это самое большее, что я могу от тебя добиться. Большего мне и не нужно. Возможно, было нужно тогда, когда всё только появилось, но не сейчас, когда уже отболело. – Ну-у-у, теперь я чувствую себя таким придурком, который даже любить нормально не способен, - хмыкнул Микеле. – Ты вырываешь фразу из контекста, - недовольно поджала губы Агата. – Ты можешь любить, и я тебе про это сказала, но, увы, эта акция не распространяется на меня. Я никогда особо не верила в судьбу и предназначение, - Микеланджело на этих словах едва заметно растянул губы в улыбке, – но я не думаю, что в каком-то из вариантов будущего мы бы действительно смогли быть вместе. Ты всегда летал где-то там, - она подняла глаза к небу, – а я не тот якорь, который бы позволил тебе твёрдо стоять на земле и всегда быть уверенным: удержит. Тебе нужна другая точка опоры. И, может быть, я даже этому рада. Локонте в задумчивости перевёл взгляд на собственные ноги, обутые сегодня лишь в лёгкие сандалии, вопреки его привычке постоянно одеваться, как на Северный Полюс. Слова Агаты понемногу обретали смысл. – И что ты теперь будешь делать? – он оторвался от разглядывания собственных ступней и поднял взгляд на стоящую перед ним девушку. – Жить, - просто ответила та. – А что мне ещё делать? – А Вэнни? – Ну, он тоже не записывался в ряды самоубийц, так что… – Но ты дала ему шанс. – А ты дал нам благословение, - отбила подачу Агата, едва заметно ухмыляясь. – Даже не думал его забирать, - в тон ей ответил Микеле. – У тебя теперь есть якорь, - убеждённо сказала девушка. – Ты о чём? – Локонте ощутил, как по спине, от загривка до поясницы, пробежали холодные мурашки. – Это видно. Раньше ты чаще терял связь с реальностью, а сейчас словно ожил, словно…в этом мире у тебя появился кто-то, ради кого ты здесь, а не в своих творческих облачных замках. Я даже не уверена, что эти разговоры состоялись бы, если бы не эта перемена в тебе, - Агата смешливо прищурилась. – Не буду ничего спрашивать, я уже говорила, что ты расскажешь сам, когда захочешь, но просто знай, что…я рада за тебя. Микеланджело раскрыл рот, чтобы ответить, но слова буквально застряли в горле, не желая преобразовываться в какие-то адекватные звуки. Агата, тихо хмыкнув, подошла к нему и легко обняла, тут же отстраняясь и оставляя за собой едва уловимый аромат цветочных духов. Микеле даже не пошевелился, глядя на неё почти с восхищением. – Ты смотришь так, словно готов в мою честь воздвигнуть храм, - рассмеялась девушка, тормоша его за плечо. – Очнись, иначе мне придётся вызвать скорую, чтобы тебя оживили. Вдруг это шок или ещё что-то такое. – Это определённо шок, - чуть охрипшим голосом смог, наконец-то, произнести Микеле. – Вообще вся эта поездка для меня сплошной шок. Я только иногда из этого состояния выныриваю. – Ага, чтобы поесть, - весело фыркнула девушка. – Нет, как правило, чтобы не натыкаться на столбы, деревья, прохожих и прочие препятствия на своём пути, - расслабленно улыбнулся Микеле. – А то остался бы тут ещё на месяц с черепно-мозговой травмой и парой заковыристых переломов. – Не думаю, что это страшно, - лукаво сверкнула глазами Агата. – Думаю, все твои близкие были бы рады, если бы ты появлялся здесь чаще, чем раз или два в году. – А я не думаю, что их бы обрадовали обстоятельства моей задержки. – Ну, как говорится, в любви и на войне все средства хороши. – А у нас любовь или война? – Микеланджело прикусил нижнюю губу, чтобы сдержать смешок. – Любовная война, - подумав с минуту, ответила Агата и, подхватив его за локоть, потянула обратно к их компании. – Пойдём, иначе они прикончат всю еду раньше, чем мы закончим эти мирные переговоры. – Ну, хотя бы мирные. Вспоминая сейчас этот день, Микеле даже не мучился угрызениями совести, которая и без этого в последнее время была на удивление охоча до изнурительных монологов о морали. Прямо личная птица-мозгоклюйка. Была, конечно, ещё одна такая, предположительно находящаяся сейчас в кабинете главного редактора, но эту «птичку» Микеле мог заткнуть. По крайней мере, знал несколько действенных способов сделать это практически моментально. С совестью же было намного тяжелее договориться, потому что она затыкалась только в двух случаях: либо Локонте спал (и то это чудовище умудрялось делать ему мозг во снах), либо он делал так, как нужно было, и тогда совесть превращалась в довольного жизнью и условиями содержания кота и затыкалась до следующего косяка. Обычно период затишья был недолгим, но всё-таки. Откровенно говоря, Микеланджело понятия не имел, что ему делать и как себя вести, когда он вновь появится в издательстве и, возможно, столкнётся с Фло. Было понятно, что его поведение довело француза до точки кипения, а повышать градус было хорошо только во время отличной вечеринки, но никак не во время выяснения отношений. Поэтому единственное, в чём Локонте был уверен, – накал страстей и градус кипения нужно снижать. Даже если потом появится головная боль и дикое похмелье. Каким образом это сделать, пока оставалось загадкой, над решением которой Микеле ещё придётся подумать. Он дал себе слово держать себя в руках, но при воспоминании о том, каким Флоран был беззащитным и податливым, когда Микеле брал его, и каким он становился почти агрессивным и жадным, стоило им сменить расклад, по спине пробегала тягучая волна томного возбуждения, а в паху начинало приятно тянуть. Разумеется, кидаться на Мота он не станет. По крайней мере, не сразу. Но если тот даст ему повод, Микеланджело не был готов пообещать, что не сорвётся. Мысли лениво перекатывались в его голове, и Микеле конкретно ни на чём не останавливался, дабы не дать себе повода углубиться в то, о чём без второй стороны размышлять бессмысленно. Раз уж он втянул в это Мота, придётся выплывать из этого круговорота вместе, а за его пределами уже решать: есть ли в этом смысл или лучше всё вернуть на круги своя. Положа руку на сердце Микеланджело не хотел возвращать всё к тому, с чего начал. Сейчас, оглядываясь на самого себя в прошлом, он даже немного жалел этого человека. Он вспоминал липкое марево, почти лихорадку, охватывающую его в творческом порыве; видел себя со стороны – измождённого и держащегося на ногах из чистого упрямства; и честно не хотел туда возвращаться. Нет, оставлять своё творчество ради кого бы то ни было он не станет, но вот погружаться туда так, что потом трудно отделить реальность от написанного на бумаге, он не хотел. Чем чаще Локонте нырял в этот омут, тем глубже его утягивало в него, и тем сложнее становилось выбираться из практически удушливой темноты и тишины. Микеле даже не знал, что бы с ним сейчас было, если бы не беспокойство его сестры. Наверное, его бы ждала палата для буйных в психиатрической лечебнице. Из тягостных раздумий его вырвал мягкий голос, объявивший начало регистрации на его рейс. Микеланджело глубоко вдохнул, словно пытался запечатлеть в памяти каждый оттенок аромата в воздухе, и медленно выдохнул, поднимаясь. Мужчина закинул на плечо рюкзак, подхватил сумку с вещами и пошёл в сторону стойки регистрации. Пора было вернуться туда, откуда он сбежал. Теперь он точно знал, что это не было трусостью, но было нужно, чтобы понять и дать себе время подумать обо всём и успокоиться. Теперь он был спокоен.
Примечания:
[1] С итальянского: «хороший муж».
Следующая глава полностью на совести мистера Крама, а он товарищ крайне занятой, поэтому наберитесь терпения.
