Святой отец

      — Я не могу так больше, святой отец! Не могу, понимаете! — Святослав сидел на лавке прямо у алтаря сгорбившись, дрожа, как от холода, спрятав лицо в широких ладонях, пытаясь сдерживать всхлипы. С виду — молодой мужчина, а на деле мальчишка, потерявший всю семью в пожаре. Два дня назад случилось всё, сухим летом изба вспыхнула, как спичка. А ночью пока сообразили, пока проснулись… Подъеденные древоточцем балки рухнули почти сразу. Там уж соседние дома стали водой поливать, чтобы пожар не перекинулся. — Кошмары пришли. Только лягу на кровать, закрою глаза — и сразу лицо матери вижу, в огне вся. И Алиска ко мне руки из окна тянет, а я знаю, что не успею добежать — крыша уже трещит и падает. Небеса, лучше бы я тогда с ними остался, не ходил никуда. Не помог бы — так хоть вместе сгинули бы. Я спать не могу, всё чудится что-то. Уже и Гришаки привыкли, что ночами по дому хожу. Тётка всё уложить меня пыталась, а потом махнула рукой. А ещё лицо. Мужское лицо, знаете. Вспыхнет перед глазами — и тут же мать опять смотрит на меня. Шепчет что-то, а я не слышу.       Смотрю я на парня, и поднимается странное недоверие к этой истории. Ну ничего, с этим разберусь, Святослава бы успокоить. Мягко провожу рукой по подрагивающему плечу. Иду за алтарь, к шкафчику, достаю оттуда кубок, наполняю вином и шепчу слова молитвы над ним.       Господи, милосердный и справедливый, дай своему сыну покой и забери боль.       Подхожу к парню, присаживаюсь на корточки перед ним, отнимаю его руки от лица и протягиваю кубок:       — Выпей, сын мой. Боль от утраты надо пережить, и она останется в твоём сердце светлой памятью о родных. Не скорби о них, они попали в лучший мир. А с кошмарами твоими мы справимся. Помолись, твоя семья тебя услышит.       Я отошёл в сторону. Парень задумчиво смотрел на кубок у себя в руках. Сделал глоток, подождал немного и выпил до конца. Да так и остался сидеть, задумчиво вертя в руках кубок и глядя на алтарь. Подумав, я вышел из храма, оставляя Святослава одного. Ему это нужно.       У меня тем временем созрел план действий. Во-первых, надо помочь парню с кошмарами, и я уже знаю, к кому обратиться. Во-вторых, надо сходить на пепелище дома и удостоверится, что… Что всё в порядке, в общем. Я не хотел заглядывать в будущее.       У дома кузнеца росли прекрасные цветы — Марийка расстаралась. И может, они не были самыми красивыми, но самыми ухоженными — да, пожалуй. И самыми полезными: я успел приметить кое-какие лечебные травы из всего разнообразия. От кур цветы спасала невысокая оградка. Я постучал в двери, окованные причудливыми узорами, и зашёл в сени, вытер ноги о половик и прошёл в помещение. Светлая комната с печкой слева, на которой пригрелся огромный серый кот, едва глянувший на меня. Слева, у окна, стояла Марийка. Она на столе разбирала высушенные травы. Какие-то просто откладывала в сторону в разные «букеты», какие-то складывала в мешочки, а некоторые сразу в небольшие кастрюльки или ступку.       — Здравствуй, отец Александр.       — Здравствуй, Мария.       Девушка приветливо улыбнулась и, не откладывая своей работы, сказала:       — А отца нет, он к реке пошёл, к мосткам.       — Я не к нему. Мне нужно… Какое-нибудь средство для хорошего сна и покоя. Сможешь сделать?       — Смогу. А что-то случилось? У вас кошмары или бессонница? Да вы не стойте, садитесь, — обеспокоенно спросила Марийка, кивнув на лаву, и, как я заметил, сразу отложила травы, которые были в руках, и начала выбирать из букетиков другие.       — Не у меня, нет, — я сел, куда предложили. Кот на печке потянулся и мягко спрыгнул, подошёл ко мне. Шумно обнюхал ноги и запрыгнул на лавку, потом перебрался ко мне на колени. — У Святослава кошмары.       — Бедный парень. Никого из семьи не осталось.       — А тётка? — я припомнил, что Святослав живёт теперь у Гришаков, и хозяйку он назвал тётей.       — Авдотья, что ли? Так она ему не родная, просто подруга его матери. И всё-таки какое горе. Целая семья. Они и так без отца два года уж как жили.       Я задумчиво наблюдал за работой девушки, как она складно и быстро выбрала нужные травы, бросила их в котелок, пошла к печи, откуда послышался треск поленьев и плеск воды… Вспоминал сгоревшую семью, за которую молил у Бога каждый день: застенчивую хозяйку того дома Орсану, Алиску — их дочь. Орсану я знал не слишком хорошо, женщина была совсем домашней, редко выходила на общие собрания, а если и встречалась там — сидела тихо, скромно. Помнил я хорошо Алиску — белокурую девчушку лет десяти. Она часто забегала в храм помолиться за семью и соседей, приносила букеты полевых цветов к алтарю. У меня для неё всегда было какое-нибудь угощение.       За стенкой послышался топот, в дом вошёл Павел.       — Привет, Марийка. У нас гости? Доброго дня, брат Александр.       — И тебе не хворать, Павел.       Пашка шумно выдохнул, скинул с плеча суму с чем-то тяжёлым и, судя по звонкому звяку о пол, металлическим.       — Так что же ты на стол не накрываешь, хозяйка? Гость сидит грустный, а ты не веселишь.       Я покачал головой.       — Не стоит, Мария за работой, да и я по делу. Сам-то откуда вернулся?       — На мельницу сходил, Ванька просил детали кое-какие посмотреть и починить. Что я успел увидеть, так там много перековывать придётся. Мимо церкви шёл, так там Святослав сидит. К тебе, может, малец пришёл, а ты тут?       — Да нет, я его там и оставил. На кошмары парень жаловался, вот я и пришёл к Марии.       — А я уже закончила. Значит так: отвару дать остыть и отцедить. Травы можно выбросить, толку с них уже никакого. Выпить перед сном половину. На следующий день — оставшееся. Должно помочь. Чуть что — приходите снова.       — Спасибо, Мария.       Я встал, чуть поклонился и взял кувшин.       — Брат Александр! — окликнул меня уже на пороге Пашка. — Я видел, ты на латыни читал как-то книгу.       — На древней латыни. Но и простую знаю, а что?       — В той бабкиной книге про растения есть главы на латыни. Может, если время будет, глянешь?       — Будет. Заходи вечером, посмотрим, что там у тебя, — кивнул я и вышел.       Вечерело. Природа же будто скорбела вместе с деревней. Сначала потускнело солнце, прикрываясь белёсыми обрывками облаков. Потом стих ветер, как-то незаметно умолкли и птицы. Небо медленно заволокло серыми тучами, а пока я дошёл к храму, и вовсе начало моросить. Святослав сидел всё там же, только кубок поставил рядом на лаве. Сгорбленная фигура вызывала невольную жалость, которую допускать было нельзя. Он сильный.       — Святослав. Возвращайся-ка ты, — небрежное «домой» я не сказал. Подошёл ближе. — Возьми отвар, Мария приготовила тебе. Отцедишь от трав и выпьешь половину на ночь. Должно помочь. Иди, пока дождь не начался. Святослав медленно встал, взял кувшин и кивнул.       — Спасибо, святой отец.       Я перекрестил его и направил к выходу. Только бы действительно успел дойти до дома не промокнув. А мне ещё на пепелище идти. Проследив, как скрывается за поворотом фигура парня, развернулся и пошёл к своим комнатам. На самом деле, гордо называть эти помещения «комнатами» не стоило — всего-то небольшая келья с маленьким окном прямо под потолком и — невиданная роскошь! — камином с дымоходом на улицу, шкафы с книгами предыдущего хозяина тут же; за тёмной серой дверью спальня (узкая жёсткая лавка и сундук для вещей) да кладовка, куда я скинул все вещи, которые имел с собой приехавши. Печь стояла в небольшой комнатке вроде кухни с другой стороны храма. На одной лошади поклажи, кроме седока, много не увезёшь, но и брать-то с собой кроме оружия и походного одеяла было тогда нечего. Помню, как сидел у костра, замотав окоченевшие ноги в это самое одеяло, и ножом соскабливал мясо с костей запечённого зайца. В эту деревню я приехал ночью, злой, с порванной озверевшим от голода упырём рукой и мечтающий только о горячем ужине да тёплой постели. Тускло блестящие серебряки селяне не взяли, а вот лошадь, когда я решил остаться, за уплату приняли.       В кладовке, накрытая плотной тканью, уже успевшей собрать пыль, лежала сумка. Тёмная кожа, серебряные заклёпки, выгравированный крест. Внутри — немного нестандартный набор экзорциста. Пожалуй, это то, что мне сейчас и нужно.       За стенами храма собрался уже настоящий дождь. Сначала совсем потемнело, притихло, а потом вода рухнула стеной холода. Я только поправил полу плаща. Всё равно идти нужно.       Дорожку до нужной хаты разбило тяжёлыми каплями, под ногами хлюпала грязь, сапоги тут же промокли насквозь, а вода оглушительно лупила по капюшону. Ну её к чёрту, такую погодку. Вдвойне обидней будет, если в разрушенном доме ещё и не окажется ничего и никого. Я в это, впрочем, не верил от слова совсем: на Святославе был виден тёмный отпечаток «злых» сил. Либо парень увлекался чёрной магией, либо кто-то увлекался им самим.       Сгоревший дом поражал своей беспомощностью. До пожара аккуратная одноэтажная хатка всегда навевала отсутствующие у меня воспоминания о счастливом детстве, горячих оладьях, заботливо приготовленный мамой на завтрак… Сейчас пустые проёмы окон смотрели укоризненно и печально. От целого дома остались только западный угол стен, каменное крыльцо и кирпичная печь. Дождь отчего-то сажу не смывал. Горелые доски пола противно и опасно заскрипели под ногами. Справа на периферии зрения мелькнула тень. Значит, не ошибся. Выбрать место для священнодействия достаточно тяжело: тут дождь налил целую лужу, здесь пол провалился в склеп, а тут и вовсе мусор какой-то набросан, рядом потолочная балка рухнула. Подобравшись кое-как к уцелевшим стенам и куску крыши над ними, закрывающим от воды и — в небе быстро мелькнул свет — начинающейся грозы, можно, наконец начинать.       Торопливости моё дело не терпит, замешательство и медлительность может стоить жизни. В сумке всё необходимое. Рука привычно рисует почти идеальный круг. Мел немного отсырел и мягко крошится. Придирчиво осмотреть свою работу и выправить одну линию. Взять в руки молитвенник, но даже не открыть его — я знаю всё наизусть. Тихий шёпот перекрывает все звуки. Так всегда, может от того, что в словах сила Господа, может от того, что я в такие моменты слышу только себя. «Сначала нужно узнать, с чем имеешь дело», — всегда говорили нам старшие. Поэтому сначала стоит сделать универсальную ловушку и поймать тварь. А потом уже разбираться — можешь ты что-то сделать или нет. С последними словами молитвы шагах в пяти от меня появилась фигура. Размытая, но явно женская. Длинные белокурые пряди на открытых плечах, белое платье, опоясанное широкой лентой. Фигура так гротескно смотрелась на фоне обугленных стен, чёрного, затянутого тучами неба… Женщина подобрала полу платья, будто боясь испачкать, обнажив босые ноги, и медленно направилась ко мне. Задумчиво остановилась у границы ловушки, спокойно вошла в неё и так же легко вышла из неё, будто и не было мела полу, будто не читал я только что защитных молитв. Фигура остановилась так близко от меня, что я смог разглядеть на белом лице веснушки. В глазах плескался огонь гневной, холодной ярости.       — Я убью его. И, знаешь, мне помогут.       Фигура качнулась назад и вдруг метнулась вперёд — сквозь меня, оставляя задыхаться от холода, хватаясь за грудь и оседая на грязный пол. Отчётливо запахло гарью. В небе громыхало всё чаще, вода лилась и лилась, я сидел, пачкая штаны в меле.       Домой я возвращался как-то бездумно. Машинально собрал вещи, затёр ловушку и залил святой водой. Под дождь вышел, даже не подумав накинуть капюшон на голову. Дурак! Наивный дурак. Думал, приехал в тихое место. Думал, последнюю верженицу ещё в том веке на костре сожгли. Жил рядом с ней почти год — и не узнал, не заметил в милой женщине злобного духа. Радовало одно. Я знал, как уничтожить эту тварь. Нужно лишь сделать это до того, как она убьёт первого человека — потом уж она становится в разы сильнее, могущественнее. Злее.       А в церкви меня уже ждал Пашка. Он зажёг свечи, и в их неверном пляшущем свете его лицо показалось мне странным, пугающим. Впрочем, он повернулся на звук, и наваждение сгинуло.       — Я уж думал, ты не дойдёшь.       — Ну мне в любом случае надо где-то ночевать, — я с отвращением скинул мокрый плащ на лавку, под неё же полетели сапоги. Один завалился на бок. Из голенища струйкой потекла грязная вода. Я, грузно шлёпая босыми ногами по половицам, прошёл до кельи, чтобы переодеться. Мокрая ткань неприятно прилипала, и я с удивлением поймал себя на мысли, что хотел бы сейчас сидеть перед камином с бутылью хорошего рома, а не думать о проклятой верженице. Ужас. Постарел, размяк, одомашнился у селян.       У Павла из рук я забрал старую тетрадь с желтоватыми хрусткими листами, всю исписанную мелким почерком, с подробными рисунками — результат многолетнего труда и вековых знаний. Последние страницы написаны были уже по-другому, видимо кузнец с дочерью дополняли что-то сами. В середине я действительно нашёл несколько страниц, заполненных латынью. С первого же взгляда стало понятно — речь идёт не об очередном виде какой-нибудь полезной травы.       — У нас-то в деревне нет людей, кто разговаривал бы на латыни. Да и проезжих я таких не встречал. Ну что, сможешь помочь?       Я заторможенно кивнул.       — Знаешь, Пашка. Это сказка. Мне её отец Лидий рассказывал. Давно-давно. Я её очень не любил, потому что она о девчонке. Это потом я уже понял, что это не самое важное, — я пробежался взглядом до конца страницы и кивнул себе — да, это точно она. Я закрыл тетрадь и отдал её хозяину. Кузнец присел смотрел на меня внимательно, выжидающе. Я сел на лавку.       — Когда-то давным-давно появился в нашем мире волк. Он был больше, сильнее, краше других. Умнее. Его называли чудовищем, хоть он никого не трогал. Он скитался по этому миру долго, пока не нашёл друга. Обычная девочка. С того времени — они всегда вместе. Волк охранял её, берёг, грел и молчаливой тенью ходил следом. Она не боялась гулять ночью, всегда знала, что он рядом, а когда поняла, что селяне боятся её — ушла со своим волком в лес. Они жили вместе, пока девчонка росла, взрослела, старела. Весчане ближайших деревень, хоть и боялись, приходили к ней, — она была знахаркой, каких свет не видывал. Когда она умерла, волк был всё тот же — огромный мохнатый зверь с серебряной шерстью. Говорят, он ходит по этому миру, ждёт, пока его друг вновь родится, чтобы найти и забрать с собой в лес. Волк не может без своего друга. А ребёнок не будет счастлив, пока не встретит своего волка.       Я покачал головой.       — Не знаю, почему эта сказка в твоей книге. Тем более не знаю, зачем она на латыни. В некоторый версиях волк — не волк, а медведь или вовсе оборотень. Но смысл всегда один.       — Спасибо, Александр, — Пашка выглядел непривычно задумчивым. Он, кажется, не осознавая пошёл к двери, но я его окликнул:       — Пережди дождь.       — Всю ночь лить будет, — он остановился на пороге.       — Оставайся. Напою горячим вином, уложу спать. Не ходи никуда, нехорошее сейчас время.       Павел кивнул и не стал ничего спрашивать. Выпил со мной, ушёл спать на мою кровать.       А я за ночь спалил едва не половину свечей, но так и не уснул, напряжённо заглядывая в окна — там одиноко скиталась под дождём светлая тень.