Бумажный самолётик

— Иди ко мне, иди ко мне! Смотри, тут есть твои любимые герои! С мечами и щитами! — как часто он любил лепетать что-то подобное, сидя на измятом и уютном кресле. Ссутулившись, немного наклонившись вбок, он вытягивал от трепетания голову вперёд, чтобы, как ему казалось, его слышали лучше. Я застывал, не в силах сказать что-либо или отвести взгляд от деда. Он был таким старым, хрупким и пыльным, какими не были даже наши фигурки самолётов на стеклянных полках в гостиной. А странно, ведь фигурки были неподвижны, а дед шевелился и иногда даже вставал. Он мог пустить в глаза такой пыли особо острой фразой из его молодости, что приходилось щуриться, а я проводил с дедом много времени. Мои друзья даже не догадывались, откуда я знаю так много, и почему мои знания были слегка законсервированы. Дед не жалел впечатлений для историй. И однажды он рассказал мне, что я встречу человека, который перевернёт мою жизнь на 360 градусов. На что я сострил: «Знаешь, люди не самолёты, людям не под силу такие крутые виражи». Он улыбнулся уголками губ, потёр морщинистой ладонью щёку и облокотился на локотник кресла с такой лёгкостью, словно сошлись два фрагмента пазла. «Не хочешь верить — твоё дело, но настанет час, и тебе придётся». Я поверил ему намного позже, тогда, когда разговоры с дедом остались глубоко в воспоминаниях вместе с образом дома и запахом чего-то родного, чего мне так не хватает. *** Всё, а я действительно имею в виду всё, началось в Сеуле. В городе, где прохожим нет дела до других, где оскорбления льются холодным осенним дождём за ваш шиворот, где вы тонете в грязи, как скот, за которым не убирают, и где по горло ненормальных, срывающих зло на окружающих. Как вам такой Сеул? А я представлял себе его другим. Шумным, многолюдным и современным. А он оказался оглушающим и удушающим монстром. Я был готов ко всему: отец и мать совершили краткий экскурс в моё будущее, если я не смогу отучиться и найти работу. Я был готов ко всему с первого дня в Сеуле. А ещё со мной был брат, брат-близнец, с таким же озером страха на дне тёмных глаз в день нашего переезда. Мы были друг у друга, но этого оказалось мало. Мы жили на съёмной квартире, которую оплачивали родители, на этом собственно и заканчивалось подогревание семьёй. Мы с братом знали, что большой город — это большой рой, в котором каждому нужно работать, чтобы выжить, и мы были вынуждены найти работу. Нам представлялось это забавным — играть во взрослых людей, зарабатывать себе на еду и не зависеть ни от кого. Но в глубине души мы понимали, что цель, стоявшая перед нами, во многом превосходила наши возможности. Когда я был уволен с очередной-заедающей-скучной-бессмысленной работы в супермаркете, подвернулась одна хорошая вакансия. Газетка с предложением и номером предстала передо мной, словно посланная самой судьбой в нужный момент, и я немедля связался с работодателем по телефону. Знаете, кем я устроился? Не поверите, даже я сам не поверил бы! Репетитором-няней-преподавателем по «это делай так, это делай сяк». Мне было неловко называть себя учителем, поэтому я изощрялся. То образование, которое я получил в родном городе, и уроки этикета оказались очень полезными на самом деле. Предполагалось, что их семья в скором времени переедет за границу на ПМЖ. Для дальнейшей жизни им и нужен английский язык, кое-какой этикет и вдобавок более точные знания нудных предметов, на которые мальчик поставил свой скейт. В прямом смысле слова. Наша первая встреча состоялась зимой. Он сидел за кухонным столом, когда я вошёл в их дом в сопровождении мамаши, усердно твердившей, что их стремление изучить английский язык очень велико, ведь как без английского-то? Куда без языка-то? Никуда в этом мире, никуда, совершенно! Она была нудной, и я отвлёкся. Кухня излучала уют и согревала всем своим видом: чашки, стоявшие на столе в хаотичном порядке, кастрюля с едой на плите, готовая вот-вот закипеть, цветы в вазе, слегка подвявшие, но всё ещё источающие тонкий аромат. Оценив обстановку одним общим взором, я мог сказать, что семья, живущая в этом доме, будет процветать, независимо от того, где они будут жить через год, два или три. Голос хозяйки вернул меня из размышлений. — Деньги будут переводиться на вашу карту, исходя из тарифа, который мы с вами составили. На выходных, если вас устроит, вы можете приходить утром, верно, мистер Бан Ёнгук? Я кивнул, представляя свою компанию субботним утром: учебник со слегка устаревшими фразами и никому не нужными модальными глаголами, кружка растворимого кофе, на дне которого осадком ляжет сахар, и подросток, с которым я расстанусь через несколько месяцев занятий. Как же я ошибался. — Вы можете познакомиться с Чжунхоном, Бан Ёнгук. — Настоятельно, но в тоже время мягко прозвучала просьба. Руки мамаши были вежливо собраны в районе солнечного сплетения, и я подумал, что она волнуется о первом впечатлении. Я увидел перед собой не то ребёнка, не то парня с серьёзными глазами, наблюдавшими за всей ситуацией с большой настороженностью. Он не улыбался, но и не был расстроен, очевидно, что всё это время он просто слушал наш разговор. Перед ним стояли столовые приборы во главе с главным блюдом — обедом, как я понял по запаху, но он не ел. Услышав тихий шум, отдававший куда-то в детство, я опустил взгляд на пол и наткнулся на скейт, по которому беспокойно елозил подросток, двигая одними ступнями: туда-сюда, туда-сюда, но при этом абсолютно спокойно сидя на стуле. Я улыбнулся и решил, что чем раньше начну, тем быстрее освобожусь. — Привет. Как ты понял, меня зовут Бан Ёнгук. Я студент Сеульского университета, живу в Сеуле совсем ничего и надеюсь, что мы с тобой хотя бы немного подружимся. Он смотрел на меня какое-то время, и мне показалось, что в его глазах плясали маленькие черти, готовившие мою расправу. Затем он встал и протянул мне руку, которую я незамедлительно пожал. Мамаша улыбнулась, и я начал сочувствовать сам себе. Чжунхон был ростом практически с меня, и я уже не ощущал себя преподавателем. *** Мы были в Сеуле уже около двух месяцев, когда нам показалось, что ход жизни улёгся. Нам стало легче много учиться и работать, оставляя на сон короткий кусочек суток. Мы почувствовали, что оседлали коня, который поначалу даже не позволял надеть сбрую. На учёбе всё шло гладко: если я говорю гладко, значит, нас не готовили к отчислению. Ённам учился на преподавателя математики и физики, а я изучал корейскую и зарубежную литературу. Специальность была интересной лишь иногда, в те редкие деньки, когда настроение позволяло углубиться в нужную тему, и не пыталось послать весь научный материал далеко и подальше. Мой брат был ещё тот разгульный кот, которого я называл Rolling Stone Bang, он иногда приползал домой, словно валерьянки нализавшись. От него разило так, будто его окунали в банку, а потом и встряхивали для верности, чтобы закрепилось. Однажды он дополз до дома в компании симпатичной девушки, что пыталась сохранять достоинство, но всё же поддерживала Ённама для равновесия. Она оказалась весьма разумной и предложила выпить чаю, чтобы согреться и объяснить всю ситуацию. Эта девушка лепетала так, что я еле поспевал за ходом её мыслей. Это было поразительно, и я начинал улыбаться глупой улыбкой. Она сжимала в руках фарфоровую кружку с зелёным чаем, а я с неприкрытым интересом слушал всё, что она говорила. Она училась вместе с братом, но только сегодня заметила его, к сожалению или к счастью — не уточнила. Она говорила с каким-то особым жаром, объясняя, что Ённам не особо хороший собеседник, который говорит лишь на сопромате. Я не стал спорить с правдой, с тем, что он слегка перебрал, но всю дорогу уверял её в полной трезвости и контроле над ситуацией. Я был бы дураком, если бы не взял её номер, пообещав, что позвоню утром и скажу, жив ли мой брат. И я сделал это следующим утром. Я пустил всё на самотёк в тот момент, когда просто представил, насколько мягки её волосы и нежны щёки. Если бы я только мог знать, что её образ дорог не только мне. На занятия к Чжунхону я приходил с особенно лёгким сердцем и пустой головой. На улице была весна, пробиравшаяся в дома солнечными лучиками через каждое окно. И я чувствовал, что она добралась до меня. Мы занимались на кухне за большим и светлым гранитным столом, что вмещал несколько учебников и тетрадей, а иногда и кое-какую еду. Он внимательно слушал, глядя на меня, а затем, если всё понимал, просто кивал несколько раз. А если нет, то хмурился. Я объяснял заново, стараясь говорить проще, или рисовал схемы цветными маркерами. Чжунхон рассматривал их, бегая темными глазами-бусинками, и произносил многозначное: «А-а-а…». Мамаша иногда наблюдала за занятиями и, спустя несколько минут, одобрительно хмыкала, видимо, довольная тем, что сын получает нужные знания. Чжунхону никогда не нравилось, что мать смотрит. Он зажимался, втягивая шею и сжимая губы, начинал делать ошибки в тестах и зачёркивать целые листы с заданиями. Он напоминал мне маленького и капризного ребёнка, который не может заполучить желаемое: внимание матери. Обычно его молчание напрягало меня, но я понимал, что двери к доверию будут ещё долго закрыты, и чтобы подобраться хотя бы к замку, мне нужно приложить много усилий. *** Мой любимый дед, что прививал в детстве трепетное отношение к книгам и рассматривал этот мир, как одну большую трагикомедию, скончался до того, как успело начаться лето. Его розовевшие от тепла щёки и такая жесткая, почти бумажная панамка, натянутая как можно ниже, так, что на затылке открывалась плешь, больше не будут мелькать на заднем дворе дома, свидетельствуя о наступлении лета. Его длинные, местами спутанные истории всегда сопровождались тяжелыми вздохами уже немолодой души, долгими взглядами, направленными куда-то в сторону в поисках забытых нюансов, в попытке почувствовать момент ещё сильнее. И я не знаю, удавалось ли ему это. Он с небольшой частотой зависал на долгие секунды, становясь неподвижным, дыша медленно, и лишь моргание полуприкрытых от старости глаз говорило о том, что сейчас он продолжит разговор. Одним из немногих подарков от деда является его аудиокнига, которая была записана ещё в двухтысячных и подарена мне на День Рождения. Не знаю, специально ли мой дед записал «Таинственный остров» Жюля Верна или же это было спасением от скуки для его истосковавшейся по литературным заморочкам души; но всегда переключая на своём плеере аудиофайлы с главами, я не забываю сказать ему за это: «Спасибо». Сегодня к Чжунхону я ехал на метро. Я начинал чувствовать ответственность перед его матерью, так как было проведено восемь занятий английского языка, а я ещё не слышал ни одного слова из его уст. С тестами он справляется легко, ставя артикли и глаголы в пропущенные места даже не задумываясь, и я бы, наверное, засомневался в моей необходимости этому ребёнку, если бы он щёлкал как орешки изложения и диктанты. Но с ними была беда. Буквы, будто бы волшебным образом менялись местами на бумаге, покрытой его прерывистом почерком, а слова превращались в черные кляксы, порой перечирканные по несколько раз. Я недоумевал, как он может допускать подобные ошибки и одновременно с этим хорошо знать грамматику. Можно сказать, что в тот день во мне проснулось чутьё преподавателя, которое мне прививали в университете. — Миссис Чхве, здравствуйте. Я бы хотел уточнить один нюанс, мы можем поговорить наедине? — Я говорил быстро, и мамаша насторожилась. В её взгляде промелькнуло сомнение, прежде чем она качнула головой, и мы отошли в гостиную, где смогли остаться одни. — Слушаю вас, Мистер Бан Ёнгук. — В самый первый день нашей встречи вы обошли стороной причину молчания Чжунхона. Теперь же мне необходимо знать это. — Мамаша изменилась в лице, словно её кольнули по больному, но даже если так ничем, кроме напряженно сжатых губ и опущенных дрожащих век, она не выдала себя. Я не сводил взгляда с её рук, которыми она крепко обнимала себя, защищаясь. — Позвольте узнать, почему же это заинтересовало вас только сейчас? — Этот вопрос застал меня врасплох. Первичный запал спал и на смену ему подошло сомнение, окутавшее мои мысли. Вероятно, она заметила мою растерянность и посчитала должным опередить меня, сказав то, что, по её мнению, я не мог сказать: — Вы считаете это проблемой? Хотите отказаться от работы? — И я ответил сразу же. — Я не отказываюсь от занятий, лишь хочу сказать: Чжунхон отлично знает грамматику, но на слух не воспринимает слова. Я ни в коем случае не хочу упрекнуть в этом вас, но, может быть, его замкнутость связана с чем-то? Я хочу помочь ему, но, к сожалению, это невозможно до тех пор, пока я не знаю, что происходит с ним. — Я ответил, и она еле сдержала усмешку. — И что вы сделаете после того как узнаете? Вы даже не дипломированный специалист, Бан Ёнгук. Что вы хотите на самом деле? Чтобы я платила вам больше за работу с «особенным» ребёнком, таким как мой сын? — Её непоколебимый взгляд и крепко сведенные на груди руки выдавали все настоящие чувства. — Почему-то вас устроило отсутствие образования в тот день, когда мы заключили договор. И я не лезу в вашу жизнь, я хочу знать, как преподаватель, что произошло с вашим сыном. Что именно мешает ему развиваться должным образом? — Меня бросало то в жар, то в холод, развязывая язык абсолютно худшим образом. — Вы считаете, что мой сын не развивается должным образом?! Вот что вы скрывали в своих мыслях, когда произносили «замкнутость» и «молчание» ?! — Я видел, что на дне её глаз притаился огонёк надежды, ожидавший, что я скажу: «Нет». Но я не смог спасти ситуацию, пустив всё на самотёк в очередной раз, и просто промолчал. — Я скажу вам, мистер Бан Ёнгук, скажу, что не каждый может понять чужую боль. И мой сын, заплатил слишком высокую цену за то, чтобы понять. — Мамаша покрутила кольцо на безымянном пальце, затем её лицо озарило подобие улыбки, и она вышла.

«Я всё слышал.»

Когда Чжунхон подсунул мне блокнот с этими словами, мой язык будто окаменел, а сердце стало шалить, словно мне восемьдесят. — И что ты хочешь?

«Всё ещё интересно?»

— Вопросом на вопрос не отвечают.

«Это бумага, здесь нет правил.»

— Ты не хочешь нажаловаться матери? Не хочешь сплавить куда подальше преподавателя, который полез дальше учебника?

«Ты напоминаешь мне отца, с которым мы не виделись год.»

— Почему год? Что-то случилось?

«Его застрелили год назад. И мать не хочет снимать кольцо, потому что оно напоминает ей об отце.»

Он задумался о чём-то после того как пододвинул блокнот ближе, и я мог слышать шум с улицы из приоткрытого окна. Когда я посмотрел на Чжунхона, то нашёл на месте его привычно тихого и спокойного силуэта, маленький и потопленный бумажный кораблик, выпущенный на воду, но так и не сумевший достичь берега. Он плакал. По его щекам спускались тонкие прозрачные струйки. Когда я обнял его, то почувствовал, что он делится со мной той болью, которая жила в нём всё это время. Она сопровождала его и ставила преграды на пути этого ребёнка, что крепко обнимал меня в ответ и наконец позволил приблизиться к получению доверия. По пути домой я не мог представить себе, каково это – потерять близкого человека, но этот город в последствии сделал мне одолжение, и я понял, какую цену мы платим за случайные события. *** Номер Ёнли я набирал с небольшой периодичностью. Ёнли – та самая девушка, что позаботилась о моём брате после весёлой студенческой вечеринки. Мы нашли несколько общих тем, на которые могли беззаботно рассуждать, давая волю мыслям и словам, находясь в каком-нибудь небольшом и беспричинно популярном кафе в конце улицы. Она действительно мне нравилась, и не только внешне, но и её мышление и характер соответствовали критериям. В её обществе я чувствовал себя свободно, так как бывает, когда знаешь кого-то очень долго и показываешь этому человеку себя настоящего. Время, которое мы провели вместе равнялось лишь нескольким календарным неделям, а я уже считал её той, о ком говорил мой дед. Тем самым человеком, что изменит мою жизнь. Тогда мне казалось, что какое-то время мы ещё будем общаться в качестве друзей, затем случайным образом наши чувства нахлынут и мы не сможем больше сдерживать их, начиная историю наших отношений с определённо глупого и романтичного поступка. Вскоре мы поймём, что наши отношения требуют нового качественного этапа и дальше всё по схеме. Но ничего из этого не случилось, потому что это была бы непозволительно идеальная реальность. *** Шёл дождь, тревожно ударяясь каплями о крыши домов, смотрящих в глубину серого и бледного неба. Сеул выглядел так, словно на него напала хандра по всем тем людям, что были убиты за ночь. Чжунхон ждал меня в своей комнате, изменяя привычной традиции: заниматься на кухне; я лишь пожал плечами, обходя пустующую и мрачноватую комнату, которой Чжунхон всегда придавал завершённую деталь, и направился к нему. Центром комнаты стал именно подросток, укутанный в одежду с головы до пят и сидящий на середине кровати с ноутбуком в руках. Как только он заметил моё присутствие, то немедленно переключил своё внимание на меня. — Привет. — его хрипловатый и неуверенный голос впервые дошёл до моих ушей. — Привет, — я попытался ответить небрежно, как если бы то, что он заговорил со мной не имело бы никакого значения. — Так ты говоришь только с привилегированными людьми? Кажется, я теперь один из них. — Я продолжил говорить легко и быстро, потому что наступление давало мне некую уверенность. Он отрицательно качнул головой. Видимо, моё настроение не воспроизвело нужного эффекта, и я решил вести себя как обычно. Всё занятие он балансировал на грани. Его губы то приоткрывались в задушенной на корню попытке сказать что-то, то крепко сжимались, повинуясь внутренней команде - заткнуться. Я хотел спросить, что его беспокоит, но меня прервал звонок. Я не стал выходить и говорил прямо в комнате, надеясь, что Чжунхону это никак не помешает. На той стороне трубки была Ёнли, её ровный и уверенный голос, которым она доносила до меня своё желание встретиться и серьёзно поговорить, вводил меня в состояние безысходности. Я не смог бы отказать, даже заранее зная исход разговора. По инерции повернувшись лицом к Чжунхону я застал пренеприятную картину. Мальчик, сидя за столом, был увлечён разглядыванием своей рукой с синим и фиолетовым отливом, будучи совершенно уверенным, что я не вижу. Он спокойно проводил пальцами по синякам достаточно непонятной формы, но с явно очевидным происхождением. — Откуда? Откуда у тебя синяки? — Я немедля направился к нему, а он, заметив моё движение к нему, сразу же опустил рукав толстовки. — Это была твоя девушка? — Он смотрел на меня, как ребёнок смотрит на Деда Мороза. — Что? — Я был возмущён и даже не пытался скрыть это. — По телефону. — А Чжунхон стоял на своём. — Откуда у тебя синяки? Я спросил первый. — Это была попытка играть по его правилам, но он молчал, не собираясь даже перевести взгляд в сторону, словно преподаватель, который ждёт ответа на самый элементарный вопрос. Тогда я решил блефовать и направился к выходу из его комнаты, но стоило мне сделать два шага, как он не выдержал: — Стой. — Мне почудилось, что на его лице застыло выражение отчаяния, но спустя пару мгновений он опомнился, и безразличие взяло верх на его бледноватом овале. — Время. И я понял, что он имел в виду. До конца занятия я должен быть здесь, я должен быть тем, кто слушается. Мне стало так горько от того, что именно этот ребёнок вернул мне чувство реальности. — Да, это была моя девушка. — Я ответил на его вопрос, сохраняя слоновье спокойствие. — Твоя очередь. Он молчал, смакуя ожидание, которое заставляло меня нервничать. Его избили? Кто? Зачем? Когда? Равновесие, что формировалось в моём мышлении касательно Чжунхона, пошатнулось и больше никогда не смогло вернуться в прежнее состояние. — Ну, ты скажешь? — И его ответом послужил отрицательный кивок головы. — Я могу просто уйти и сообщить полиции о побоях. Мм, так ведь? — Чжунхон замер. — Я могу спросить у твоей мамы, в конце концов… — Не надо. Не надо. — Мне показалось, что его мир раскололся и он был свидетелем каждой секунды того крушения. — Меня не били. — А что тогда? Ты упал с лестницы? — Мне стало смешно, когда он закивал. — Или ты говоришь, кто это сделал или я иду разбираться с твоей матерью. Считаю до трёх. Раз… Два… Тр… — Она. — Кто она? — Она. Я присел на корточки рядом с Чжунхоном и, приподняв рукав толстовки, был встречен темными отметинами на руках этого подростка, оставленными крепкой хваткой чужих пальцев. На другой руке было тоже самое. На шее не оказалось никаких отметин. Лезть куда-то ещё я не осмелился. — Мать? Его взгляд был окутан пустотой, а мутный налёт страха отпечатался на глазах, растерявших всю детскую безмятежность. — Не говори никому. Не говори. — Почему? — Пожалуйста. Пожалуйста, не делай хуже. — Он вцепился в мою руку, силясь убедить меня поступить так, как просит он. — Хорошо, я не скажу никому, но, если это повторится, ты знаешь, что я предприму. Когда я собирался уходить, то обнаружил плеер на дне кармана моего пальто. Что-то необъяснимое потянуло меня вернуться в комнату Чжунхона и отдать ему плеер с записью дедушкина «Таинственного острова». Он молча принял его, сжимая между пальцев, что не могло не радовать меня.